• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Мистика
Форма: Рассказ

Был я устал и одинок. Основной текст

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
   
   
   - Дверью не стучите.
   О'Мэлли вышел на крыльцо, всей грудью втянул воздуха.
   - Она думает, это я стучу, - сказал мальчик. - Думает, я гроб ей сколачиваю.
   Он чернявый, с темно-синими злыми глазами, потомок торопливого греха кого-то из норманнских воинов. Остался бы жив - наверняка ушел бы в фенианы, примкнул к очередному лирически-безнадежному восстанию. Но жив он не останется. О'Мэлли это видел ясно. Он хорошо научился различать смерть.
   Мальчишка потоптался неловко:
   - А отец Карсон удрал. Сказали, холера идет. Он нас с Джимом подрядил от МакГинни мертвеца вынести... - Перекрестился, сплюнул. - А сам удрал.
   - Это не холера, - сказал О'Мэлли. - Это тиф.
   - Он удрал. А вы не можете...
   - Я доктор, - хмуро сказал О'Мэлли
   - А, - сказал мальчик. - Да.
   Для него и доктор, и святой отец из той смутной категории, которая знает буквы.
   - Ты с монахами поговори... У МакГинни еще больные есть?
   - Они уехали все. Чего ж ей, без соборования? Она ж не может так. Нельзя так.
   - Я не божий человек, - выговорил О'Мэлли. - Я не...
   Он махнул рукой в сторону комнаты, откуда слышалось трудное дыхание умирающей.
   - Я даже не...
   Закружилась голова, он ухватился за низкую притолоку, прислонился лбом.
   - Я чаю сделаю, - бесплотным голосом сказал мальчик.

   Тощий желтый чай, оставшийся из старых запасов, был заразным. Все здесь было заразным, как гнилое дыхание больной. По восковому телу женщины расползлась сыпь. Она то и дело мотала головой, будто надеялась так избавиться от боли. О'Мэлли наклонился над ней, поискал остаток смысла в горячечном взгляде. Что за польза с отца Карсона - в краю, где всех зовут МакГинни да О'Риордон... Поло и бесполезно слова звучали на языке. Унылая латынь молитвы ничем не отличалась на вкус от латыни медицинских заклинаний: «кубитус, окситус...»
   В деревне оказалось три больных семьи, но О'Мэлли знал, что это только начало. Он снял шляпу и почесал голову. Его знобило. Беды других позволяют забыть о собственных, но только на время. Вместе двумя монахами они перенесли заболевших в маленький беленый сарай, от греха подальше. Тела же присыпали гашеной известью и подожгли нехитрый скарб. О'Мэлли осмотрел серолицых беззубых детишек, девчонок, что кутались в платки, беззвучно молились.  Велел детей к сараю не подпускать. Сказал братьям, что делать и что дня через три он заглянет.
   - Отче наш... - шептали из-под косынок. О'Мэлли чуть на них не прикрикнул: что, дуры, не понимаете, Он вас не слышит?
   Ирландия - это остров. Остров, отгороженный пустотой.
   Он не помнил, когда это началось. Скорей всего, всегда так и было: пустые неродящие поля, тощие пустогрудые женщины, и мысли - только о еде, и молитвы - о еде. И усталость, впитавшаяся в траву, в колосья, в небо. Бледное ослабшее солнце поднималось всякий раз все с большим трудом. Но ему О'Мэлли не лекарь.
   Он решил, что возвращаться будет в обход - были рядом еще две деревни. Не деревни даже, несколько домишек, покиданных вразброс среди полей.
   Он снял шляпу, ветер устало шевелил его волосы. Сперва он услышал песню, а потом увидел ребенка. Песня тянулась по воздуху тоскливыми нотами.
   - O na 'm faicinn thu a' tighinn,
     Ruithinn 'dhol 'nad chтdhail...
   Девочка шла навстречу О'Мэлли по дорожке, вдоль которой поднимались ломкие скелеты трав. Она ставила ноги, чуть выворачивая ступни. Подойдя уже совсем близко, девочка остановилась и посмотрела на О'Мэлли немигающим взглядом.
   - Не ходи туда, - сказал ребенку О'Мэлли. - Там... плохо там. Поворачивай домой.
   Девочка молчала. Круглолицая, с детскими пухлыми коленками. Дети, которых знал О'Мэлли, были костями, торчащими из лохмотьев. Она сказала что-то на языке, который внутри отдался болезненным неузнаванием. А ведь это его язык; бабка знала, а О'Мэлли, дурак, учить не стал.
   Выпростав откуда-то из карманов фартука яблоко, девочка протянула его О'Мэлли. Яблоко было чуть приплюснутое, красное с желтым, пахнущее медом и сытой осенью.
   Ребенок глядел нетерпеливо: бери же!
   Только теперь О'Мэлли заметил, что глаза у нее разные. Один зеленый, другой карий.
   Яблоко его испугало. Тем, что он так отчетливо помнил вкус. И тем, что его о мало. Через несколько минут от яблока ничего не останется, и можно будет снова в него не верить. Это грех; О'Мэлли знал, что не так уж голоден.
   - А ты? - спросил он из последних сил. Ребенок презрительно дернул плечиком.
   - Приходи к нам, - на сей раз он понял, что она говорит. - Мы тебе еще дадим. Там много...
   «Не бери у них ничего, - говорила покойная бабка. - Сманят - глазом моргнуть не успеешь».
   Он уселся прямо в колкую старую траву. Когда-то он хотел уехать. Кажется, сначала он собирался в Лондон. Потом в Америку. Америка казалась ближе. О'Мэлли вгрызся в яблоко и подумал, что, может быть, он не дойдет до дома, а заночует по пути. Но мысли эти были далекие и не его, а настоящее - вот, это яблоко, которое он хотел одновременно вдыхать и есть.
   - Куда ты идешь?
   - Я иду за Человеком-ветром, - малышка показала рукой. - Вон он.
   О'Мэлли увидел. Странник шел среди трав, заставляя их колыхаться. Плащ его он сперва принял за кусок тумана. Странник обернулся и сурово посмотрел на О'Мэлли. Порыв холодного ветра разметал в стороны его пальто, выбил шляпу из рук.
   Этого тут еще не хватало.
   - Скажи ему, чтоб заразу не разносил, - велел он.
   Девочка кивнула, махнула страннику и пошла по дороге дальше - теперь уже вприпрыжку. Оглянулась, заглянула О'Мэлли в душу разноцветными глазами - и исчезла.

   Когда он делал свой прошлый обход, деревня уже умирала. Теперь она совсем отдала Богу душу. Заколоченные окна, и мелом на дверях: «Ушли в Корк». О'Мэлли не знал, можно ли найти что-нибудь в Корке.
   Ирландия - это остров, забытый Господом.
   Только два дома еще обжитых; и то - людям не хватило сил уйти. О'Мэлли постучался в одну из лачуг. Дети щенками встрепенулись в куче тряпья перед камином. Мать их стояла недвижно, молчаливой статуей Марии. Глядела на О'Мэлли с печалью и укоризной. Они думают - если ты врач и образованный, значит, не голодаешь. Значит, у тебя что-то есть. Черт; у него же было яблоко.
   О'Мэлли опять вспомнил, как его учили: «При любой болезни нужно рекомендовать горячий бульон, желательно из мяса курицы, поскольку эта птица телом обладает нежным, и, следовательно...» Он попятился из лачуги; стал хватать ртом воздух, чтоб только не вырвало.
   Тифа здесь не было, но этим и без того хватит.
   О старуху он чуть не споткнулся - потому что шел, уткнувшись взглядом в полосу дороги перед собой, склонив голову. Она сидела у изгороди, уютно так сложив ноги под выцветшей юбкой. Будто расположилась у очага с мотком овечьей пряжи.
   О'Мэлли замедлил шаг. Зря он это сделал - усталость с размаху ударила по плечам.
   - Что, сынок, притомился? - улыбка беззубого рта. - В ногах правды нет.
   Он опустился рядом. От нее шел домашний старушечий запах. Как от его родной бабки: табак, старая шерсть. О'Мэлли вздохнул.
   - Далеко тебе идти? - спросила она.
   - А хожу я не хожу - толку никакого, - вдруг закипел О'Мэлли. - Что я могу сделать? От чего я их вылечу? Бульон им прописать, да?
   Его потряхивало.
   - Ну, ну, ш-ш... - пришептывала она. Голова сама собой склонилась ей на плечо. Бабка ласково гладила его по волосам и напевала колыбельную, схороненную где-то в детской памяти О'Мэлли:
   - Tha mi sgмth 's mi leam fhмn,
   Вuain na rainich, buain na rainich...
   Так бы и умереть, лениво подумал О'Мэлли, и от этой мысли вскочил, затряс головой, скидывая морок.
   - Ну, мать, пойду я...
   Он почти не удивился, когда старуха протянула ему яблоко. Собственная рука предала его: вцепилась в яблоко, как клещ. Бабка проводила его смехом, молодым, холодным  - будто ледышки звенели друг о друга. Он обернулся - а ее и след простыл.

   В Лох-на-Вэлле он застал всенощное бдение. Свечки давно уже съели - только торф неясно дымится в углу, лица собравшихся заволакивает серым. Дрожит жидкий огонь; жизни тех, кто окружил мертвеца, - тоже дрожат; день, неделя - и они уйдут вслед, но сейчас хоть есть кому оплакать.
   - Уна! Уна!
   Тощенькая Уна вдруг всплеснула руками и рухнула на пол - без звука.
   - Повело-то как...
   - Окно отворите!
   Суета. В комнату с мертвецом на минуту возвращается жизнь.
   - Пустите, - говорит О'Мэлли. - Я врач.
   В полутемной комнате его усадили на старый плетеный стул. Налили кипятку в фарфоровую чашку с розой. Девушка с постаревшим лицом, в давно ненадеванном черном платье. Рукава - огромные на тонких белых запястьях.
   - Отец?
   - Брат. В том месяце на работы ходил, так мы жили... А там выгнали его. Уна вот. Слабенькая совсем. Я-то чего...
   - Уходили б вы отсюда. В той деревне тиф. С севера, говорят, холера идет.   
   Лицо ее расплывается, растворяется в волшебном дыме.
   - Вот, - вспоминает вдруг О'Мэлли. Вытягивает из кармана яблоко. Здесь, посреди черной лачуги, оно кажется еще более неестественным.
   - С Уной поделите. Знаете - яблочко на ужин, и врач не нужен...
   Девушка глядела на яблоко во все глаза.
   - Фэйри подарили, - сказал О'Мэлли.
   Она засмеялась. Под этот ее смех О'Мэлли сдался и упал в темноту. В темноте девушка плясала, волосы ее разметывались - это Человек-ветер, стоя неподалеку, размахивал плащом.
   Утром он ушел, удостоверившись, что здесь тифа нет. Но наверняка недели через две и эти слягут. Теперь - домой, и обратно; так он и будет ходить по кругу, пока не кончится внутри завод, или не сломается вложенный Господом непрочный механизм.
   Холодно было в одиноких темно-желтых полях, мороз с утра ударил, и под ногами закостенело. О'Мэлли кутался в пальто, надвинул шляпу поглубже. Он вертел головой, выискивая Человека-ветра, и, кажется, высмотрел серый плащ в зарослях вереска.
   «На дороге по сторонам шибко не гляди, - учила бабка, - а то споткнешься - и оглянуться не успеешь, как окажешься там».
   Он споткнулся.
   То ли и правда заступил он, куда не велено, то ли ослаб от голода - но заплутал безнадежно в невесть откуда спустившемся тумане, уже совсем рядом со своей деревней. Колокол старой церквушки слышался ясно, как все звуки в тумане, а найти знакомую дорогу не получалось. О'Мэлли оказывался то в зарослях, то в какой-то грязи; и начал уже бояться, что попадет в топь.
   А потом туман вдруг сдуло ветром, и в небе утешающе засветилась луна. Он вздохнул. И увидел, как Человек-ветер деловито сматывает туман в свиток. Они стояли у крепостной стены - остатков укреплений. О'Мэлли заморгал. Укрепления были в Килфиннане, а это за добрых пять миль. Видно, у него началась лихорадка. При лихорадке часты видения.
   Человек-ветер кивнул ему и прошел через дыру в стене. О'Мэлли полез за ним - камни почему-то были теплые, будто весь день впитывали солнце. По другую сторону росли все те же сухие травы; а посреди трав, высвеченная луной, танцевала она.
   Он сперва подумал, что это сестра Уны. Какой она была до голода.
   О'Мэлли казалось, что он ничего уже не может; что тело его сухо и пусто, как вылущенный колос. Он слишком устал для всего этого. Он слишком хотел спать.
   И все же он застыл и смотрел, как она танцует; и ему казалось, что на него пролился дождь, чудный дождь, который делает землю сладко-черной и плодородной; он пошел к ней, и ему казалось, будто плечом он раздвигает сумерки.
   Это болезнь. Болезнь до тебя добралась, а ты думал, что ей неподвластен.
   Она танцевала сосредоточенно-серьезно, занимаясь явно важным делом: кружилась, вскидывала руки; и будто случайным - в этой сосредоточенности - было то нежное, округлое, что выступало, струилось, звало под ее простеньким платьем. И она встряхивала рыжими волосами и взглядывала на О'Мэлли так же серьезно: я все делаю правильно?
   У О'Мэлли рот пересох и колени ослабли.
   Она вдруг остановилась; замерла в полудвижении и плавно вышла из танца. Протянула к нему руки, нежные, в зеленом шелке рукавов.
   - Идем, - а глаза смеются. - Идем. Будем танцевать.
   Он вспомнил руки той, настоящей Униной сестры, - кости со свисающей кожей.
   Надо идти.
   Он не помнит, куда и зачем, но надо идти.
   - Я... - сказал О'Мэлли.
   Теплой она была, теплой и живой, пот чуть поблескивал на висках после танца.
   - Мне надо, - сказал О'Мэлли. И попятился от нее; выпростался из облаков, из морока, обратно к укреплениям - и вон, к знакомому колокольному звону.
   На следующее утро он проснулся в ознобе, но через два дня озноб сошел, только голова звенела, как пустая. Он не разбирал свой чемоданчик, и, как обещал, отправился снова в Байлевьог.
   На дороге его поджидала девочка с разноцветными глазами. О'Мэлли со вздохом взял ее за руку, и вдвоем они пошли по подмерзшей дороге.

Cвидетельство о публикации 331729 © Голдин И. 19.01.11 13:40