Голосовать
Полный экран
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Настройка чтения

МЫ ЕЁ НАРИСОВАЛИ ТОЛЬКО И ВСЕГО, или «ЕВРАЗИЙСКАЯ ИСТОРИЯ» Леонида Шустермана

   
МЫ ЕЁ НАРИСОВАЛИ ТОЛЬКО И ВСЕГО,
 
или «ЕВРАЗИЙСКАЯИСТОРИЯ» ЛеонидаШустермана
 
 
 
                                                                                                                                                                                                                                                        Imagine there's no countries 
                                                                                                                                                                                                                                                        It isn't hard to do 
                                                                                                                                                                                                                                                        Nothing to kill or die for 
                                                                                                                                                                                                                                                        And no religion too 
                                                                                                                                                                                                                                                        Imagine all the people 
                                                                                                                                                                                                                                                        Living life in peace
                                                                                                                                                                                                                                                        You may say that I'm a dreamer 
                                                                                                                                                                                                                                                        But I'm not the only one 
                                                                                                                                                                                                                                                        I hope someday you'll join us 
                                                                                                                                                                                                                                                        And the world will be as one
 
 
                                                                                                                                                                                                                                                        JohnLennon - Imagine


                                                                                                                                                                                                                                                       "
А За Границу Ездим Мы На Танках!"
 
                                                                                                                                                                                                                                                         Константин Марков, 
                                                                                                                                                                                                                                                         (Из выступления на митинге Евразийского Союза Молодёжи) 
 
Часть I: Возрастная литература
 
 
 
Чем хороша литература? Прежде всего тем, что заставляет задуматься и почувствовать то, над чем далеко не всегда задумываешься и что, заматерев, всё реже и реже чувствуешь.
 
            Чем хороша «хорошая» литература? Тем, что и мысли и чувства, описанные в ней, заострены до предела и не могут оставаться лишь умозрительными гаммами воображения.
 
            Итак, читаю «Евразийскую историю» Леонида Шустермана и не могу не отметить лёгкость пера автора. Рассказ его невольно напоминает о пионерском детстве, летнем лагере где-нибудь в лесу или на берегу моря, фиолетовом ночном небе, полном звёзд, потрескивающем сушняком костре, отблески которого выхватывают из темноты ребячьи лица и отражаются в горящих глазах.
 
            В такие вот счастливые вечера обязательно находился кто-то, умевший рассказывать истории, неправдоподобные, но увлекательные, словно киношка про «неуловимых мстителей». И всё это обязательно ночью, при костре, перед сном, в детстве.
 
            Может быть, поэтому детские книжки умышленно не перечитываются во взрослом возрасте, дабы роскошная карета не превратилась в тыкву, а мускулистые гнедые – в грязных крыс с облезлыми хвостами. Да и потом, у взрослых своя киношка под названием «фантастика» или «альтернативная история». Всё тот же воображаемый костёр, всё то же фиолетовое небо, вот только для возбуждения прежних чувств недостаточно псевдогероических приключений «неуловимых» и сюжетных зигзагов мифической истории. Взрослому заточенному уму и обострённому восприятию требуется изысканность текста, логика, чувственность и, увы, правдоподобие. Без этого ни фантастика, ни альтернативная история, ни даже ироничный детектив не могут стать художественной литературой (мнение субъективное и абсолютно допускающее другие трактовки и подходы). А этого всего в повести Леонида Шустермана, к сожалению, и не хватает. 
 
 
Часть II: Четвёртый сон Веры Павловны, или Господин иллюстратор
 
           
 
О чём представленная на читательский суд повесть?
 
О самом что ни на есть драматическом моменте в жизни целой цивилизации и трёх её представителей.
 
Мир по Леониду Шустерману разделён на Евразию, в которой находятся четыре великих цивилизации, включая самую-рассамую Священную Римскую империю (СРИ - простите за неблагозвучную аббревиатуру), и остальной мир. Великие цивилизации, надо понимать, отгорожены от мира, в частности Атлантиды (Америки), не только морем-океаном, но и забором идеологических, религиозных и моральных воззрений. Короче, железный занавес. Более того, пребывая в заблуждении о собственном духовном величии, СРИ, застыла в своём материально-техническом развитии (и в духовном, кстати, тоже) на долгие 500 лет. Этакий замороженный цивилизационный субпродукт. Ни гниения, ни развития – холодильник.
 
Оставим на совести автора вероятность и причины такого «статус кво», как-никак перед нами фантастика, а скорее фантазия, хоть и обозначенная как альтернативная история. Главное не это, главное то, что есть крайняя ситуация и есть герои в этой ситуации.
 
Итак, древняя цивилизация СРИ доживает свой последний день. К её берегам подходят броненосные силы Атлантиды, чтобы разнести артрозную державу в пух и прах. Опять же оставим на совести автора базарные причины, которые побуждают атлантов решиться на такое. В конце концов они же «реальные пацаны», а глобальные проблемы для них ничем не выше конфликта в подворотне.
 
Главное не это, а то, что фон для основного по идее конфликта выбран что ни на есть экстремальный. Один-то из действующих лиц понятия не имеет, что его мир доживает последние часы. Что он чувствует? Видит? Думает? А те, кто разделяютс ним сцену? Идеальная площадка для драматического произведения.
 
И вот на этом фоне происходит встреча действующих лиц. Классический треугольник. Самодовольный и доверчивый рогатый муж, благородный по крови и не очень далёкий по уму, но в принципе любящий и не достойный вероломного предательства. Жена-герцогиня, согрешившая когда-то с торговцем-мореплавателем-лекарем из Атлантиды. (Почему? Это должно выясниться по ходу повести, но всяко не из-за коллекционирования опытов с причинными органами самцов разных пород.) Ну и коммивояжер из Атлантиды, приехавший спасти от надвигающегося «в пух и прах» бывшую благородную любовницу.
 
Такая вот раскладка сил. Я как читатель потираю руки, ожидая накала страстей, шторма чувств, ведь не просто же так бродяга-атлант рискует собственной жизнью, чтобы вытащить из надвигающейся беды женщину-инородку. Я предполагаю, что чувства его (мало ли у него было баб!) не просто «сунул-вынул-побежал», а куда значительнее и сильнее. Что победит? Чувства или условности? Просто шекспировская трагедия!
 
Каково же моё удивление, когда автор затягивает экспозицию ровно на половину повести, потчуя меня, читателя, лекциями-монологами из истории ВРИ, полными сомнительных пассажей как с исторической, так и моральной точки зрения. В то же время реальный конфликт людей, а не умозрительных цивилизаций, отбрасывается автором-энтузиастом на задний план или в область сновидений, где вновь, но теперь в иносказательной форме, резюмируется трактат по истории цивилизаций. О конфликте же героев автор, увлечённый широким альтернативно-историческим полотном, говорит скороговоркой, второпях, лишь бы отделаться. Это же не так интересно, как вещать о всех этих Зигмундах Восьмых или Сигизмундах Двадцать Четвёртых, Стальной Орде, маврах и ещё бог знает о чём. Не генеральское, мол, дело в окопе вшей кормить, когда перед тобой в тёплом штабе развёрнута карта грядущего мирового сражения. Но ведь мне, читателю, возможно, куда более интересны чувства пушечного мяса, брошенного на погибель, чем румяное самодовольство полководца, попивающего чаёк из хрустальной посудины в серебряном подстаканнике. Ведь я-то не вершитель имперских судеб, а просто человек и чувства таких же «просто людей» мне куда ближе.
 
Повесть стремительно заканчивается и остаётся недоумение о том, что же было прочитано. Басня? Популярная лекция на тему: «Если бы да кабы»? Или водевиль о любви детей разных народов?
 
Вот с этим и хотелось бы разобраться.
 
Параметры любого художественного произведения, по которому оно может быть оценено, сводятся к четырём основном моментам: теме/идее, героям, сюжету и языку.
 
На мой взгляд, представленная повесть могла бы оказаться чрезвычайно сильной по всем этим компонентам, но, увы, ни один из них в нынешнем варианте не является ударным.
Конфузит заявленная тема и форма её воплощения...
 
Признаюсь, у меня обычно нет привычки просматривать отзывы других читателей и критиков, пока собственная рецензия не написана, а тут не удержался и взглянул на комментарии автора и читателей, и, думаю, хорошо, что не удержался, поскольку то, что смутно предполагалось, нашло своё подтверждение.
 
Как и многие из поклонников творчества Леонида Шустермана я незнаком ни с эпосом известного идеолога российского фашизма Александра Дугина о глобальной геополитике, ни с прочими трудами господ евразистов. Но, как понимаю, повесть Леонида Шустермана «Евразийская история» предполагалась во многом иллюстрацией (со знаком плюс или минус, увы, мне не ведомо) целого списка философов евроазиатского направления. Желание проиллюстрировать, а возможно, и поспорить в художественной форме стало, на мой взгляд, миной, разорвавшей произведение и превратившей его скорее в брошюру по псевдоистории, чем в художественное произведение. 
 
Впрочем, оставим пока в стороне чисто философские проблемы и рассмотрим потенциальную способность иллюстрации как таковой стать значимым художественным произведением.
 
Первый пример, который приходит на ум, - роман Чернышевского «Что делать?», вещь до такой степени скучная и зевотная, что не одно поколение школяров с ужасом вспоминает четвёртый сон Веры Павловны и её фабричные экзерсисы, внесённые в обязательную школьную программу советских времён. Другое дело, что роман перепахал Владимира Ульянова, но можно ли считать вождя мирового пролетариата докой в литературе? Сомневаюсь, поскольку перепахали его унылые «Что делать?», а не, скажем, «Анна Каренина», или «Братья Карамазовы», или «Палата №6», являющиеся в противовес труду Чернышевского полновесными литературными шедеврами.
 
Вместе с тем, идейную иллюстрацию в псевдоромане «Что делать?» Ильич, безусловно, обнаружил и остался ею, по-видимому, доволен.
 
Кстати, Джек Лондон, супермастер обострённого до крайности сюжета и ярчайших героев, тоже споткнулся об идейное иллюстрирование социальных взглядов. Есть у него роман «Железная пята», который тоже можно назвать образчиком альтернативной истории или фантастики. Но как же скучны страницы заполненные научно-популярным изложением «Капитала» и «Манифеста коммунистической партии»! И это у автора «Северных рассказов» и «Зова предков»!
 
Однако интересно, что как только художники переставали иллюстрировать или дискутировать с «вспахивательными» идеями (не важно, были они коммунистическими, капиталистическими, урологическими, сексопатологическими или евразийскими), рождалась литература. Как не вспомнить «Тихий Дон», например, или «Доктора Живаго», или повести Василя Быкова, появившиеся в самые что ни на есть кондовые времена идеологического доминирования.
           
В конце концов, художественный текст это возможность исследовать человека и открывать в нём новое, безутешное или, наоборот, обнадёживающее, а не иллюстрировать рождённые в кабинетной тиши мысли о том, как могло бы стать, если бы...
 
Именно в этом, на мой взгляд, коренное отличие иллюстративных текстов и художественных трактатов от живой литературы.
 
Что же мы имеем в «Евразийской истории»?
 
Прежде всего, фантастический дисбаланс текста в сторону длиннющих и в принципе скучнейших монологов главных героев о том, чья правда правдивее, а истина истиннее.
 
Сюда же примыкает целый курс истории Священной Римской империи, Стальной Орды и остальных цивилизаций в авторской трактовке. При этом логика альтернативного развития основывается исключительно на случайностях и абсолютном субъективизме и ничего не имеет общего ни с законами социального развития, ни даже с просто качествами человеческой натуры. 
 
            Например, автор устами героев вещает:
«Потом на побережье страны мехика высадился Кортес – могучий воин, способный сокрушить любого врага при помощи стали и огня. Он рассеял армии нашей страны и осадил её столицу – великолепный город Теночтитлан. Но тут пришли известия, что повелитель Европы приказал упразднить мореплавание, сжечь корабли, а всем переселенцам немедленно вернуться домой. Ходили слухи, что по возвращении моряков ждала опала и, может быть, даже смерть. В любом случае, они не могли более рассчитывать на поддержку родины.»
«Ах, вот оно что, - невольно вскликивает читатель, - повелитель приказал, а подданные тут же испугались настолько, что на пятьсот лет потеряли дух бунтарства или хотя бы любопытства.»
Но вопрос о том, с какого перелягу «повелитель Европы» решил отказаться от мореплавания всё равно мучает, и автор даёт ответ почти мгновенно:
«Разумеется, любезнейший Блау, ведь нет никакой нужды заплывать так далеко. Рыбы хватает у берега, а перемещать людей и грузы куда удобнее и безопаснее по суше. Благо, император Адольф оказался достойным продолжателем политики своего батюшки и построил множество замечательных дорог в дополнение к уже имеющимся.»
Думается, исчерпывающая характеристика умника герцога как представителя просвещённой Европы, основ развития, якобы, цивилизаций, но главное – фантазий автора.
Дело в том, что случайности не могут перевернуть историю с ног на голову. Случайности в силах слегка изменить направление, но не законы исторического развития.
Гитлер мог вполне взять Москву, но победить в Большой войне – практически никогда, поскольку изначально был экономически обречён на поражение от коалиции.
Жуков мог двинуть войска в 45-м к Атлантике, а союзники не успеть с атомной бомбой, но Советский Союз всё равно бы развалился , поскольку выиграть в соревновании с более развитыми державами всё равно не мог.
ГКЧП мог победить Горбачёва и укротить Ельцина, но сгнивший Союз уже возродить было нельзя, разложение трупа шло полным ходом.
Так же и в «Евразийской истории». Повелитель мог приказать что угодно, но это вовсе не значит, что приказом какого-нибудь Зигфрида или Зигмунда можно отменить человеческое любопытство, авантюризм и жажду знания. Сама человеческая история говорит, что это невозможно даже при самых людоедских режимах.
Кстати, в старой и столь фантастической-расфантастической , как и альтернативной-разальтернативной книженции «1984» при всём буйстве фантазии автору веришь, поскольку госбезумие, показанное там, читателю легко представить, чуток продолжив вектор развития тоталитарных режимов в милитаристском СССР и фашистской Германии. Там нет легковесных резонов про рыбу у берегов и хорошие дороги, по которым куда логичнее ездить, чем летать в небе или плавать в океане.
В любом случае, простое пересказывание чего бы то ни было (реального или альтернативного развития истории, теории относительности или эволюционного развития человечества, устройства тостера или пылесоса) неспособно оживить художественное произведение или надолго удержать внимание «невспахивательного», как В.И. Ленин, читателя. Для того, чтобы сделать даже самую абсурдную идею живой, необходимо показать (а не описать) героев, заставить их действовать и чувствовать, подвигнуть читателя на сопереживание им. Возможно, поэтому сюжетные перипетии многих произведений, составивших сокровищницу мировой литературы, запоминаются не столько сюжетами, сколько героями, их архетипами, эмоциональным напряжением.
 
Увы, они в «Евразийской истории» столь же малокровны и бледны, сколь и вариант альтернативного исторического развития, предложенный автором, но об этом в следующей части рецензии.
 
Часть III: «Лица стерты, краски тусклы», или Герои «евразийского» времени
 
 
Как известно, художественные произведения могут быть сюжетными. В этом случае герои рисуются крупными мазками и на тонкостях их внутренней жизни авторы не останавливаются, дабы успеть за стремительно развивающимся действием. Ярким примером являются все приключения Шерлока Холмса и вообще большинство детективов, триллеров и т.п.
 
Кроме того, произведения могут быть «героическими». В этом случае действие не столь событийно, зато внутренняя жизнь героя – Эльдорадо. К примеру, большинство рассказов Татьяны Толстой относятся, по моему мнению, именно к этому типу произведений.
 
Ну и к последнему виду относятся работы, в которых удачно сочетается и то, и другое. Такое случается не часто. Навскидку вспоминается роман Елены Крюковой «Тень стрелы», в котором имеется и увлекательный сюжет, полный действия, неожиданных поворотов и тайн, и вместе с тем потрясающе выписанные герои.
 
Что же до «Евразийской истории», то повесть однозначно не претендует на какой бы то ни было динамизм и развивается со скоростью неспешно бредущего средневекового мула, что, в принципе, вполне соответствует неторопливой, раз и навсегда установленной жизни в псевдо Священной Римской Империи.
 
Возможно, поэтому герои, которых всего три, тоже живут, движутся и рассуждают в раз и навсегда заданном темпе. Они даже и не герои, а некие функции, лишённые, увы, не только жизни, но даже минимальных черт этой самой жизни. А ведь ситуация, в которую их ставит автор, никак не предполагает ничего подобного.
 
Представьте себе ураган среди ночи за стенами старинного замка и теплоту, защищённость, уют внутренних покоев резиденции старинного рода Бабенбергов. Хорошее начало, символичное.
 
И вот среди ночи появляется незнакомец, насквозь вымокший под дождём, продрогший и к тому же принадлежащий к племени, которое подверглось поголовному изгнанию из СРИ. Уже само то, что граф/герцог (кто он на самом деле, поговорим чуть позже) решает приютить этого человека против воли императора и церкви, несёт в себе известную долю конфликта, с одной стороны, и красноречиво подчёркивает независимость и благородство потомственного дворянина, с другой.
 
К сожалению, заострить конфликт и развить предположения читателя автор не хочет, а может и не видит здесь никакого конфликта, а только возможность прочитать зазевавшемуся читателю лекцию по историю всё той же СРИ и роли Бабенбергов в ней.
 
Дело понятно, однако вскорости автор натыкается на следующую возможность заострить конфликт и раскрыть героев во всей противоречивости их мятущихся душ. Атлант Куетлачтли Тексотик ведь оказывается не абы кто, а бывший любовник Гертруды Бабенберг, примчавшийся к ней, чтобы спасти от неминуемой гибели под артобстрелом приближающихся броненосцев.
 
Вот здесь впору ждать конфликта, страстных объяснений, переживаний и, конечно, живописной истории чувств. Увы, ничего подобного не случается. Если читатель ожидает, что герои, появляющиеся в начале произведения как незнакомцы, станут ему понятны и близки к окончанию истории, то он глубоко заблуждается.
 
Что может чувствовать светская дама, имевшая тайную и порочную связь в джунглях Великого Зимбабве с красавцем-инородцем? Что может чувствовать она, когда он, любовник, появляется в самый разгар бури на пороге её дома?
 
О, здесь есть где развернуться! К сожалению, автор ограничился лишь слабым смущением герцогини и толстым слоем белил на её лице, намёком на то, что она боялась выдать смятение перед графом. Но одним намёком всё и обошлось. Чем дальше читаешь, тем больше убеждаешься, что подобный камуфляж был абсолютно ни к чему. По крайней мере, автору не удалось показать или хотя бы заставить читателя почувствовать эту самую бурю, с которой он начал повествование и которая представлялась Гертруде «напоминанием о бренности всего земного».
 
Кстати, знаменательна первая встреча в замке Гертруды и её обожателя. Ни намёка на какие бы то ни было чувства, зато обильный соус из лекций словоохотливого герцога или графа (?), впрочем, об этом, как я уже упоминал, позже.
 
И вот лекционный поток из имён, дат и событий сметает напряжение первой встречи, чувств, переживаний. При этом атлант скорее увлечён нравоучениями герцога/графа, чем особой, ради которой он явился в этот дом.
 
Наконец-то к третьей главке автор оставляет любовников наедине. «Ура!» - радостно потирает руки читатель, уставший от словоблудия самодовольных мужиков и ждущий хоть какой-то драмы или действия.
 
Буквально с первых строчек автор огорошивает читателя монологом, якобы, благопристойной герцогини (или графини?), скорее похожим на рассуждения досужей мещанки или торговки с городского рынка.
 
«Упс, - хватается за голову читатель. – А герцогиня-то ряженая!»
 
И правда, какая там любовь к герцогу?! Какое дворянское благородство?! Да никакого. Читатель ждал драму, предполагал, что чистая женщина и верная супруга в дебрях Африки спасла жизнь мужа, заплатив за это собственной честью. Или что её вдруг охватила в самых неподходящих обстоятельствах такая страсть, что подавить её она просто не смогла. Или... Нет, нет и ещё раз нет. Герцогиня боялась, что останется «одна среди этих странных чернокожих людей» и поэтому стремительно раздвинула ноги, как только появился «избавитель, посланный ... провидением». Исчерпывающая красноречивость.
 
Но автор и на этом не успокаивается, уничтожая имидж героини:
 «Как же ей поступить? Если слова Куетлачтли достойны доверия, то можно ли скрывать приближение опасности от мужа, который представляет императорскую власть в этой части Испании? Однако и рассказать Йоргену невозможно, ибо тогда откроется тайна её отношений с атлантом. С другой стороны, вполне вероятно, что Куетлачтли сильно преувеличивает мощь своих соплеменников и войска герцога шутя справятся с ними. А может быть, атлант просто измыслил басню о грядущем вторжении с единственной целью – выманить бывшую любовницу на свидание?»
 
Великолепный разворот! Вот так-так! Значит, герцогиня никогда не любила графа, ей вообще наплевать на этого надутого индюка, как впрочем и на влюблённого атланта, своя рубашка, понятное дело, ближе к телу. Но почему ? Читатель замирает в ожидании, словно прислушиваясь вместе с заговорщиками к приближающимся шагам Бабенберга, а, может, судьбы, ожидая что-то вроде Леди Макбет или на худой конец ту же Леди Мценского уезда. Куда там! Никаких «почему». Сказано «bitch», значит - «bitch», без «почему».
 
Жаль, ведь что-то привело благородную дворянку к подобной «бичёвской» жизни, ведь что-то выкрасило её в плебейские цвета. Нет ответа. А вместе с его отсутствием нет и героини. Одна декларация или функция неверной жены и продажной любовницы.
 
Итак, с дамочкой более или менее понятно. Но что же атлант? Он-то примчался спасать Дульсинею, значит, у него есть к ней самые-рассамые романтические чувства?
 
Увы, Куетлачтли Тексотик тоже функция. Автор обозначает его чувства и хочет, чтобы читатель поверил на слово. Приехал спасать, значит,   любит. И вообще, речь не о чувственных благоглупостях, когда дело касается геополитики, пусть даже сказочной.
 
В самом начале повести автор замечает, что смуглый атлант был неуловимо похож на герцога. Точное замечание. Они – близнецы- братья в том, что касается помолоть языком.
 
Кстати, Леонид Шустерман очень хорош в иронии над своими героями (и, возможно, над самим собой). Атлант с непроизносимым именем укоряет СРИнов («жителей Священной Римской Империи» – термин автора рецензии) в многословности:
 
«И что у вас всех за манера – не говорить, а проповеди читать?!»
 
Однако, тут же сам разражается лекцией:
«После императорского эдикта об изгнании атлантов и папской буллы, предающей нас всех анафеме, по Империи прокатилась волна нападений на дома и лавки моих соплеменников, многих убили, другие лишились имущества. Кроме того, отцы-инквизиторы разрушили храм Пернатого Змея в Роттердаме и арестовали всех жрецов. Ходят упорные слухи, что их должны подвергнуть публичному аутодафе в Вене, прямо на площади перед Собором Святого Петра. Видимо, папа захотел лично полюбоваться на костры.»
И даже встречаясь в укромном месте с любимой женщиной, не может остановить словесный понос:
«– Тссс, – прошипел атлант, прикладывая палец к губам, – прошу тебя: не надо так говорить. Скажу тебе честно: я и сам не знаю, что произойдет через несколько часов. Последние годы я прожил в Европе, привык к жизни европейцев, начал понимать, как вы думаете и во что верите. В какой-то степени я проникся вашими убеждениями, и мне, также как и тебе, трудно вообразить падение этой могучей Империи в результате вторжения никому не известного и малочисленного заморского народа. Иногда мне кажется, что твой муж, возможно, прав и Империя действительно непобедима, просто мне не видны источники её могущества. Может быть, стены замка настолько несокрушимы, что броненосный флот мехика не сможет причинить им никакого вреда и, в конце концов, посрамленный, отправится восвояси.
Скажу тебе больше: я даже хочу, может быть, чтобы всё произошло именно так, чтобы мой народ потерпел поражение. За эти годы я полюбил Европу, полюбил её исполненное уверенного достоинства неторопливое существование, её погруженность в романтическое прошлое, её неповторимое искусство, окружающее человека прекрасными и возвышенными образами. Видишь, я даже иногда говорю как европеец – длинно и витиевато.
С другой стороны, жизнь мехика во многом отвратительна. Мы всё время спешим, словно кто-то напихал нам в желудки пылающих углей и внутренняя боль не позволяет моим сородичам успокоиться ни на минуту. Мы стремимся к богатству, но никогда не тратим заработанные деньги на собственные удовольствия, а вкладываем всё, что имеем, в другие предприятия, и этот порочный круг повторяется вновь и вновь до самой смерти, которая обычно поражает мехика вдали от дома и родных, потому что огонь, горящий внутри наших душ, постоянно гонит нас куда-то. И война! Вечная война с соседями, во всем нам подобными, но еще более опасными и беспощадными.
Здесь, в Европе, я отдыхаю душой. Но есть и что-то очень порочное в том, как вы живете – нельзя поколениями ничего не менять, нельзя быть настолько уверенными в собственном совершенстве. Боги накажут вас за это. Поэтому, прошу тебя, пойдем с мной. На вершине этого холма я устроил убежище, в котором мы сможем переждать вторжение и всё увидеть. Я договорился с братом – этот холм не обстреляют со стороны моря, а артиллерия твоего мужа будет целить только по кораблям. защитники замка отобьют нападение мехика, ты сможешь вернуться домой как ни в чем не бывало, а я, клянусь, навсегда исчезну из твоей жизни!»
Как вам такой монолог в долгожданную минуту встречи с любимой? Романтик, однако ж!
Не меньшей функцией является и сам герцог Бабенберг. Он похож на робота, механическим голосом пересказывающего историю СРИ и своего рода. В этом вся его роль. Донести до читателя забавную сказку, сочинённую автором. И больше ничего.
«А человеческое?» - спросит читатель.
Я лично ждал до последней страницы, что автор даст шанс герцогу ожить, понять опасность, надвигающуюся на его страну, распознать шалаву в облике жены, выхватить меч и броситься на броненосцы с безумием и отчаянием, с каким польские конники бросались на немецкие танки в 39-м. Пусть смерть, но в бою. Пусть гибель, но достойная рыцаря. Но нет, такой функции герою не предусматривалось, впрочем, как и хоть капли жизни вообще. Как тут не запеть:
«Лица стерты, краски тусклы —
То ли люди, то ли куклы,
Взгляд похож на взгляд,
А тень — на тень.
И я устал и, отдыхая,
В балаган вас приглашаю,
Где куклы так похожи на людей.»
Часть IV: Язык мой..., или Как говорили там
 
Одна из главных проблем фантастов и альтернативщиков, которых я читал, заключается, на мой взгляд, именно в языковых средствах, которые они выбирают (или не выбирают, а просто имеют) для выражения своих фантастических идей. В тоску и уныние повергает язык таких мэтров, как братья Стругацкие или Сергей Лукьяненко, своей неуклюжестью, упрощённостью и приблизительностью. Впрочем, допускаю, что не читал самых-самых, у которых не стиль, а образец для подражания.
Я уже отмечал, что перо автора «Евразийской истории» легко скользит, не смущая невзыскательного читателя ни дерзким сравнением, ни вызывающей метафорой, ни, упаси Господь (!), уличной бранью. Всё пристойно и ... уже где-то читано. Вот это «уже читано» печалит, поскольку Леонид мог бы поставить себе стилистическую планку значительно выше.
Итак, что мы имеем.
Перво-наперво, бесконечное количество кислятины в виде заезженных штампов:
«утопая в мягком кресле»
«Волосы аристократа, тоже некогда черные, как смоль»
«поток солнечного света хлынул в комнату»
«Льняные волосы»
«трепещущую добычу»
«девственных зарослей»
Вслед за штампами спешат кружевные красивости и витиеватости:
«в благодатной Испании»
«...когда меня свалила лихорадка, столь нередкая в глубине Африки.»
«сокрытых в тумане грядущего»
«излить в море бушующие потоки огненной лавы»
 Очень уж это напоминает Гаева из «Вишневого сада».
Полагаю, что любой автор, а тем более столь одарённый, как Леонид Шустерман, должен быть взыскательней к себе и не искать вытоптанных языковых тропинок.
Но и это не всё. Текст просто кишит комичными двусмысленностями, приблизительностями и абсолютно непонятно зачем вставленными деталями.
Вот некоторые из них:
«срывают мощными порывами ветра черепицу с крыш деревенских домов»
Получается, что порывы ветра действуют избирательно и городские дома игнорируют. Любопытно.
«...послышался голос дворецкого-кастильца, говорившего по-немецки с легким акцентом.»
Улыбнуло: кастильцы, понятное дело, почти немцы, потому и акцент у них почти как у австрияков.
«– Конечно же, просите его пожаловать! Возможно ли в такую погоду прогнать человека от дверей?! Воистину подобный грех сравним с преступлением Агасфера, отказавшего в нескольких мгновениях отдыха Спасителю, изнывавшему под тяжестью креста. Впустите же его! Если этот человек дворянин, то ведите его прямо к нам и распорядитесь подать ужин; если же простолюдин – передайте его на попечение кухарок, да велите обогреть и хорошенько накормить!»
Вау, какой монолог! Просто не граф, а поэт! Так что он вряд ли уступает по чувствительной организации жене. Да и просвещённостью не прочь щегольнуть даже перед дворецким. Только ведь вопрос встаёт: с какой стати?
«Герцог резко поднялся на ноги...»
Здесь целый букет. Во-первых, было бы забавно, если бы герцог «резко поднялся» на руки. Во-вторых, давайте-ка вспомним физическое расположение героев перед подскоком герцога. Автор пишет:
«В часы ненастья герцогу нравилось сидеть при свечах, утопая в мягком кресле, вытянув ноги по направлению к пылающему в камине огню, неторопливо потягивать густое бордовое вино и поглаживать волосы жены, которая, нуждаясь в утешении и защите, устраивалась на медвежьей шкуре у ног мужа.»
То есть он «утопал» в кресле, она на медвежьей (естественно, не бараньей же!) шкуре у его ног, его рука у неё в волосах. И вдруг... прыг! А что же бедняжка Гертруда? Отпихнул? Или за волосы оттащил в сторону?  
«– Увы! – сказал он решительно. – Проклятому племени нет убежища в доме Бабенбергов! Укрывание атлантов является преступлением против закона, но – что намного важнее – после папской энциклики и высочайшего эдикта подобный поступок есть неуважение и к его святейшеству, и к его императорскому величеству. А посему – гоните мерзавца вон!»
Да граф и в самом деле лектор! Эка монолог закатил. А если серьёзно, Леонид, то люди так не говорят и, полагаю, не говорили. Разве что в пьесах бродячих артистов из погорелого театра. Но Бабенберг ведь не из них или...?
«Гертруда покачала головой, не разжимая губ.»
А если бы разжала, то покачать головой бы не смогла?
«Герцог наморщил лоб и провел несколько секунд в напряженных раздумьях.»
Долгие у Вас, Леонид, секунды, однако. А может просто раздумья такие?
«С этими словами герцог поднялся из-за стола и поспешно вышел в одну из боковых дверей.»
Вы, Леонид, полагаете, что герцог мог выйти из залы через окно? А если бы он вышел в заднюю, а не «в одну из боковых дверей», что-то бы серьёзно изменилось?
«Гертруда распахнула тяжелые дубовые ставни...»
Дубовые ставни могут быть лёгкими? Почти воздушными?
«нежели вчерашний тяжелый официальный наряд.»
Три прилагательных подряд! Автор, Вы, извините меня, лентяй, точное слово надо тщательнЕе искать (Леонид, я так шучу, не обижайтесь.)
«задрожала мелкой дрожью» и... намаслил маслом.
Кстати, не могут не обратить внимания на выспренные «сии»«сей», «сим», «посему», «кой», «коей», которыми вслед за красноречивым говоруном Бабенбергом заражается и сам автор. Великая сила искусства!
Кстати, кем был господин Кальтенбру..., извините, Бабенберг? Герцогом или графом? Или это одно и то же? Справляюсь со справочниками и вот что получаю:
«Граф (от нем. Graf; лат. comes (букв.: «спутник»), фр. comte, англ. earl или count) — в Раннее Средневековье в Западной Европе королевское должностное лицо. Титул возник в IV веке в Римской империи и первоначально присваивался высшим сановникам (например, comessacrarumlargitionum — главный казначей). Во Франкском государстве граф обладал со второй половины VI века в своём округе-графстве судебной, административной и военной властью. По постановлению Карла IIЛысого (Керсийский капитулярий, 877 год) должность и владения графа стали наследственными.

Английское
earl(древнеангл. eorl) первоначально обозначало высшее должностное лицо, но со времен норманнских королей превратилось в почётный титул.

Ге́рцог (нем. Herzog, франц. duc, англ. duke, итальян. duca) — у древних германцев военный предводитель, избираемый родоплеменной знатью; в Западной Европе, в период раннего средневековья, — племенной князь, а в период феодальной раздробленности — крупный территориальный владетель, занимающий первое место после короля в военно-ленной иерархии. Самый высокий титул после короля, королевы и принцев и принцесс носили ГЕРЦОГИ».
 
Интересно, не правда ли?
Примеры авторских перлов можно приводить бесконечно долго, но, думается, все эти художества говорят не столько о глухоте автора, сколько о торопливости, страсти, желании побыстрее предъявить читателю результаты своего творчества.
Уканадцевестьтакаяприсказка: «It shouldn’t be fast but right.» На мой взгляд, это в полной мере можно было бы отнести к повести Леонида в виде совета.
Часть V: А на прощанье я скажу, или Что бы это значило?
 
Многое из того, чем хотелось поделиться после прочтения повести Леонида Шустермана «Евразийская история», сказано и «поделено» (улыбаюсь собственному каламбуру). Осталось ответить на главный вопрос, который всегда возникает, когда перевёрнута последняя страница: для чего всё это было? И вот тут наступает пауза.
Автор разбросал несколько намёков, но они настолько противоречивы, что читатель (в моём лице) теряется в догадках.
Посудите сами, ещё до того, как прочитан первый абзац, обращаешь внимание на строчку перед названием произведения: «Посвящается Александру Гелиевичу Дугину, чьи книги подсказали мне идею этой повести.»
Невольно представляешь, как читатели вытягиваются и, вытянув вперёд и чуть вверх руку, выкрикивают: «SiegHeil! — «Да здравствует победа!»
Возможно, думает читатель, здесь разгадка замысла автора, кому попало ведь книги не посвящают.
Что ж, иду «гуглю» информацию о человеке, идеи которого вдохновили Леонида на «Евразийскую историю». Занятная личность.
Сын генерала ГРУ и подруги матери Новодворской (гремучая смесь, однако), в юности психический больной (недолгое, правда, время, но достаточное, чтобы избежать призыва в армию), член подпольной организации Черный Орден SS" Евгения Головина (кстати, Головина Дугин считает своим учителем), в дни ГКЧП активно сочувствующий путчистам (безуспешно требовал у Виктора Алксниса оружие для себя, то ли, чтобы застрелить кого-то, то ли, чтобы самому застрелитьсяJ), участник семинара антиамериканских сил в Ливии, председатель политсовета движения, а затем партии «Евразия», полиглот (восемь языков), автор книг "Пути абсолюта", "Конспирология", "Гиперборейская теория", "Консервативная революция", "Цели и задачи нашей революции", "Тамплиеры пролетариата", "Геополитика России", "Мистерия Евразии", "Метафизика Благой Вести", "Абсолютная Родина", поклонник ВВП. 
«Верит в оккультный заговор мондиалистов-атлантистов против евразийства. Убежден, что "... мировая история, не что иное, как явная и тайная борьба двух секретных орденов - "менестрелей Морвана" (атлантистов-мондиалистов) и "менестрелей Мурсии" (евразийцев), почитателей египетского Сета, Красного осла и почитателей северного полярного Аполлона, убийцы Змея Пифона." Мартин Борман и генерал Александр Поскребышев - проводники германофильских идей при дворах Гитлера и Сталина. Гитлер и Сталин - евразийцы, Хрущев - тайный агент атлантистов. » (http://krea.3dn.ru/publ/8-1-0-97).
Короче, Гелиевич никто иной как профессиональный революционер, и вот ему посвящается повесть. Так, так. И всё таки, что за идеи Леонид пытался проиллюстрировать? Может эту:
«...геополитика — это пучок исторических интуиций, связанных предвкушением познания реальности в каком-то новом, небывалом аспекте”» (3-е издание «Основ геополитики»)?
А может вот эту:
«В евразийской интерпретации основной закон геополитики формулируется следующим образом: между евразийской метацивилизацией, ядром которой является наша Русь, и западным атлантическим сообществом лежит неснимаемое цивилизационное противоречие, которое не может кончиться никаким положительным синтезом или альянсом. Либо мы, либо они.»
Или наконец вот эту:
«Эта Империя (Европейская Империя на Западе (под гегемонией Германии), Тихоокеанская Империя на Востоке (под гегемонией Японии), Среднеазиатская Империя на Юге (под гегемонией Ирана) и Русская Империя в Центре (под гегемонией России -http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1135805640 )  будет единым и неделимым организмом в военно-стратегическом смысле, и это будет накладывать политические ограничения на все внутренние подимперские формирования. Все блоки, которые будут входить в состав Новой Империи, будут политически ограничены в одном – категорическое запрещение служить атлантистским геополитическим интересам, выходить из стратегического альянса, вредить континентальной безопасности.»
Вот это фантастика так фантастика, даже дух захватывает. Какими же ничтожными на фоне размаха Гелиевича выглядят блудливая Гертруда, хитровато-простодушный КуетлачтлиТексотик или заливистый говорун герцог Бабенберг!
Но главное, автор за Гелиевича или против? А может где-нибудь посередине или вообще над планетарной схваткой Моря и Суши?
Ведь заявляет в конце повести влюблённый атлант:
«– Пусть обреченные погибнут, Гертруда, но ты спасешься! Я увезу тебя далеко от этих разрушенных войной мест, и ты увидишь неведомые страны, красоту которых невозможно передать на словах. За время путешествий я скопил немного денег, мы поселимся на благодатных островах, где кроме нас не будет ни одной живой души, построим дом, родим детей и заживем там до скончания дней своих, вдали от мира, его страстей и зла!»
«И всё? - невольно вскрикнет читатель. – И это вслед за Шатобрианом, Руссо и т.д. и т.п. всё? Стоило ли в таком случае огород городить и Гелиевича беспокоить?»
 

Cвидетельство о публикации 321975 © Горбунов В. 21.11.10 05:03
Комментарии к произведению: 1 (3)
Число просмотров: 191
Средняя оценка: 0 (всего голосов: 0)
Выставить оценку произведению:

Считаете ли вы это произведение произведением дня?
Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу?
Да, купил бы:
Введите код с картинки (для анонимных пользователей):


Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":


Введите код с картинки (для анонимных пользователей):