• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Фантастика
Форма: Роман

ВЕСТ-ИНДИЯ МАКСА ПЛАНКА

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Вест-Индия Планка. Релятивистская мелодрама.


«У чайной кружки две ручки, как у кастрюли, только одна повернута к другой не под углом 180 , а под углом 360 градусов».


Любимый научный анекдот Макса Людвига Карла Эрнста Планка, гениального физика, талантливого пианиста и композитора и просто светлого человека.


Предисловие.


Однажды полуслепой старик увидел розу, состоящую из семи лепестков, семи цветов радуги. В красный лепесток был завернут зеленый, в зеленый – фиолетовый, в фиолетовый – оранжевый, в оранжевый – голубой, в голубой – желтый, в желтый – синий. Удивительно и непостижимо! Совсем не в последовательности спектра! Старик наклонился к цветку и...поднес бутон к уху. И слезы, теплые слезы потекли из мудрых и печальных старческих глаз. Он слышал мелодию, которая по своей красоте могла соперничать с красотой цветка. В юности он мечтал быть музыкантом, ему было даровано видеть ноты в цвете, а цвета радуги – в нотах. Но мальчик стеснялся своего дара, он боялся, что его сочтут сумасшедшим.
Или еще хуже – бесноватым. И дар ушел от него, как уходит мечта. Мальчик стал физиком, великим ученым, и этого спокойного человека боялись тираны и обожали дети, а ведь мог стать великим композитором. Но неужели на десятом десятке лет эта способность видеть музыку и слышать цвет снова вернулась? В девяносто лет он снова, как когда-то в юности, напишет мюзикл? Но он не дожил до своего девяностолетия. А роза продолжала жить, отцветала и расцветала, благоухала, как другие розы, и цвет ее был только белый. Может и сейчас она цветет, и, заливаясь ультрафиолетом в пурпуре и изумруде, разворачивая к солнцу апельсиновые и небесно-голубые свои лепестки, плачет и просит «Макс-Людвиг, послушай! Макс-Людвиг, или кто-нибудь другой, кто-нибудь из аборигенов той диковинной Вселенной...».



Жил-был ноль. Артем Тропинин о своих друзьях и близких.



Варвара Михайловна пригрозила двойкой по математике, если я еще раз скажу, что делить на ноль можно, но это сложно. «Кто еще во втором «А» думает так, как Тропинин? Поднимите руки. Лес рук. Нет, не надо бояться, ребята, может, кто-то из вас просто не понял, почему на ноль делить нельзя? Ася Белодед. Вижу, Ася, вижу, не тяни так руку, Ася, будет растяжение». Ася тянула руку даже тогда, когда у нее падал карандаш или авторучка, и когда она оборачивалась назад, чтобы спросить, принес ли я ей сегодня «переводнушки». Кстати, по-украински это звучит куда более метафорично «перебивачка». Ася встала, и, заложив руки за спину, пронзительной колоратурой нараспев произнесла: «Делить на ноль нельзя, Варвара Михайловна. Потому...что нельзя выполнить обратное действие. Предположим, мы разделим на ноль число «пять»...» (Любимое Аськино число, ее любимая отметка в школе, номер ее дома) «Спасибо, Ася, садись» - раздраженно взглянув на меня, сказала моя первая учительница, не позволив даже предположить столь кощунственное, неприличное, одним словом запретное действие, как деление на ноль... Сказать, что на ноль делить можно – преступление. Сегодня ты сказал, что можно делить на ноль, завтра скажешь, что октябрята – те, кто родился в октябре, потом уточнишь, для кого сдаем в школе макулатуру, для Сомосы или для Сандино, потом спросишь – почему Ленин, самый человечный человек, не съел мешочек риса, а отдал его детям. Да, в самом деле, Владимир Ильич, почему вы отдали мешочек риса мальчику, который не ровен час, спросит, а как это так, на ноль-то делить нельзя! Да можно! Только архисложно.
В комсомол меня не приняли не потому, что я задавал вопросы, которые издевались над чужим интеллектом как полпотовский крокодил над буржуазным очкариком. Просто тогда никого в комсомол не приняли. Даже Асю Белодед. Комсомол взял и упразднился. Он испарился, а может, трансформировался во что-то другое. А может, ушел туда, где на ноль делят. Я, вот, до сих пор не знаю, куда улетел олимпийский Миша. Мне было три года, когда он улетел и все зарыдали. Я не знаю ответов на многие вопросы. Например, почему во времена моего детства пакет стоил в восемь раз дороже проезда в метро, а теперь метро в четыре раза дороже пакета. И все-таки, все-таки можно. Можно делить на ноль. В мыслях об этом я дрожу, как при первом поцелуе в губы. Как при первом вдохе никотина, как при первом глотке крепленого вина. Как при первом соитии. Мой друг и одноклассник Рома Мухинский, хорошист, в пятнадцать лет он стал чемпионом среди юниоров по фехтованию, прозвище – Арамис, он сказал тогда во втором классе такие прекрасные слова, такие прекрасные, что плакала Варвара Михайловна, только истинный поэт и мушкетер Арамис мог так сказать: «Делить на ноль? Все числа от мала до велика неделимы перед нулем, как советская страна и все ее республики перед вражеским агрессором». Такое сказал девятилетний мальчик! У меня до сих пор в памяти эти слова. Наш Арамис, Рома Мухинский был юным дарованием в поэзии и фехтовании, а я – юным дарованием в цинизме. Да, равных в этом мне не было даже среди учителей. Ведь кто как не я хотел тогда спросить Рому, (не знаю, что меня удержало, страх потерять друга или страх схлопотать неуд по поведению), я все-таки не понял, ноль – это сила, или это ничто? Если агрессор – значит сила. А если ничто, значит не агрессор. Как можно бояться какого-то ничто, да еще быть перед ним равными от мала до велика.
Ничто. Никто. Дифференциальная алгебра совсем не похожа на арифметику. В алгебре ноль – центр, абсолютный центр. В арифметике – ничто. Но схожи они в одном. И та и другая царицы наук говорят – нельзя делить на ноль. И тригонометрия туда же.
А вы-то хоть поняли, почему нельзя? А почему можно?!
И это вовсе не сложно. Разделив на ноль положительное число, получишь не пресловутое стремление к бесконечности, а другую Великую загадку: между нулем и единицей лежит путь в бесконечность, такой же, как и между нулем и миллиардом. Кстати, не для кого не секрет, что ноль-делитель при делимом ноль – в частном – тоже ноль. А грандиозно маленькое (если допустим такой эпитет) число, например 0, 00000000000000000033 - при делении на ноль, уже стремление к тому, что, все-таки, больше бесконечности. Ребята, нолик - это абсолют, а не ничтожество. Это зеркало бесконечностей, бесконечностей положительных чисел и отрицательных.
В старших классах я пытался оспорить другой постулат – запрет на извлечение квадратного корня из отрицательного числа. Температура ниже чем минус 273 градуса по Цельсию, т.е. ниже абсолютного нуля по Кельвину. Опять этот вездесущий ноль! Масса ниже нулевой. Ах, да, вот еще: скорость выше световой, например, около миллиарда километров в секунду.
Мама, прости.
Прости, я отслужил в Армии, и, не с первой попытки, но все-таки поступил! В Университет, на факультет прикладной математики. Первая попытка оказалась тщетной из-за оценки «удовлетворительно» по алгебре в аттестате. Но со второго курса меня отчислили за неуспеваемость (не успевал дарить улыбки декану, дочери которого не успел вовремя сделать предложение руки и сердца). И я – водитель троллейбуса. Но я, непотопляемый как ледокол «Красин», взял курс на восток. Поясню. Если от моего дома идти строго на восток, причалишь как раз к открытым дверям педагогического института. Здесь я и пришвартовался. Нас кратко и романтично называют «унками». Мы - учителя начальных классов. В нашей вечерней группе только двое мужчин. Я и Резо, фамилию которого, я никогда не произношу правильно. Просто Резо, светло-рыжий кот кельтиберийской породы. И с нами – двадцать «уночек», девочек, которые от мала до велика, от красавицы до дурнушки, от умницы до тупицы равны и неделимы перед Абсолютом. Но Абсолюта нет, есть я и Резо, два симпатичных, лишенных порока стяжательства унгая.



Река, «Бурбон», «Шанель». Резо рассказывает о своем друге Артеме.


Слушай, почему одна река все время течет, а другая стоит, тиха и даже не вспенится? Так и человек. Нет порочных людей. Есть порожистые. Как реки. Реки, которые не впадают, а падают. Но я не об Артеме. Я не знаю, на какую реку похож Артем. Может быть, на ту, у которой большая глубина. Может быть на ту, к которой подойти страшно, но любопытно. А что это за женщина, которая не боится ничего, и не любопытна? Ты встречал таких? Да?! Слушай, я тебе не завидую. Что ты сказал? Можно ли падать вверх, а не вниз? Можно. Это называется антигравитация. Это я вытащил билет и не мог ответить, что такое гравитация фотона? Что такое гравитация в широком смысле – знаю. Если в автобусе на тебя навалилась пышная женщина, но ты не упал ей на грудь, обжигающую вчерашней «Шанелью» - это гравитационная сила. К несчастью ты уперся в соседнего пассажира, от которого пахнуло портвейном «Агдам» и килькой в томате. Вот это – сила! А что до фотонов, то тут все гораздо закавыристей. Со светом все не так просто, дорогой. Мне потом объяснили, что такое гравитация квантов и возможна ли отрицательная гравитация. Долго же объясняли, кадюки, пугали какими-то тензорами, но зачем, скажи, школьному учителю, программа высшей математики и теоретической физики, которой в школе нет? Мне объяснили, что есть лицеи для особо одаренных детей. Но я, честно скажу тебе, не хочу попасть в общество вундеркиндов. Хотя, ты скажешь, там хороший оклад. А если я устроюсь гувернером к своему двоюродному дяде Отару, который женился на финке и родил двух абсолютно нормальных детей. Но слегка туповатых. Но не рафинированные олигофрены, нет, они просто диссонируют с учебой. А в другой семье ...Ай, не буду! Так вот, я завалился. Второй билет тянул, оценка на балл ниже, понимаешь, да? Не хватило балла. Ты зря подумал про ящик с вином. Профессор любит «Бурбон», а не вино. «Бурбон» - это не король, а королева. Да королева же, говорю. Помнишь, как в «Целине» Хрущева сказано? Будет хлеб, будет и песня. Брежнева? Слушай, а в чем разница? Будет кукуруза, королева полей, будет и песня, а песня, это кукурузно-ржаное виски, это ковбой запел, это «Бурбон». Да, не поступил я на факультет точных наук, зато на специальность унк поступил, стал унгаем и предводителем уночек и другом Артема, человека глубокого и страстного, как кратер неостывшего вулкана. Сам ты петух среди кур. А причем тут “Эйнштейн? Нет, у профессора была другая фамилия. А почему ты спрашиваешь про женщин моего друга? Ты спроси про моих. И я тебе отвечу. Что делать пойдешь, читать «Целину»? Верно. Это полезно, это про кукурузную песню, значит про виски ржаное и кукурузное, про великолепную семерку, одинокого голубя и Ален Делона. Что?! Слушай, где она, твоя логика?! Нет, тебя бы точно не взяли на точный факультет, точно не взяли б!


Мои Андромедушки. Артем о своих друзьях и близких.


Первый раз! Первый раз, и все что будет после, никогда, наверно, не напомнит то, что было до. Она сломала каблук, у нее оторвалась подошва, она оставила на сидении в метро пакетик с двумя творожками «Чудо», она опоздала на двадцать минут, она забыла про чай и бутерброды, из ее рук выскользнуло мыло, оно едва не раздавило паука, она запутала расческу в мокрых волосах, нас чуть не убило током от неисправленного фена (ого! теперь я знаю, что подарить маме на 8 марта).
Первый раз... И то, что будет после, никогда не напомнит то, что было до.
Делить на ноль нельзя, потому что нельзя выполнить обратное действие, так думала отличница Ася Белодед. А ведь самое печальное и самое смешное – действительно, нельзя выполнить обратное!
Мне не порезало вены расставание с первой женщиной и первым в моей жизни высшем учебным заведением. Меня не расстреляла обойма звонков, в каждом из которых я слышал что-то нелестное в адрес своих родителей и друзей. Спасибо, Лена, спасибо, Константин Леонидович, спасибо, спасибо огромное, Вы, извините за банальность, открыли мне глаза, или, простите за более чудовищную избитость фразы – сняли розово-малиновые очки. Причем не изнурительными беседами, а одной безапелляционной репликой: «Это не ваш ВУЗ, и это не ваша наука». Это, правда, не мой ВУЗ. Обойдемся без подробностей. И не моя наука. Здесь поясню. Я люблю эту царицу наук как Шателяр Марию Стюарт – любовью полузапретной и неразгаданной. Познать ее от и до, и вдруг обнаружить ее занудной, педантичной, скучной, точной во всем и вся – это страдание! Уж если я полюбил царицу, она должна властвовать надо мной, а я наслаждаться каждой маленькой ступенью ее познания, чары ее загадок должны сводить меня с ума, сладость тайны ее должна вливаться в мою кровь. Но если я буду властвовать над ней, что со мной станет? Я никогда не примерял лаврового венка, как тот, кто своими неистощимыми амбициями либо травмирует свой рассудок, либо калечит кому-то жизнь. Этот кто-то уверен, что докажет теорему Ферма, не осознав того, что сам Ферма ничего не доказывал, а просто гениально пошутил, загадал ребус, на который и сам не знал ответа, и следовало бы называть эту теорему афоризмом, как, например, прутковское «Бди!». Ферма пил вяжущее рот бургундское и ел сыр с изумрудной плесенью, а в постели его ждала пухлая и раскрепощенная фламандская иммигрантка, а не пульт от телевизора. И ему хотелось написать пару четверостиший о любви, тогда он придумал историю о простых числах, а эпиграфом его величия стало диофаново уравнение с тремя неизвестными.
Вот и у меня так было задумано, загадать великую загадку, и в первую очередь самому себе. Многоточие высвечивается на дисплее калькулятора, когда он не способен выдать правильный ответ. Данное уравнение решения не имеет, не потому, что нет решения, а потому, что нет времени подумать. Машина этим и отличается от человека. Бездна, бесконечность для нее многоточие. Как это просто, но как замечательно придумано! Многоточие на дисплее! Как линия звезд, которые далеки на миллиарды световых лет.
Арамис, Рома Мухинский, устроил меня охранником в школу элитного типа, где сам преподавал физкультуру и организовал секцию рыцарского пятиборья. «Держись! И бди! Будешь на хорошем счету у дирекции, останешься здесь. Ты ведь будущий учитель, - наставлял меня Арамис. – Романов с училками не заводи, и даже не флиртуй! Ты – сикьюрити, ты – броненосец, а не эльф на бабочке. И потом, роман на службе – это так пошло. А что бы тебя, одинокого и красивого, не одолевала жажда бабьего тепла, я тебя с Томкой познакомлю. Правда, извини, познакомлю самым обыкновенным способом. Ты не забыл про мой День Рожденья?!»
Арамис не обманул. Собственно, на его Дне Рожденья нас было всего четверо – он, его барышня, я и подруга барышни Арамиса, Тома. Впервые, честное слово, встретил женщину, которая не курила даже самые легкие сигареты. При этом она с неподдельным спокойствием позволяла обкуривать себя, предполагая, что суровая лапа табачного дыма не может оторвать шлейф ее духов «Серж Лютен». Она весь вечер была перед глазами, вместе с взрывающимися к потолку гладиолусами. Пила она мало, и только вино. Она и выпила всего один раз, а потом только целовала бокал, и сквозь стекло я видел ее улыбающиеся губы. Тогда и я улыбнулся, и Арамис, заметив это, тотчас придумал катание на речном трамвае. «А зачем? – попыталась возразить подруга Томы, веселая и словоохотливая, одним словом – анти-Тома, - зачем трамвай, да еще и речной? Мне, например, и здесь не плохо». Она хотела что-то добавить, но Арамис буквально выволок ее из квартиры, успев шепнуть мне на ухо: «Нормальная девчонка, ей надоели богатенькие Буратино, ее от них воротит, кем ты работаешь – ей пополам».
И снова он не обманул. «Тема и Тома, по-моему, звучит неплохо», - сказала она. Как мило и просто. Нет, эта женщина не начнет сейчас строить умную гримасу и спрашивать о том, давно ли я был в театре, читал ли я Курта Воннегута, и как я отношусь к сексуальным меньшинствам. Для того, чтобы спросить, давно ли я был в театре, надо догнать Арамиса и его подругу, покататься с ними на катере или трамвае, а потом со скучающим видом смотреть на потухающие огоньки мегаполиса. Чтобы спросить, читал ли я Воннегута, надо непременно закурить длинную сигарету, небрежно зажав ее тремя пальцами, для того, чтобы спросить, как я отношусь к сексменьшинствам, надо...надо...надо быть лесбиянкой, иначе, к чему этот вопрос? Она не хотела ни речных трамваев, ни прогулки по городу, не курила и лесбиянкой не была. В простоте ее слов и желаний таилась загадка. Я какое-то время пребывал в растерянности. Ничего лучше не мог придумать, как уронить под стол вилку. «Вилка упала...сейчас кто-то придет. Надо скорее ее поднять, скорей, скорей» - дробя слова негромким смехом, произнес я. И сразу нырнул под стол. Я вынырнул у Томиных колен, протиснулся между ними и швырнул вилку на стол. Имей она хоть капельку цинизма, она бы спросила: «Вы со всеми так, роняете вилки, ножи, делаете вид, что долго ищете?» Но вместо этого она спросила:
- А вдруг, и вправду, кто-то явится? Что делать будем?
- Что делать? Пойдем кататься на речном трамвае. Целоваться можно и там.
- Целоваться? – переспросила Тома.
Зачем-то сделала удивленное выражение лица, понятно, что не от истинного удивления, просто оно неотъемлемо, оно, кокетство. Женщины кокетничают по-разному, одни строят мину полного равнодушия напополам с надменностью, другие - смотрят с нарастающим удивлением, под ним легче спрятать радость. Я, наверно, предпочитаю второй тип.
- А у вас, Тома, ноги красивые, – сказал я, опираясь локтем на ее колено.
- И как же это вы в темноте разглядели?
- А я знаю. Вы не носите туфли на высоком каблуке.
- Какая глупость, разве только те, у кого ноги некрасивые, носят высокий каблук? А Света?
- У вашей подруги комплекс. Она просто хочет быть выше Ромки. Да. Конечно же, глупость! Хотите уйти?
- Нет.
Это «нет» прозвучало более чем уверенно. Иначе говоря, оно прозвучало как твердое «Да».
Да!!!!!!
Каждый мой атом вот-вот да разорвется до ядра.
Я слышал, будто созвездие Андромеды жрет какую-то галактику. Мне Резо говорил об этом раз эдак пять-шесть, а может чуть больше, он обожает космологию, несмотря на то, что не раз спотыкался на четкой формулировке физических явлений (например, гравитация –антигравитация), он говорит о космосе, когда девушки перестают слушать его анекдоты и тосты. Я думаю, астрономы ошибаются. В Андромеде разрываются ядра планет галактики, которая любит ее, Андромеду.
Андромеда!!!!!


Мои планеты и солнце мое в созвездии Тома.


Грузинская деликатность. Резо об Артеме и Томе.


Почему он ушел от нее. Хочешь, чтоб я сказал, что она дура, да? Нет, этого я не скажу. Ты сказал, она слабая женщина? Я понял, что ты имел в виду. Я тебе скажу так, может, поймешь, а может, не поймешь. Она не его женщина. Не его, и все! Но об этом чуть позже.



Искры хризантем. Артем Тропинин о Томе.


Я пропустил лекции, поехал к Томе. Ее родители жили автономно, ей снимали однокомнатную квартиру. Мы пили утренний кофе, и вдруг она заговорила о спорте. Я посмотрел в окно и увидел белое облако посреди однотонного светло-голубого неба. Облако аккуратно расходилось, словно таяло, но продолжало выглядеть вызывающе. Облако всегда предвестник, знамение, подумал я. Гамлет смотрел на облако и сравнивал его с верблюдом, китом и ласточкой. Мое облако было похоже на тающий шарик пломбира. Тома спросила, увлекаюсь ли я каким-нибудь спортом.
- Рома спортсмен, я подумала, а вдруг и ты тоже, – добавила она и начала фаршировать питу.
- Я об этом как-то и не думал, – растерянно произнес я.
Тома вспарывала лепешки и наполняла их всем, что подворачивалось под руку: недокушанным салатом из помидор и огурцов, кусочками сыра и колбасы.
Мой ответ показался ей странным.
- Нет, я готов хоть сейчас, – пояснил я. – Можно халахуп покрутить, у тебя есть халахуп? Обожаю халахуп, обручи, кольца.
- А серфинг тебе как?
- Никак.
Облако расплывалось, а пита раздувала брюхо в термическом экстазе, сопровождая это безобразие щелчками и жирными плевками на близстоящий чайник. Тома темна, а Тема – томный. Не мной придумано. Ее подругой, Светой-анти-Томой. Звучит как упражнение по четкости дикции, анти-Тома коллекционировала всю эту мерзость русского языка – от «на дворе трава» до своего экспромта «Тема-тома». То, что она отчасти права, прибавляет ей еще один балл, ведь у Томы волосы темные, то ли темно-русые, толи каштановые, толи цвета мокрого дерева, толи цвета свеженакатанного асфальта. Но как быть с тем, что я – томный? Ох, видно я многого не вижу, не слышу, не разумею! А еще хуже – не чувствую. Ох, томнота я, томнота...А Тома вздыхала, знаете, этак... этак...м-ммм—м.. сверхтомно. Будто смаковала воздух. Неужели от питовых щелчков?!
- А я обожаю, – трепеща от восторга над самой собой, произнесла она. - А хочешь попробовать?
Она спрашивала о серфинге, а я смотрел на питу. Тома перевернула вздутую до неприличия лепешку и прикрыла сковороду крышкой.
- Попробую. Только пусть сначала остынет, – ответил я.
- Что остынет? Нет, меньше двадцати шести градусов вряд ли. Был у меня, правда, один Робинзон, рассказывал, что занимался серфингом в проливе Дрейка, но я ему не верю.
- Это там где почил «Титаник»?
- Он не врун, а фантазер. А серфинг любит.
- А я бы еще полчаса повалялся. У тебя матрас классный.
Она пожимала плечами и продолжала бросать на сковороду непраздные лепешки. Интересно, для кого она их готовит? Может быть, сейчас явиться Он, любитель серфинга в субантарктических широтах и горячих пит? Будете смеяться, он явился! Я с принудительным равнодушием лежал на классном матрасе, беспорядочно тыкая пальцем в кнопки телепульта. Счастливые обладатели тарифа «Теле 2» выносили из мехового салона горностаевые шапки и норковые манто, и я разделял их радость, но вот радости огромного, как тень Сабониса, Сережи, который возник перед глазами вместе с крестными отцами в смокингах с бабочками, (сиквел первого шедевра про «Теле -2») я понять не мог.
- Это Сережа, я тебе о нем говорила, – с искренним смущением проговорила Тома.
- Доброе утро, – раздался бас, заглушающий приятный баритон Дона.- Все отдыхаете. А жизнь так коротка.
- Конечно, – согласился я. – Она чудовищно коротка, короче Вашего предплечья.
- Не фуксись, Тема, – виновато-гнусавым голосом произнесла Тома. – Серж, как все большие люди, ужасно добрый человек. Он и я - это не то, о чем ты подумал.
- Да? А я думал, ты – это ты, а он – это он. Значит, я ошибся.
- Не цепляйся к словам, и не вздумай ревновать. Мы просто друзья. Мы серфингом занимаемся, – пояснила Тома.
Из вежливости я пошел с ними на кухню. Давеча раскаленные, лепешки остывали на фольге, которую Тома расстелила, наверное, вместо скатерти.
Сережа дружественно похлопал меня по плечу.
- И больше ничем на букву «с» мы с ней не занимаемся, – добавил он к тому, что сказала Тома. – Хотите анекдот? Врезается запорожец в шестисотый Мерседес. Это нью! Вы его не слышали. Итак, врезается запорожец в шестисотый.
- Это бывает, – вздохнул я. – Нормальное явление. Гравитация.
- О! Пупсы, хотите прикол? Как раз про гравитацию! – предложил Сережа.
Он отчекрыжил от металлической скатерти салфетку, есть жирное руками было не достойно его манер воспитанного Кинг-Конга.
Прозвучала Томина фраза, которую нельзя было избежать:
- Сережа, кофе или чай?
- Зеленый, если можно, – ответил гость. – Так вот, пупсы, американский ученый обнаружил след гравитационного вампира.
Этот Сережин прикол я слышал от Резо, не далее чем позавчера, в метро в ожидании поезда. Рядом с нами тогда стояла высокая шатенка в очках фантастической красоты, такие очки даже Элтон Джон не носит. Резо не говорил, он восклицал, он словно просил о помощи, поскольку восклицал громко и пристанывал. «Нет, ты представляешь! Оно пожирает гравитационное поле». Я спросил: «Резо, почему у тебя все время кто-то кого-то жрет? То Андромеда галактику, то вампир – поле». «Слушай, но оно же вампир, потому и жрать, простите, есть хочет». «Вампир кровь сосет, а жрет свинья», – возразил я. «Так ведь это не такой вампир, который крыльями машет, ночью не спит. Это гравитационный вампир, понимаешь, да?». Резо добился желаемого результата. Очки неземной красоты направились на наши лица. «Вы верите в этот бред?» - спросила их владелица. – Вы же умные ребята». Свет просунул руку в рукав тоннеля, Резо нервно поджал губы, потом взял высокую шатенку за хрупкое предплечье, отвел от края платформы. «Вы так близко стоите, это опасно. Мы, по - вашему, умные? Наверно, у нас глаза умные. Вот, жаль, я ваши глаза не вижу, очки у вас бесподобные, а глаз ваших мне не видно, а они, наверно, тоже, умные и красивые. Бред? Нет, это не бред. Когда-то лазер тоже был из области фантастики, а скажи во времена святой инквизиции про телефон и факс – сожгли бы, как Сергея Лазо». Понеслось! Она сняла очки и засмеялась. Пропустили одну электричку, другую. Резо уже забыл про гравитационный вампиризм и плавно перешел к стихам Маяковского, я же пошел к остановке первого вагона.
- Гравитационный вампир, – вслух подумал я, а Сережа принялся за вторую питу. – Он женщина или мужчина или оно? А, впрочем, какая разница.
- Это вам не тунгусский метеорит, – отрывая от лепешки хрустящий сегмент, сказал Сережа. – Пупсы, решено, едем на остров Бали. Артем, Вы как настроены? Да, другой американский ученый русского происхождения утверждает, что существует человек-звезда. Этот ученый весь мир приколол своей гипотезой. Нет, пупсы, вы только слегка притворитесь, такой джинн без кувшина, он пришел к нам в гости...Так, не интересно. Вернемся к Бали. Итак, Артем, вы как?!
- Я никак. Не потому что нет таких денег, я бы нашел деньги, взял бы кредит, продал бы лимузин, который выиграл бы в «Поле чудес», но причина в другом.
- Да, а в чем? – недоумевал Сережа.
- Серфинг – это не про меня. Что вы на меня так смотрите? У каждого своя стихия. Может, я люблю прыгать с парашютом. Итак, мировой прикол. Врезается гравитационный вампир в человека-звезду.
Понимаю, что испортил настроение не Сереже, и не Томе, а только самому себе. Есть чувства, которые трудно утаить. Ревность, зависть.
А на следующий день чувствовал себя виноватым, как Генрих VIII, казнивший Анну де Болейн.
- Вы поссорились? - спросил Резо. – А ты знаешь, что сделай? Подари ей букет из волоконных светильников, сейчас разные есть – в виде лилии, в виде розы, есть еще цветы, которые мелодию играют, только они не волоконные, но красиво и с музыкой. Будет эффектно и чуть-чуть весело.
- Думаешь? - переспросил я.
- Попробуй. Марине, например, очень понравилось. Если бы она не уехала, мы бы пошли с ней в цирк шапито.
- Это та, с дальтонической дальнозоркостью?
- Нет, почему дальнозоркость, очки от солнца, но произошла осечка, она, знаешь, замужем. У нее обручальное кольцо, знаешь где, на мизинце, я сразу и не заметил. Она на Соколе вышла, а я тоже вышел, но я вышел, чтоб покурить, не курить же мне в метро. А потом подошла Марина. «Простите, молодой человек, вы не знаете, где здесь можно попить кофе?». Я сказал, сейчас поищем, она сама из Питера, значит, в командировке. Мы с ней пили кофе, и она говорила, что в аэропорту очень дорого пить чай и кофе. Слушай, Артем, Она же меня в Питер пригласила! Сама! А вчера я ее проводил и подарил цветы. У нее глаза зеленые цвета неспелых мандарин. Цветы ей очень понравились.
- Светильники, – поправил я.
- Слушай, не становись занудой. Хочешь, поедем в Питер вдвоем. На субботу-воскресенье. Маринин адрес очень красиво звучит. Послушай. Васильевский остров, Шестая линия.
- Я вот думаю, куда лучше – на остров Бали, или на Васильевский. Волоконные и с музыкой... Скажи, где их продают.
Я шел по темнеющей улице с букетом волоконных хризантем, светясь, как, морда собаки Баскервилей. Я сиял во всех смыслах этого слова.
Тома встретила меня со словами: «Люблю сентябрь. Поэтому, никуда не хочу уезжать, от летней жары еще не очухалась. Что это? Зачем это, у меня есть такая лампа, и даже с водопадом».
- Это не лампа. Это букет хризантем.
Она засмеялась, и наши губы сцепились.
- Ты не злишься, Артем?
- М-м.
- Совсем.
- Мм.
- А тебе хоть хорошо со мной?
- М? мм.
- А вот так?
- М-м-м-м-м!!!!!
- Ммммм....
И все-таки это была наша последняя ночь. Нет, ревность здесь не причем. Я и не сомневался, что между Томой и большим Сережей не было ничего, кроме паруса. Я даже сам ей сказал: «А он славный. Мне кажется, так любить питу могут только по-настоящему добрые люди. Жаль, я не попробовал ни кусочка».
- В чем проблема? Завтра попробуешь. Нет, Серж прикольный, он – мачо, просто не все это замечают. Его, наверно, многие бояться за такой рост. Я буду обалденно рада, если вы подружитесь.
- Знаешь, я этого не исключаю. А! Была не была. Поеду на остров Бали.
- Я, конечно, ему нравлюсь. Но он на чужой каравай рта не разевает.
- На каравай? Никогда, – согласился я. - Исключительно на питу.
После непродолжительного молчания, Тома произнесла фразу, от которой букет хризантем превратился в обычный волоконный светильник, а воображаемый парус – в занавес.
- Если бы я не полюбила бы тебя, то полюбила бы его.
Так в чем же дело? Вот меня нет, люби его.
- Очень красиво звучит. Остров Бали. Шестая линия, – сказал я на прощание.
Занавес.
Кто бы он ни был, Сережа, друг, Леша, Саша или Паша, бывший бой-френд, пусть даже бывший муж, я – лучше всех, но если бы не я, то он. Я не хочу быть лучшим, наилучшим, вышедшим в финал, заработавшим десять баллов! О, боже...Я не хочу, чтобы меня любили за то, что я лучше кого-то. Может это жестокость и эгоизм? Но уже ничего не исправишь. Если бы цветы были живыми, а не волоконными, она бы швырнула их в окно. Да, она так сказала. Жаль, что цветы не живые. А что тебе мешает швырнуть в окно светящиеся хризантемы! Из окна летели искры хризантем! Сделай это, и может быть, я вернусь. Но она этого не сделала. И я не вернулся.
Уходя, не обернулся.



Персиковый «Газ». Резо об Артеме.


Они серьезно поссорились, понимаешь, да? И после этого он исчез на целую ночь. Я не трус, но был напуган его отсутствием. Нет, не сразу исчез Артем. Он был у меня. Я, я виноват, режь меня за это! Я назвал его глупцом, потом сказал, ты, мол, выпендриваешься. Это его обидело. Он виду не показал, но обиделся. Пришел Влад Иваныч, сосед, предложил купить тачку. «Газ -3110», недорого. Я сказал, мне не надо, тогда сосед пристал к Артему. Кстати, сосед тоже виноват. Сказал: «Берите, хлопцы, я себе другую беру. Круче этой». Разве так можно? Хвастаться нехорошо. Особенно, когда другому человеку плохо. А сосед пришел пьяный, страшно сказать как, в жопу пьяный, ему, значит, весело, ему до фонаря, что другому невесело. Про таких говорят «тушкан обдолбанный», но Бог ему судия. Он говорит: «Прокатись, чтоб ты понял, что я за базар в ответе, тачка на ходу, не дребезжит. А цвет какой! Как кадилак Элвиса Пресли! Не черный, ни белый, а такой, какой ты не купишь! Вот места надо знать!». Нет, этому Владу Иванычу надо жопу надрать, терновой метлой и вдоль и поперек. Артем вдруг взял и запал на эту тачку, как на женщину. Так и сказал: «Я ее хочу. Деньги как – в рассрочку?». Влад Иваныч выпятил вперед свою нижнюю губу, она у него толстая, похожа на переваренную сосиску. «Не вопрос». Артем водить машину умеет, он в Армии служил, там подполковника возил. Еще он умеет водить троллейбус, но троллейбус сосед не продавал.


Тема, сидел бы ты дома! Артем о том, как он прокатился.


Люблю такие города! Все по кругу, все по кругу, без зацепок, суши больше чем воды. Поэтому не поеду не в какой Питер. Здесь дорога вокруг города – кольцо, обруч, халахуп, а там – разорванная серьга, скрепка согнутая, много воды, и, наверно, до сих пор светлый вечер. Остров такой-то, остров сякой-то, не город, а Полинезия. Одно утешает. Там живет Марина, Резо ей понравился, она ему – очень. Или наоборот. Она понравилась Резо, он ей – очень. Резо сегодня очень мил. Спрашивает: «А может мне усы сбрить? Нет, не нельзя. Мама говорит, учитель должен быть с усами». Резо сам не знает, как он умеет утешать. А все очень просто! Он говорит о своем, об усах, о своей маме, о Шестой линии Васильевского острова, и в груди как-то так тепло, потом еще теплее, потом выпьешь рюмку водки и еще теплее. Другую рюмку пить не станешь, снова слушаешь Резо. Вот он уже не о маме, а о квазарах, о том далеком пурпуре, о тех рубинах в небе. У кого-то небо в алмазах, а у Резо – в рубинах. Тепло—о—о. Даже когда он матюгается – тепло. И еще пятьдесят грамм. А я жестокий, безжалостный в своем эгоизме. Резо сейчас переживает за меня, как за родного брата. И ему холодно. И у меня такое состояния, будто сердце закидали снежками. Оно съежилось и застучало зубами, сердце, ведь оно же совсем недавно было доверху наполнено кислородом, в который брось зажженную спичку – и бабах!!! Шаровая молния! Как нельзя некстати потухшая спичка начала медленно возгораться, кислороду ей все-таки было недостаточно, чтобы вспыхнуть, или (да простят меня химики) кислород протух, но тепло вопреки всему выделялось, выдавливая пот. Нет, говорил я ей, спичке, не гори, не гори, только не гори! Не гори, говорю тебе, погасни! Нет больше серпантина объятий, нет ни «мммм!!!» ни «АААА!!!» в процессе разрывания молекул, в процессе самосожжения звезд. А ведь она сейчас, должно быть, плачет, и ей хочется только одного: «Я знала, знала, что ты вернешься!» и до первой трели жаворонка дышать сверхтомно.
Вот, что-то завертелось у меня перед глазами, сначала вдалеке, а потом все ближе и ближе. Это что-то или кто-то было сначала сиреневым, потом розовым, потом лиловым, оно неистово кружилось, и я подумал, что это дорожная проститутка в светящемся нижнем белье и таких же светящихся простынях, если существуют светящиеся хризантемы, значит, настала пора выпускать фосфорицирующее нижнее и постельное белье. Только зачем она машет этими простынями? А вдруг такой же светящийся сутенер угрожает ей расправой, а она, бедная, отбивается, отмахивается простынями, стоп, ну, причем же здесь простыни?! Если только допустить мысль, что это ноу-хау, девочки выходят на трассу с комплектом белья, чтобы клиенту было комфортней. Мысли свелись к тяжелому бреду, я жму на тормоз, а светящееся нечто стремительно приближается. И тут я замечаю, что свет на дороге вовсе не от фар, фары по неизвестной причине погасли, а то, что кружиться у меня перед глазами – ни проститутка, и не сутенер, потому что я не слышу ни ругани, ни угроз, ни вопля «Козел», ни крика о помощи. Глухонемая б..ть и глухонемой кот? Подождите! А где же лица, ноги, руки, цепи, ножи, дым сигареты? Я вижу только два прозрачных цветка, один с розово-красной каймой, а другой с фиолетовой. Нет, хоть убейте, но на драку это не похоже. Это похоже на танец. И они – не люди. Я снова жму на газ , потом даю задний ход. Вот безумные! Я от них удаляюсь, а они приближаются! Но вдруг я, будучи в здравом рассудке, почти трезвый, четко разглядел два человеческих лица. Да, все-таки я увидел эти лица у лобового стекла. Это были люди! Это были Тома и Сережа! Я зажмурил глаза в нечеловеческом ужасе, как я мог в них врезаться? Как они могли врезаться в меня? Я кричал и бился головой об руль. Глыба вины раздавила меня, ребята, зачем, зачем? Что я вам сделал? Я не знал, что вы психи, вы так были похожи на нормальных людей. Я бы даже сказал, что вы были до неприличия нормальны. Отдышавшись, я вышел из машины, в буквальном смысле не чувствуя асфальт под подошвами. Так мне было тяжело, что тяжести в ногах я не ощущал. Как паралитик. Это были люди! Тома и Сережа, любитель пит. Но куда же они подевались?! Или столкновения не было? Теоретически его не могло быть, я ведь дал задний ход, и ехал со скоростью трехколесного велосипеда. Морда у «Волги» совсем не изуродована, глаза, то есть фары не выбиты, ко всему прочему они еще и горят, светят прямо в лицо и словно спрашивают меня: «Чо уставился? Я в порядке». Сегодня, похоже, не мой день. Меня, чайника, просто-напросто разыграли. Лобовое стекло цело, нет ни единой трещины. «Тома! Сережа!» - закричал я. – «Довольно дурковать! Черт с вами, Бали так Бали!». Мне никто не отвечал. Никто не вышел на дорогу. Только стая крыс. Огромная, длинная, поток, как похороны вождя. Я снова оказался во власти ужаса. Нет, не от количества крыс. Я был одним из немногих, кто с детства не боялся крыс и мышей, у меня дома жили белая крыса, хомяк и морская свинка. Страх исходил из причины, следствие которой стала миграция крыс. Эти зверьки сильны интуицией, как собаки обонянием. Сейчас где-то рухнет дом, сейчас начнется потоп, пожар, чума войдет в город. Сейчас где-то что-то случится. Знают ли об этом Тома и Сережа? Я снова их позвал. И снова никакого ответа. Я вернулся в салон, закрыл дверь и завел машину. Сидите, друзья мои, в канаве, бегайте на перегонки с крысами, попробовали бы вы так пошутить с акулой или с айсбергом (айсберг, Сережа, это персонально для вас). Но, не успев газануть, я вместе с машиной резко подался...вверх, машина закружилась в воздухе, и я пожалел, что не выучил ни одной молитвы. Я мысленно просил у всех прощения, а перед глазами промелькнули фиолетовые буквы: «Тема, Тема, сидел бы ты дома». Мысль, что меня сейчас расплющит об асфальт, была где-то далеко. Где сейчас мама, жива ли она? Не ушел ли наш дом под землю? Возможно, жива. Не все дома разрушены.
Еще мгновение, и я вылетел из салона, и что было дальше, упаси боже, вспомнить. Вряд ли я что-то успел почувствовать, когда махонькая песчинка пролетела мимо меня, меньше мгновения длилась боль, назвать ее невыносимой не могу по той причине, что невыносимая боль – это та, которая длиться больше минуты, тогда начинаешь понимать, что она невыносима. Что чувствует человек, когда оказывается в эпицентре ядерного взрыва, или когда его бьет сильнейшим током? Ничего! Меньше мгновения! Такое и представить тяжело – меньше мгновения.
Я крутился как суперволчок. Мне не было холодно и не было жарко. Я дотронулся до лица, до руки, до шеи, и как тот Винни Пух...мед вроде есть, а вроде нет. Тело вроде есть. А вроде нет. Что со мной? Может, я умер? Кто и за что меня убил?


Не банальный случай. Резо нашел Артема.


Жестокость людей не всегда бывает звериной. Чаще она именно человеческая, истинно человеческая, а то, что мы называем звериной жестокостью – всего лишь воля инстинкта. Мне даже иногда обидно за зверя, что его называют кровожадным. Он жаждет вовсе не крови, а добычи, для него запах крови совсем не то, что для человека. И цвет крови не всегда основной в палитре монстра. Казалось бы, банальные случаи, угон машины с нанесением телесных повреждений и без нанесения потерпевшему. У каждого опера таких найдется парочка, а может и тройка, один случай – с летальным исходом, другой – с травмой потерпевшего, третий случай – это когда потерпевший остался цел и невредим, но на какое-то время Х лишился способности излагать свои мысли нормативной лексикой. Но бывают редкие, я бы сказал экзотические исключения. Машину не угнали (!), ограбления не было по определению, но водитель, все-таки, потерпевший, ведь потерпевший - причастие от глагола «потерпел». А он терпел, значит, страдал. В сентябре в Москве никто не жаловался на беспощадную жару, тем более ранним утром, тем более на улице, на обочине дороги. Мог он сам себя заставить это сделать? Только если бы был иогом, чудаковатым факиром, для которого путь к познанию Бога проходит через самоистязание. Такой может год простоять на одной ноге и питаться один раз в день горсткой риса, и наголо побрить голову, потом зимой ходить без шапки, а летом – без панамы. Припадок ужаса не случился бы со мной, если бы я увидел факира на обочине, но Артем не был факиром, понимаешь, да?! Мужчина не должен дрожать от страха, он должен действовать. Да, это был мой друг, его раздели, совсем раздели, не оставив ни пуговицы ни нитки! И не единого волоса на голове! Раздели догола и побрили наголо! Как в концлагере перед осмотром! Самые выразительные места были прикрыты наволочкой с прищепкой для белья. Где он их раздобыл? Но меня мало тревожила наволочка с прищепкой и место нахождения веревки для белья. Любопытно другое, почему насилие над человеком иногда не укладывается, как сказал бы Артем, в уравнение с рациональными числами. Сперва я заметил машину Иваныча. Тридцать первых «Волг» перекрашенных в непристойный для этой марки персиковый цвет не так уж много, надо полагать! Я думаю так, у нас не очень любят, когда кто-то выпендривается, и отвечают на это гадкими шутками. В зависимости от массы своего серого вещества. Я знаю Артема, он не станет врать, но склонен к фантазиям, он, наверно, и не пытался доказывать обидчикам, что не является владельцем этой провокационной «Волги».
Заметив машину Иваныча, я обошел ее со всех сторон и громко позвал Артема. Потом подумал, что кричать, человек вышел из машины по естественной необходимости. Но прошло десять минут, а он не появлялся.
Тогда я побежал вниз, к березам, и еще раз его позвал. В ответ только птичка чирикнула, наверно ее тоже звали Артем. Потом я увидел голого мужчину, который сидел под березой, подошел ближе и сам, оцепенев, присел на корточки. Голый и лысый, как новорожденный. И мысли об утраченной гармонии в нашем мире пронеслись вихрем, именно вихрем, я - не конченный напрочь философ, чтоб сидеть перед другом, которого раздели и побрили, и размышлять о совершенстве и несовершенстве, понимаешь, да? Я думаю, если бы такое случилось со мной, мечтательный Артем тоже не сидел бы в задумчивой позе, а действовал. Вот и я действовал. Я снял плащ и отдал его Артему.
- Вставай, дорогой, вставай, замерзнешь!
Он встал. Но плащ не взял. Он испуганно шарахнулся от меня, но не издал не звука. Я стиснул зубы. Хотелось выругаться. Понятно, я был зол не на Артема. Я крепко схватил его за руку, он уже не шарахался, а странно улыбался.
Я сказал:
- Пойдем, Артемушка, оденься.
Он повторил за мной, искажая согласные:
- Аемуха, оенься.
- Оденься! Не узнаешь? Кто это? Это Резо Перестиани! – я показал на себя пальцем. - Чтоб они срали не вприсядку! Мы найдем их!
- Чопы они сали не рися? – медленно повторил Артем.
Он высунул язык и свел глаза к носу. Посмотрел на кончик языка. Убрал язык, потом снова высунул, посмотрел на него и снова убрал. Засунул себе в рот два пальца, трогая язык.
Иногда жалею, что в автомобильной аптечке нет нашатыря.
- Про таких говорят, знаешь, что их через жопу мать родила, - сказал я.
- Черрррез шопу, черрррез ж..о.. п..у, через жопу мать их ррродила, - повторил Артем.
- А может обдолбанных уже больше, чем нормальных?
И он опять повторил, то, что я сказал. Но плащ, все-таки, надел.
- Дурак! – ругал я самого себя. – Зачем я тебя отпустил? Почему сразу вслед за тобой не поехал! Не вырывай руку! Домой тебе сейчас нельзя. Поедем ко мне. Попробуем привести тебя в чувство. Эту дуру придется тянуть. Нет, надо Иванычу жопу надрать так вот, вдоль да поперек! А может это персиковое корыто оставить здесь? Угонят – и хрен с ней, пить меньше надо. И тебе после ста грамм нельзя было за руль. Слушай, прекрати повторять за мной. Как говорила моя мама, будь послушным мальчиком, ты ведь мужчина!
В машине я закурил, и Артем пристально разглядывал оранжевую точку, испускающую струйки дыма. Потом, указав на нее пальцем, спросил:
- А эттт кттто?!
Артем! Имел я папу и маму того, кто над тобой так пошутил!
Артем заметил цветок подсолнуха на обложке какого-то глянцевого журнала, который валялся на полу. Он поднял журнал, показал пальцем на подсолнух.
- Подт дт...подсолнух, – вздохнул я. Нет, я его не передразнивал. И просто сам начал заикаться.
- Подсолнух? Хм...
Он был на удивление послушным. Не вырывался, не катался по полу, не кричал, но у меня ноги сковало холодом от его невменяемости. Честное слово, лучше бы он бил посуду, закатывался бы в истерике, но узнавал бы предметы и меня среди них. От зеркала в прихожей его шарахнуло в сторону, он испуганно схватил меня за руки. Я помог ему снять плащ, отвел его в ванную, повернул кран, но дверь оставил открытой. Сам стоял в коридоре и нервно курил. Нервно – это не то слово, понимаешь?! Он смеялся, но тихо, и я бы сказал – культурно, и при этом повторял:
- Их мать через жопу родила, обдолбанных больше, чем нормальных, надо было Иванычу жопу надрать, а может это персиковое корыто оставить здесь? Что это? Кто это? Ля-ля-ля-ля-ля... - он еще пел, представляешь?!
Я машинально пролистал записную книжку в мобильнике, нашел телефон девушки по имени Тома, набрал номер. Говорить спокойно я уже не мог.
- Дорогая Тамара, я понимаю, что вы спите, наверно, я тысячу раз чмо, но Вы не видете, то, что вижу я, а то, что вижу и слышу, я не опишешь никакими словами, ни по-русски, ни по-грузински, я не так воспитан, чтобы при девушке ругаться матом, короче, Ваша задача – Вы приезжаете ко мне, и мы пытаемся во всем разобраться! Никто не пил со вчерашнего дня, я за рулем вообще не пью, а вот Темка выпил и сел за руль. Выпил он не много, машина цела и невредима, но хочешь, верь, хочешь – не верь, с ним случилось несчастье! Он говорил мне, что вас связывали чувства, так где же они? Вот приезжай и покажи! Что показать?! Чувства, Томочка, чувства!!!
Она тотчас проснулась, записала адрес и через час уже звонила в домофон.
В ванной когда-то висело зеркало, но одна из моих подруг его разбила. Конечно, зеркало иногда предмет одушевленный. В него хочется плюнуть, швырнуть кружкой, плеснуть водой. Оно виновато, что прыщ вскочил на носу, оно начирикало морщинки в уголках глаз и пельмени под глазами тоже оно повесило.
Я крикнул:
- Артем! В ванной нет зеркала, но оно есть в спальной. И на кухне. Сейчас чай будем пить. Вылезай!
Он был тихим и спокойным, хотел поднести руку к зажженной камфорке со словом «Подсолнух», но я вовремя ее отдернул. Он все-таки обжегся. Но не от «подсолнуха», а от чайника с кипятком. И был не столько огорчен, сколько удивлен. Но я подставил его руку под холодную воду, а потом принес кусочек льда из морозилки. Терпеть не могу размораживать холодильник! Сам процесс угнетает. Он чай пил так, будто делал это первый раз в жизни. Но все-таки пил. И даже бублик съел. Ел он его смешно и отвратительно. Попытался сразу заглотить целиком, но поперхнулся, он давился этим несчастным бубликом, виновато глядя мне в глаза. Потом он с превеликим интересом разглядывал фломастеры. Я купил их в магазине «Радуга», магазин для художников и дизайнеров, чего там только нет: краски масляные, акварель, гуашь, карандаши всех цветов, размеров и калибров. Есть отдел, где продаются только маркеры и фломастеры. У старосты нашей группы, уночки Катеньки Смирновой скоро день рождения. Я знаю, она обожает рисовать карикатуры, но только фломастерами. Я купил ей девять толстых маркеров (все цвета радуги, а также черный и коричневый), и аккуратно разложил их на своей подоконнике. Артем увидел их, стал показывать мне, а я только сокрушенно качал головой и говорил:
- Это - желтый. Это голубой. Синий. Зеленый. Оранжевый. Это - фиолетовый. Это красный. Черный, коричневый.
Черный фломастер он небрежно отшвырнул. Коричневый повертел в руках и приложил к нему зеленый и оранжевый. Я покачал головой. Да, он понимает. Но у меня никак в голове не укладывается, если это амнезия, память не может так быстро вернуться. А он феноменально запоминает то, что говорю я. У Артема мать – врач-нейрохирург. Она-то в человеческом мозге разбирается куда лучше меня, дилетанта! Она рассказывала удивительные истории про случаи с амнезией. Например, налоговый инспектор частично потерял память и забыл, что брал взятки. А упавший с пятнадцатого этажа гомосексуалист, забыл, что он был нетрадиционной ориентации. Что меня откровенно поразило во второй истории, так это то, что больной стал гетеросексуалом. Память – памятью, а физиология, это другое. Но вот история с Артемом на дороге не похожа не на одну из этих двух.
Артем вертел в руках фломастеры, как фокусник веревочки и улыбался.
А потом его напугало это чертово зеркало. Он увидел мое отражение в зеркале, бросился ко мне, повалил на пол. Я просто зарычал.
- Артем, что случилось?
Вот в этот момент, раздался домофонный звонок.
И вот передо мной «роковые сто грамм». Красотой не убила. Но до откровенной дурнушки ей тоже очень далеко. Нормальный прикус, губы тонкие, не тропические, а антарктические. Выразительны темные глаза, но они лишены магии графита. А вот лоб высокий, подбородок округлый, и скулы лишь слегка выпирают. Симметричное личико, и в этом есть что-то незавораживающее, как дважды два =четыре, понимаешь, да...Понимаешь. А я не понимаю. Что он в ней нашел? Платок под цвет сумочки, плащ в тон сапожкам. Почти никаких украшений. Люблю, когда женщина носит украшения, они же созданы для женщин, а не для мужчин! Совсем не обязательно, чтоб это были топазы, изумруды и часы «Ланжен»! Мне нравится пластиковое колечко в виде дельфинчика на безымянном пальчике, такую лапку хочется поцеловать. А у этой Тамары какая-то проволока на запястье, и не черта больше. Она должна была ворваться как смерч, а она вошла тихо и плавно, как павлин на подиум. Сняла темные очки, и удивленно на меня взглянула.
Потом такой диалог (ты сейчас удивишься, дорогой);
- Нет, вы что стоите, Тамара? Стоите и любуетесь, вам что, блондины нравятся? У меня и папа блондин, и мама.
- Я слышала, что породистые грузины – блондины. У Вас античный профиль, между прочим. А лифт не работает, хорошо, что третий этаж. Где Артем?
- На кухне. Он зеркала испугался. Представляете? У меня в голове не укладывается!
- Своего отражения? Так его избили?
Нет, ну не глупая женщина, а? Чтоб позитивный мужчина испугался своего отражения!
Представляешь, это мне Артем говорил, что она не женщина, а энциклопедия Дидро! Дидро может и есть, а энциклопедии я не нахожу. На мой взгляд – не очень большая книга, а так, брошюра в глянце.
Итак, она медленным шагом, подчеркиваю, медленным, направляется на кухню, где Артема уже нет, потому что на кухне находится зеркало-убийца. В его понимании – убийца. В моем – просто фольга под стеклом.
Артем как лунатик по крыше разгуливает по коридору в моем махровом халате лимонного цвета (брат из Америки прислал), у них там мода на лимонный цвет, а еще брат знает, что я люблю лимоны. Походка по-прежнему странная, он вертится вокруг своей оси, встает на носочки, как балерина. Тома расстегивает плащ и нежно обнимает Артема, прислонив его голову и руки к декольте, его руками снимает с головы платок и стонет с испуганной гримасой:
- Пупс, что случилось? Ты наширялся, и не можешь очухаться? И это все из-за меня? Ну, дура я, дура безмозглая, сама не знаю, зачем я это ляпнула. Ну, ответь мне!
А она к себе строга!
- Фиолетов-оранжев- бел- синий-синий, – отвечает ей Артем.
- Нам было так хорошо, и вдруг... Ну ты пойми, паруса – это моя слабость. Это может понять только тот, кто был под парусами.
- Паруса... - нараспев произнес Артем. – Нам было так хорошо. Есть голубой подсолнух. У Резо на кухне.
- Извините, - робко вмешиваюсь я. – А это вы из-за паруса поругались? А мне Темка говорил, что вы его не любите.
- Уважаемый Резо, ну мы что, детский сад подготовительная группа? Или герои из мультиков?
- Нет, на Белоснежку вы не очень похожи.
- Голубой подсолнух, – снова произнес Артем.
На какое-то время ко мне пришла мысль, что Артем просто-напросто всех разыгрывает, и сейчас должно произойти примирение. Он открыл дверь в мою спальную, повел туда готовую к полному примирению, Тамару, но вместо поцелуя снова я услышал: «Подсолнух голубой, и ой-ой-ой, розовый красный синий синий красный, желтый, белый. Ра-ду-га. Магазин для художников и дизайнеров».
Она провела рукой по его голове.
- Ты сам или в парикмахерской?
Он отпустил ее руку и плюхнулся на кровать.
Она недовольно фыркнула, присела на угол кровати, вопросительно взглянула на меня и спросила:
- Вы вдвоем все это придумали?
Я не знал, что ей ответить, честное слово! Я только как тупой осел смотрел на Артема, который с детской радостью подбрасывался к потолку на моем пружинистом диване.
Тамара засмеялась, как-то виновато посмотрела на меня и сделала такую же мину Артему, который мельком на нее взглянул.
- Пружины – это клево, – сказала она.
Артему надоело подбрасываться на пружинах и смотреть в одну точку, на противоположную стену, он стал смотреть на Тамару, которая, кажется, была готова скакать на пружинах в паре с Артемом.
Он снова перечислил все цвета радуги, в спектральном порядке и без него, Тамару это нисколько не разозлило, ее скорее забавлял этот бред. Она долго думала, что сказать в ответ, и, наконец, придумала:
- Тебе очень идет эта прическа. Ты выглядишь очень сексапильно. Хочешь, поедем ко мне?
Я сразу вмешался:
- Тамара, простите мне мое любопытство, я не знаю, насколько я могу быть посвящен в подобные дела, что вы намерены сделать, отлюбить его по полной программе?! Но это опасно.
Ответ был как удар танковой гусеницы:
- У меня резина с собой.
- Какая, шипованая? – спросил я.
И тут я чуть не сел мимо стула: передо мной стоял какой-то амбал, говорил, что его зовут Сережа, и спрашивал, чем он лично может помочь!
Я не видел его в коридоре, значит, он вошел позже, а я, балда, забыл запереть дверь снаружи.
Артем снова испугался зеркала – когда посмотрел в потолок. Он запустил в зеркало пепельницей. Ни пепельница, ни зеркало не пострадали, нога Артема получила синяк, а Сережа и Тома сразу испарились.
Взглянув на кровоточащее розовое пятно на своей ноге, Артем не сморщился, а произнес удивленное и восторженное междометье:
- О!!!
- Вот тебе и «О», - вздохнул я.
Я намочил холодной водой кухонную прихватку (первое, что под руку подвернулось), и приложил ее к ушибленному месту.
Артем слово в слово повторил то, что говорила ему Тома:
- Тебе очень идет эта прическа. Ты выглядишь очень сексапильно.
Хочешь, поедем ко мне?
Мне, конечно, было не до шуток, но ситуация была не совсем обычна, и я «подыграл»:
- Нет, не хочу, дорогая. Пусть тебя имеет этот Орангутанг.
Мы вернулись на кухню, где я продемонстрировал свою храбрость перед зеркалом. Я пригладил волосы, потрогал пробивающуюся щетину на подбородке, показал самому себе язык, и горько произнес, глядя в глаза другу:
- Что же это получается, эти подонки тебя стращали зеркалами...Совсем ничего не получается. Бред какой-то, полный бред. Ведь бред, скажи, а?!
- Нет, дорогая, пусть тебя имеет этот орангутанг, – услышал я в ответ.
Я беззвучно плюхнулся в кресло.
Артему меня не жаль, совсем не жаль, он все твердит свое:
- Красный, желтый, синий, желтый, синий, желтый, синий желтый, красный. Фиолетовый, голубой. Голубой, зеленый, голубой, зеленый. Артем, пойдем, дорогой.
- Артем, – горько произнес я. – Ты. Это ты, а не я.
Артем показал на себя пальцем.
- Ты? – спросил он.
- Резо Перестиани.
- Ля-ля-ля, лям-лям-лям, - радостно пропел Артем. – Пойдем. Я – пойдем. Пойдем – ойой-ой. Она – кто?
Он постучал ногами по полу и повторил свое «ойой-ой».
- Она – Тамара. Ты с ней спал. В смысле – трахался. Извини, пошло и приземлено, но у меня уже скоро пена изо рта пойдет. Она самка, ей нужен только секс. Она даже такого, невменяемого готова оттрахать, при чем сама.
- Оттрахать? – переспросил Артем. – Это что?
- Ты издеваешься или вправду...того... Ой, Темка- Темка. А этот баран что приехал? Он друг семьи, да? А между бровей он не хочет?
Так мы просидели до самого вечера. Он жадно слушал все, что я ему говорил, и молниеносно запоминал.
Когда мне, извини, приспичило, он поплелся за мной в туалет, и наблюдал, как я справляю малую нужду. Потом сам справил, и при этом улыбался, как будто делал это первый раз в жизни.
Мне безумно захотелось напиться. Но только одна бутылка целомудренного «Киндзмараули» да еще на двоих. Как тут напьешься. А его повело с первого бокала. Такое впечатление, что он никогда не пил ничего кроме морковного сока.
Мне пришлось пропустить лекции, я забил на фрилансерскую халтуру, компьютер даже и не включал. Предстояло пережить ночь. Одно утешало – если Артем помешался, то во всяком случаи не буйно. Но я слышал, что буйные излечиваются с большей вероятностью.
Я уложил Артема на понравившийся ему пружинный диван, сам устроился на полу. Перед тем, как потушить свет, я спросил:
- Ты маме не позвонишь? Хочешь, я позвоню?
- Кто – мама?
- Твоя мама, Артем. Или ее ты тоже не помнишь. Такого быть не может! Артем, ну как мне теперь уснуть?
Я вышел в коридор, набрал его домашний номер на стационарном телефоне. Мне пришлось рассказать все, без тонких деталей.
- Не вешайте трубку, Резо. Я закурю, Резо, – говорила Нина Павловна, мать Артема.
Говорила без надрыва, но нервно, еще бы, другая бы в обмороке лежала.
- Надо всем успокоиться, – сказала она. – Артем жив, и видимых следов насилия нет. Я повторяю – видимых следов. Это не значит, что их вообще нет. Хотя... Подождите, Резо. Чувствует он себя как?
- Хорошо. Только зеркал боится.
- Зеркал?! – представляю, как она была ошарашена. – Зеркал... А вы не допускаете мысль, что он попробовал сильный наркотик? Эфирный калепсол, сильная доза эфедрина, например? Плюс небольшая, но, тем не менее, доза спиртного. Такое трудно представить, ведь Артем не наркоман, но, все-таки, это гораздо проще вообразить, чем что-либо другое. Он вас не узнает, забыл все буквы алфавита, забыл самого себя, но феноменально запоминает вами сказанное. Резо, это, безусловно, наркотики. Он сам побрился, сходил в парикмахерскую, сам разделся, сам вышел из машины.
- Надо сделать тест? – спросил я.
- Здесь и без теста все ясно, – тяжело вздохнула Нина Павловна. – К утру, будем надеяться, придет в норму. А сейчас пусть спит, вам же, Резо, большое спасибо за заботу. Если что, звоните, я завтра до вечера дома.
- Постойте. Дорогая Нина Павловна! Зрачки у него не расширены.
- Ну, бывает. Если он вам докучает, я могу приехать за ним. Давайте, приеду!
Я протестую, зачем ей ночью куда-то тащится, да еще в таком нервозном состоянии:
- Нет, что вы! Поздно!
И Артем остался у меня до утра. Он, представь себе, спал, это я не спал, все ходил на кухню курить.
Утром Нина Павловна все-таки приехала. Нет, я ее понимаю, мать есть мать. Приехала она не одна, а с мужчиной, который представился Дмитрием Тимофеевичем. Я сказал, что меня зовут Резо. Я сразу догадался, кто он, этот невысокий лысыватый мужчина в дорогом сером костюме. Он – отец Артема. Родители Артема были в разводе, но беда объединяет людей, абсолютно чужих друг другу, им уже не до вчерашних разборок. У них общая беда.
- Как прошла ночь? – спросил Дмитрий Тимофеевич. – Артем спал?
- Да, спал, - ответил я.
- Нина, ты иди к Артему, а мы с молодым человеком побеседуем на кухне, – сказал Дмитрий Тимофеевич матери Артема.
Я бегло осмотрел его костюм – синий в тонкую белую полоску, ботинки без единой морщины и вмятины, будто он их не только чистил, но и гладил, как белье. Обратил внимание на ухоженные руки. Артем редко о нем рассказывал. Как-то раз, он в моем присутствии звонил отцу по сотовому и поздравлял его с днем рождения. Я тогда спросил: «А папа твой тоже врач?». Артем ответил, что папа мог стать врачом, но не стал. Ох, эта генетика! Ведь Артем тоже не стал тем, кем хотел стать – математиком. А я не стану учителем физики. Причем тут я и гены Дмитрия Тимофеевича? Слушай, я не знаю, может, мы дальние родственники. Моя бабушка до войны была замужем за русским. Он погиб в Испании, остался сын Давыд. У Давыда родилась тетя Зоя, мамина двоюродная сестра. Конечно, сейчас не до тети Зои. Я сразу подумал, что отец Артема – какой-то босс. И говорит деловито, и смотрит оценивающе, словно я пришел к нему на собеседование.
На кухне, где вчера я чуть не околел (меня знобило от всего, понимаешь), мы с Дмитрием Тимофеевичем сели друг напротив друга, и я вежливо предложил чая.
- Нет, благодарю, – отказался Дмитрий Тимофеевич. – И за чай спасибо, и, главное, за Артема.
Я его благодарность не принял, и не думаю, что его это обидело:
- Не за что меня благодарить. Я не МЧС какой-то, я друг Артема.
- Нет, ну...- попытался возразить отец Артема.
- А вы бы не помогли другу? Не дали бы ему тепла? Он вчера весь продрог. Осень, как-никак!
- Резо, так вас зовут? Прошу вас, Резо, расскажите-ка мне все от начала и до конца.
У деловых людей есть такая манера – говорить абстрактно. Где начало мироздания, где Конец Света, кто же вам ответит, уважаемый.
- Он с девушкой поссорился. Потом поехал ко мне. Здесь, вот за этим столом, позавчера мы немного выпили. Он сначала банку пива, а через пару часов – рюмку, и потом еще рюмку, – начал я свой рассказ.
- А потом еще, и еще. И еще банку пива, – удрученно кивая, произнес Дмитрий Тимофеевич.
- Нет, что вы! – возразил я. – Совсем немного. Сто грамм. Хорошая водка, заводская, а не от бабы Нюры. И закусил ...кусочком хлеба с солью. А потом пришел сосед по лестничной площадке. Влад Иваныч. Пьяный в дребодан! И начал приставать к Артему.
Дмитрий Тимофеевич насторожился.
- Нет, не в самом дурном смысле, – успокоил его я. – Приставать – значит предлагать. Не пугайтесь, пожалуйста. Предлагал купить машину. «Газ 3110». Цвет - персик. Представляете, да? Артем взял и согласился. Как я его только не отговаривал!
- Отговаривали купить «Волгу»? – переспросил Дмитрий Тимофеевич.
- Нет, прокатиться. Он решил ее, что называется, опробовать. Вот и опробовал. Нет, он не разбился, как видите, никаких травм...
- Вижу, вижу, - перебил меня отец Артема. Бедняга горько вздыхал и сокрушенно кивал головой. – Совсем никаких травм.
Наш разговор прервался плачем матери Артема. Она вошла на кухню, встала у окна, и я видел, как она вытирает слезы. Она, забыв все прежние обиды и недомолвки, ласково обратилась к бывшему мужу:
- Митя, я не знаю, что с ним такое, Митенька! Он меня не узнает! Я говорю: «Я – мама, я твоя мама». А он повторяет: «Ма-ма» и еще переспрашивает: «Мама?!».
- Никаких травм! – с горькой иронией воскликнул Дмитрий Тимофеевич.
Я даже почувствовал себя виноватым, и отец моего друга заметил это.
- Нет, не казните себя, он не маленький, чтобы его уговаривать, – сказал он. Потом он повернулся к Нине Павловне и твердо произнес: - Нина, надо отвезти Артема на природу. Ты дачу еще не продала?
- Какая природа, о чем ты! - всхлипнула она в ответ.
- Только не надо раньше времени ставить диагноз, тоже мне, Бехтерев в юбке! – возразил Дмитрий Тимофеевич. - Кстати, не забывай, что я тоже мог стать врачом. И я учился лучше тебя.
И с этой минуты они на какое-то время забыли о моей персоне.
- Ни на наркотическую эйфорию, отличник Тропинин, ни на нервный срыв это не похоже. Надо сделать томографию, анализы.
- У тебя по химии был твердый трояк, Борисова! Еле выправила. Без стипендии два года! Как тебя тогда еще не отчислили! Я в морг санитаром устроился, что бы купить ей новые туфли. Мне до сих пор эти жмурики снятся!
- Ну, причем тут химия? Ты продаешь дейтериевую воду, и считаешь себя причастным к науке?! А то, что тебя за фарцовку выперли из комсомола, отчислили, тебя, отличника, потенциального медалиста! Это ты считаешь – великим достижением? Или это первый шаг к большому бизнесу, господин водородный барон?! И как я это выдержала. Чуть квартиры не лишилась.
- Удивительный вопрос, почему, я - водонос. Потому что без воды, ни сюды, да не туды. Мне кажется, я не просыпался сегодня утром. Я сплю, мне снятся кошмары, вчера на банкете у нашего главбуха я выпил лишнюю рюмку виски. Побудь здесь, я сам пойду, поговорю с Темкой. Вы не ссорились?
Теперь родители Артема поменялись местами. Нина Павловна села напротив меня.
- У него есть еще один товарищ, - сказала она. – Это его одноклассник Рома Мухинский. Тема называл его Арамисом. Он устроил Тему на работу. Мне, почему-то, кажется, что Рома знает больше. Это ведь он познакомил Артема с девушкой, о которой вы говорили.
- А вы ее видели? – спросил я, чувствуя, что по спине катится пот.
- Нет. Я видела у Темы ее фотографию, спросила, откуда эта девушка, и он сказал, что Арамис познакомил. Видите ли, Резо, эта девушка из другого общества. Я это сразу поняла, как только увидела фотографию. Они не пара. Она никогда бы не вышла за него замуж. Артем не делился со мной самым сокровенным. Да и с вами, думаю, тоже.
- Он сам ее бросил. Он так и сказал: «А я от Томки ушел».
- Все верно, он просто понял, что он ей не нужен. Так! Давайте все взвесим. Он побрит идеально, насильно его никто не побрил, это очевидно. Он ушел от вас с волосами, а утром уже был бритым. Он к кому-то заезжал.
- Есть парикмахерские, которые работают и по ночам, – разъяснил я.
- А документы? Они пропали. Да?
- Я не знаю.
Она вдруг засмеялась. Ясно, это был недобрый смех. Она смеялась над собой:
- Ведь от Армии отмазать могли – не захотел. Погранвойска, конечно, не стройбат. И часть хорошая, я на присягу приезжала, дисциплина железная, но все-таки два года вычеркнуты из жизни. Где они, его друзья-однополчане? Вот вы есть, есть Рома Мухинский. С Университетом вышло по-глупому, и тоже все могло быть по-другому. Митя предложил помощь, но Тема - наотрез! И опять все из-за девушки. Дочь декана, Лена, хорошая девочка, познакомились в кафе, он и не знал, что она дочь декана, но он же знал, что она несовершеннолетняя!
- Совсем маленькая? – уточнил я.
- Нет, что вы, ей семнадцать было, десятый класс заканчивала. Я понимаю, девочки сейчас рано расстаются с невинностью. Но надо было думать о последствиях, как вы считаете, Резо?
- Конечно! – согласился я. – Она забеременела?
- Слава Богу, нет. Но закон есть закон. Что говорить, декана тоже можно понять. Он ведь жениться на ней ему предлагал!
- Или смерть.
- Очень смешно. У вас можно курить?
- Курите. Я сам курю, когда нервничаю.
Вошел Дмитрий Тимофеевич и категорично заявил:
- Нина, никаких перекуров! Я сейчас звоню Фросе Репкиной, мы едем на дачу. Не хочешь - к тебе не поедем, до моей чуть ближе, но там сейчас ремонт. В три у меня встреча с Голандом и белорусами, могу задержаться, но не надолго. Вещи Артема привезла?
Нина Павловна переменилась в лице, будто ее что-то сильно напугало, понятно, что не встреча с голландом и белоруссами, что-то другое, она даже заикаться начала:
- Митя, а... это кто?
- Что - кто?
- Фекла, да еще и Репкина. Кто это?!
Дмитрий Тимофеевич едва сдерживал непечатную брань. Я невольно рассмеялся.
- Д-далось тебе ее имя! Во-первых, не Фекла, а Фрося, Ефросиния, Ефросиния Плутарховна Репкина, и не надо выкатывать глаза, так уж получилось. У нее папа – грек. Репкина – это по мужу. Дмитрий, кстати, тоже имя греческое.
Меня не меньше чем Нину Павловну распирало любопытство:
- Дмитрий Тимофеевич, а она кто, доктор, да?
Я угадал.
- Фантастический человек, - рассказывал Дмитрий Тимофеевич. – Она таких безнадег на ноги ставила, к нормальной жизни возвращала, что вашим черепно-мозговым спецам и представить сложно! На ее счету только одних афганцев больше сотни. Есть занятия индивидуальные, есть групповые. В нашем случае лучше индивидуальные, ежедневные. Если Фрося на недельку-другую свободна, нам повезло. Ты определилась, Нин? Куда мы едем?
Нина Павловна вздрогнула всем телом и прикрыла рот ладонью:
- Господи, вещи! Вещи забыла.
- Ай! – махнул рукой Дмитрий Тимофеевич. – Рассеянные умники!
Я сказал Дмитрию Тимофеевичу, что у меня найдутся и брюки, и свитер, только с обувью может возникнуть проблема, у Артема небывалый для его роста (метр восемьдесят) размер ноги – сорок первый, а у меня – сорок третий.
- Да можно и в тапочках, – вздохнул Дмитрий Тимофеевич. - И о чем ты думала, Нин? О тестах, об анализах! Ну, как это так, не привезти ребенку одежду?
Как трогательно он ее пожурил, ты подумай! Женщина даже прослезилась. Не привезти ребенку одежду. Тема для него снова стал маленьким, ведь в ту пору, когда Тема был ребенком, родители еще не были в разводе. Он говорил, что они разошлись, когда он перешел в девятый класс. Почему они расстались? Не знаю. Тема не рассказывал.
- Я мог бы поехать с вами, если нет возражений, - предложил я. - Я до вечера свободен.
- Возражений нет, - принял мое предложение Дмитрий Тимофеевич. – Но не стоит так напрягаться. Вы и так для нас много сделали. Другой мог не выдержать, и вызвать скорую.
Я выдвинул неоспоримый аргумент:
- Артем мой друг.
Когда мы упаковывали Темку в мои широкие клубные штаны и пусер с плакатом «Ты записался в анти-глобалисты?», он безмолвно смотрел на меня детскими глазами.
- Не бойся. Мы к тебе на дачу. Да-ча. Хорошо! Очень хорошо! – объяснял я. Я бессмысленно водил руками по воздуху, не зная, каким жестом изобразить слово «дача».
- Фиолет...- пробормотал Артем. – фиолет или красный?
- Зеленый, – вздохнул я. – Травка, лес.
- Зеленый?!
- Да, зеленый. Но не совсем зеленый, желтеет понемногу. Осень, понимаешь?
- О!!!!- воскликнул Артем.
- Митя, надо в институт сообщить и на работу. А кто ему бюллетень выдаст? Твоя Фрося? – забеспокоилась Нина Павловна.
В ответ Дмитрий Тимофеевич вспомнил бывшую тещу в родительном падеже.
- Дача. Фрося. Травка, лес, желтеет понемногу, потому что осень, – бормотал Артем. – Очень хорошо, А кто бюллетень выдаст, мать твою в душу?! Зеленый!
Скудный мой разум! Черт меня пополам! Что означают все эти смысловые манипуляции с прилагательными, обозначающими спектральные цвета? Скудный разум подсказал: на него навели порчу. Никогда раньше не верил в порчу и сглаз, а теперь – верю! И я начинаю догадываться, кто приложил к этому максимум усилий! Понимаешь, да?
Лифт не работал. Уже третий день. Я, выходя на улицу, столкнулся с Владом Иванычем, только его сейчас и не доставало! Он выкатил свою губу сардельку и задумчиво почесал репу.
- Опс! Трах-тибедох! – рявкнул Иваныч, не обращая внимания на солидного мужчину и интеллигентную женщину. – Рано утром глаза продрал, а тачки нет! Думал, бляха-муха, поперли мою красотку, тут все время эти жопаголовые крутятся, подростки, гребаную мать, ментам по херу, а у меня головная боль. На прошлой неделе какой-то СС...Ой, извините, - наконец-то он заметил, что я не один. – Да, нет, все нормально, машина на месте. Пошли они все в жопу.
- Влад, ты сам ее дал покататься, – буркнул я.
Тут Иваныч обратил внимание на Артема, стукнул себя по лбу и выругался, но тихо и не злобно.
- Ну, я и мудло необласканное! Это ж тебе я вчера ее продавал. Только с бабулями вышла заминочка.
Я повертел пальцем у виска, и, взяв Артема за рукав, буквально потащил за собой.
- Постойте, - раздраженно и брезгливо произнес Дмитрий Тимофеевич, глядя на Иваныча. - Сколько он вам должен?
- Нисколько, – ответил я вместо Артема. – Он не покупает никакую тачку, он передумал!
- Да, нет, чуваки, мне какая разница? Не покупает? И не надо. Правда, фуфло зачем вешать, «куплю, прокачусь». Вообще-то, так не делают.
Дмитрий Тимофеевич полез во внутренний карман, что напугало Иваныча. Возможно, Иваныч решил, что «солидный чувак» полез не за бумажником, а за револьвером.
- Возьмите, – спокойно сказал Дмитрий Тимофеевич, протягивая Иванычу три зеленых бумажки. – За прокат. И за просмотр тоже.
Иваныч нерешительно протянул руку. Дмитрий Тимофеевич так взглянул на Иваныча, что тот не стал выпендриваться, и взял эти деньги.
Надеюсь, теперь я долго не увижу Иваныча в своих апартаментах. Мужик он не худой, но временами, знаешь, безмозглый. С похмелья, а тем более в нетрезвухе любит сыграть в «крутого чувака», ведет себя как рекетир в отставке, а сам всего-то три года мотал за избиение капитана милиции. Классическая ситуация – сцепился с сотрудником правопорядка из-за женщины, понимаешь, да? Иваныч работает в автосервисе, руки у него, что называется, ровные, не обрезаны по краям, а вот язык с башкой временами не дружит. Своекорыстным педантом, если коротко – жлобом, Влад Иваныч никогда не был, я у него ни раз занимал до четверга, а отдавал в воскресенье. И о космосе с ним можно поговорить душевно. Он убежден на сто и еще сто процентов, что Юрий Гагарин облетел по заданию партии всю нашу галактику Млечный путь, просто американцы и демократы брешут, что у нас не было сверхсветовых ракет. Я пытался объяснять, что превысить скорость света может, наверно, только Бог, на что получил вполне достойный ответ: «Так Юрка и был этим, как его, ангелом. Сейчас все извратили, и умышленно извращают дальше. Он ведь не умер, а улетел далеко-далеко, а нас, чтоб в панику не вводить, обманывают, говорят – умер. На этом, как его...Орионе, понимаешь ли, махровый капитализм, звезда со звездой воюют, агрессия, милитаризм, он как этот...Миклухо Маклай к папуасам, туда, к гуманоидам, и там где-то есть закрома нашей родины, там наше горючее, в таком количестве, что Газпром и Чубайс на отдыхе. Ты, вот, глаза таращишь, а все потому, что не те книги, не ту литературу читаешь. Ты меня слушай, сынок, меня, это не я, а они тебе фуфло вешают». Вот такой он интересный собеседник, этот сорокадевятилетний крутой пацан Влад Иваныч!
Теперь вернемся к Теме, к даче, где травка и лес желтеют понемногу, потому что осень. И, конечно, Фрося...
Если бы мне не знать, что она – психоаналитик, я бы подумал, что передо мной лицо компании, выпускающей нижнее женское белье. Понимаешь, да? Пристегни свое воображение! Перед тобой реактив из следующих ингредиентов: Анжелина Джоли, Брижжит Бардо, Джуна Давиташвили. Жгут цвета весенних проталин лупит между лопаток. Это – ее волосы. Они, может быть, и не натурального цвета, но об этом не думаешь. Это не главное. Главное – они натуральные, не парик, понимаешь, да? Назойливой седине дан отпор.
Глаза спокойные, но не равнодушные. Самоуверенные глаза неуязвимой женщины. Ресницы словно парят. Ухоженные ресницы женщины, которой косметика не чужда, но она умеет отличить тушь от крема для черной обуви.
Если женщина трепетно ухаживает за ресницами, то как же она относится к своим рукам? Вот она протягивает мне свою руку, здоровается. Мне кажется, она словно говорит, да, природа не наградила мои пальцы неземной красотой, когда ноготь продлевает палец, но обрати внимание, как я их люблю. Я дарю им украшения. Я покрываю их прозрачно-розовым цвета невинности лаком, натираю кремом с запахом горного меда. И ты не захочешь поцеловать такую руку? Не захочешь?! Что сдержит тебя, дорогой? Предрассудки?
И, наконец, самое главное. Ее фигура. В розовато-бежевой кожаной куртке с провокационным воротником ее перси (здесь не хочется употреблять современные синонимы – тити, груди, буфера и т.п.) подобны двум сладким гранатам. Понимаешь, о чем я? Есть гранаты кисло-сладкие с жесткими косточками. Они небольшие и темно-красные. Есть сладкие с мягкими косточками. Цвет у них светло-розово-бежевый. Они бывают размером с маленький арбуз. Вторые мне нравятся больше.
Вот я смотрю на эту целительницу душ, зрелую женщину с пухлыми, как у ребенка, губами, и мне понятна тревога на лице Нины Павловны, которая неестественно улыбается.
Артем тоже смотрел на нее, смотрел, а потом с восторгом воскликнул:
- Рано утром глаза продрал, а тачки нет, поперли мою красотку, бляха-муха, ментам по херу, чтоб им срать невприсядку, а на даче хорошо, травка, лес желтеет понемногу. Вы – Фрося?! Фрося, не привезла ребенку одежду, зачем фуфло повесила, Фиолет-зеленый, оранж-фиолет, не надо зеркала бояться, надо включать мозги, когда разыгрался аппетит, и пошли все в жопу.
- Хм, - недоуменно произнесла Фрося. – Не сильно он и болен, может статься, совсем здоров.



Резо и Арамис. Рыцарь и подгоревшая котлета.


Я вспомнил, что Нина Павловна просила меня связаться с Ромой.
Его домашний телефон я выучил наизусть. В трубку кто-то долго сопел, а потом сквозь это сопение прорвался голос женщины, только что укротившей зеленого змия:
- Да-аа. Слушаю.
- Доброе утро, мне бы Рому.
- И мне бы рому. Лучше кубинского. Кто звонит?
- Резо Перестиани.
- Чего-чего?
- Скажите, пожалуйста, Роман здесь живет?
- Романы здесь не живут. Здесь не романы, а натуральное блядство. Тебе Мухинский нужен? Он к жене вернулся. За месяц вперед заплатил, и – отчалил. Но ничего, уже другие причалили. Вот, новосельице справляем.
- Очень жаль. Извините, что потревожил. Не переживайте, все наладится.
- Да ты чо, тя чо, кувалдой причесали?! Мне ж шестьдесят два года.
- Это бывает. Эдипов комплекс, но вы, все-таки, не расстраивайтесь, – утешил я.
- Да не со мной он жил, дурында, а с бабой своей. У меня как бы доходный дом! Те комната нужна? Правда, смежная.
- С чем?
- С моей!!!
Телефон «Арамиса» я, тем не менее, нашел. И знаешь где? В мобильнике Артема. Как только я вернулся с дачи, меня вызвонил Влад Иваныч.
- Глянь! – орет он с порога. – Ксива – раз, мобила – два! Твой кореш вчера, видно, хорошо погулял.
- Иваныч! Ты мировой сосед! Я как раз о них-то и вспоминал! – воскликнул я, и готов был расцеловать Иваныча. – Дорогой, а вещи ты не нашел? Куртку, брюки.
- Его, что ли?!
- Его, его. Артема.
Иваныч насупился.
- Так, я не понял, я не понял, мужики. Мы так не договаривались. Я сказал, можешь прокатиться, а не баб сношать. Странно, что тачка еще не расхерачена.
Я мне пришлось поведать Иванычу о том, что случилось с Артемом. Вернее, не о том, что случилось, а о последствиях случившегося. Разговаривать через порог – дурная примета и дурной тон, поэтому он слушал меня там, где до него слушали меня мать и отец Артема. Иваныч не был сильно удивлен. Он только слегка нахмурился и высказал свою версию происшедшего:
- Чем-то его пичканули, хорошо, жив остался. Стал свидетелем крутых разборок, вот и решили заделать ему память по самое ничего. Зря мамаша его не протестировала. Если б папаша пальцы не растопырил, она бы увезла его в больничку, там бы ему сделали промывание желудка и головы.
Я недоумевал:
- А зеркала-то тут причем? И этот цветовой набор.
- Да хрен проссышь, причем тут зеркала. Чего и куда они ему вмазали. Погода, наверное, меняется. Я говорю, затылок ломит, наверное, к перемене погоды.
После того, как Иваныч ушел, я некоторое время был уверен, что он прав. Прав оптимистически. Еще остались «великодушные» отморозки, которые не убивают свидетелей. Бритая голова была лишним звеном в этой версии. Напоминаю. Выбрита она была идеально. Но даже если допустить мысль, что Артем побрился в парикмахерской, возникают другие лишние звенья. Например, наволочка с прищепкой.
На следующий день я позвонил Роме Мухинскому на сотовый, договорился о встрече.
С уютного Ситцева Вражека Рома перебрался в родной Северо-Запад, на улицу Луиджи Лонго.
Домофон сломан. Но лифт работает. И это прекрасно, не то пришлось бы пилить на шестой этаж. Это не в горы ходить. Гора сама дает тебе силу, чтоб ты мог на нее подняться.
Мне открыла сонная девчушка лет пятнадцати в длинной футболке и тапках, один из которых смотрит на тебя и говорит: «Ам!».
- Дядя Рома, - лениво произносит она, и я не понимаю, толи она ко мне обращается, толи дядю зовет.
К ноздрям липнет запах жаренного фарша с кисловатой примесью табака.
- Дя-а-а Ро-ом! – на этот раз куда громче.
Высокий и худощавый парень в джинсах и зеленой майке показался в коридоре.
- Кто опять курил? Наташка, ты? Убью! – слышу я чей-то сонно-хриплый женский бас.
- Проходи, – говорит мне парень в зеленой майке. – На лоджию проходи.
Радости в его голосе – ни пол-капли.
Он сразу догадался, зачем я пришел:
- Мне звонила Темкина мама. Проходи.
Он что-то бормочет себе поднос, открывая балконную дверь.
- Как она вас нашла? – спросил я, с испугом глядя на подгорающую котлету.
- А что меня искать? Позвонила туда, там сказали, что я теперь живу у своих.
- Мне сказали, что вы к жене вернулись, - поправил я.
- Я не женат, - ухмыльнулся Рома. – Меня можно на «Ты». Так проще. Куришь?
- Иногда.
- И я начал. Раньше не курил. Спортом занимался. Я работаю в ВИП-гимназии, курю втихоря, чтоб ученики не дай бог...и учителя.
Он угощает меня «Мальборо», я, чтоб не обидеть человека, киваю. У самого в потайном кармане легкий «Кент».
- Она тебе что-то рассказывала? – спросил я, прикурив от его зажигалки.
Над нами простирается запах горелого мяса.
- Наташа! – рявкнул Рома в кухню. – Опять?! – повернувшись в сторону улицы, он негромко выругался. – Я к жене вернулся. Надо же! Нет, это брат от жены сбежал. Эта дура уже неделю не просыхает. Когда они вместе бухают, она до кондиции не доходит. Водки мало. Брат, когда ему не хватает – злой и ужасный, а она, наоборот, веселая. А когда перебрала – то в лежку. Дочка забеременела. Пятнадцать лет, приколись? Эта сине-румяная орет: «Ментов вызову, посажу, или пусть денег дают».
- А, может, замуж возьмет? – спросил я.
- Слушай, ты с Кавказа или с Луны? Кому она нужна, даже котлеты поджарить не может. Я что вернулся? Разобраться в ситуации. К родителям в Калугу девчонку увезу. Из лицея все равно вышибут. У меня старики квартиру разменяли, свою долю продали. Купили хорошую квартиру. Но не в Москве. Рядом – сад. Провинция – это хорошо. Там и воздух чище и люди другие. Брат согласен, теперь эту ...из семейства земноводочных в бараний рог свернуть, если надо – материнских прав лишить. Так что, извини, мне сейчас не до вас с Артемом Митричем.
Куда же подевалось его мушкетерство?!
В душе я сочувствовал Роме-Арамису. Горе-родственники с подгоревшими котлетами, и в личной жизни, похоже, полный винегрет без масла. Но на словах я его пристыдил;
- Слушай, ты думаешь, я просто поболтать пришел? Нина Павловна сказала, ты храбрый и не глупый человек, Роман.
- Вы, в самом деле, решили, что на него напали и раздели до гола, и бросили в лесу? А тачку не угнали, и документы целы. Это случайность, что тачку не угнали и не развалили, - иронизировал Рома, - чистая случайность. Ну, ладно, ты, с тебя иконы писать можно, но Нина Павловна, врач, вроде бы, умная женщина, а папаша Темкин – таким лохом оказался! Я после ее звонка от смеха, вот там, на кухне, на полу корчился, как от аппендицита. Ну, это ж надо, как он вас всех, всех, подчеркиваю, всех так задешево купил. Что ты смотришь на меня, как негр на белого медведя? Я не прав?
- Это жестоко. Он твой одноклассник.
Я понял, что он хотел сказать. Его версия – симуляция. Артем сам себя раздел, побрил и бросил у обочины дороги. Я должен поскорей уйти. Поскорей покинуть эту многоэтажную пробирку. Мне кажется, весь дом пахнет подгоревшими котлетами. Рома тяжело пожимает мне руку:
- Желаю удачи. Когда найдешь преступников – позвони.
Я уйду, так и не сумев его переубедить? Я мужчина или кто?!
- Ты можешь ничего не делать! – воскликнул я. – Но хотя бы поверить ты должен.
- Ты, дорогой...как тебя?
- Резо.
- Резо, ты хочешь, чтоб одним идиотом стало больше. Поверить во что? Если бы у меня папа был олигархом, а не бедным пенсионером, я бы, может, тоже так поиграл. А что? Жил себе человек, учился, работал, служил, влюблялся, но все как-то шло в сторону от фортуны. То вляпался в историю с малолеткой, еще хорошо, что ей было семнадцать, а не пятнадцать, как Наташке, и очень хорошо, что она не влетела. То в Томку, девочку с Рублевки, втюрился по самое ненормально. Я ведь его не сватал, меня моя подружка попросила, найти ее подружке бой-френда, только не из ВИП-персон, а то ее от них тошнит, а нормального незакомлексованного парня, не дегенерата типа «член на ножках», но и не законченного ботаника. Умного, веселого, мечтательного. Предпочтительно – холостого. А у Темки как раз амур уехал в длительную командировку, парнишка скучал. И все было бы нормально, но Артем Митрич начал выпендриваться. До того, как позвонила мама Артема, я разговаривал с Томой. Она, кстати, тоже купилась. Но не так, как вы. Она думает, Тема просто обкурился. Эх, сказал бы я вам всем. Вот. Я представляю, как это все было. Сидит Артемий на кухне, курит одну за одной, думает: «Где розы? Ванна, через край шампанское, фейерверк в мою честь. Где все это? Любовь, торжество высоких чувств, высоких мыслей. Кругом одна жопа. Одна большая жопа. Но только не вместо головы. Что ж, голова, выручай! В голове – сценарий. А вы, все вы, и ты, уважаемый Резо, и Нина Павловна, и папочка-босс, и даже Томка – зрители.
И это он учит детишек рыцарскому боевому искусству! Парадокс! Хотя, почему парадокс? Он ведь не робот, а человек. С человеческими страданиями. С человеческими муками совести. С истинно человеческим пессимизмом и скепсисом. Нельзя его за это осуждать.



Из дневника Ефросиньи Репкиной.


Артем говорит, вернее, спрашивает, зачем нужны числа, когда есть дни недели. Вот я и подумала, по боку числа.
Среда.


Артем знает только семь цифр. Считает так: раз семь, два семь, 14 как 20, 21 как 30 и т.д. Он не понимает значения восьми и девяти. Десятка – просто полный абсурд. Буквы знает все. И кириллицу, и латиницу, знает много слов (сколько именно – не подсчитывала). Знает кое-что о себе. Имя, год и дату рождения, место рождение – роддом Грауермана. Во всем этом есть моя заслуга. Я ему замест гувернантки. Память не возвращается. Это меня не столько огорчает, сколько заставляет задуматься о непознанном синдроме. Он великолепно все запоминает. Великолепно – скромная характеристика. Феноменально. И при этом не может вспомнить, что с ним произошло.
Дорога. Перед твоими глазами разделительная полоса. Что ты еще видишь?
Поет.
Ты остановился. Выходишь из машины.
Поет. Поет гласной «О».
Ты поехал к девушке. К девушке. Она тебе нравится.
Мне кажется, я сама себя лечу.
Ему нравятся мои волосы. Он их гладит. Всякий раз, когда я прихожу.
Это не возбуждает. Он как ребенок. А глаза мудрые и грустные.


Четверг.


Артем рисует на бумаге фломастерами. Купила ему цветные карандаши и альбом. Когда он рисует, у него взгляд ни как у художника. Скорее, как у писателя. Рисует спектральные разводы. Красные пятна на синем. В фиолетовом круге – красный, рядом – зеленый. При этом поет. Уже не гласной «О», а междометьем «пам-парам».
Звонила старому знакомому. Консультировалась. У меня такой пациент – впервые! Дело вовсе не в том, что он не поддается профессиональному гипнозу. Такое впечатление, что он сам меня гипнотизирует. Когда он улыбается, я тоже невольно улыбаюсь. Получила ответ на девять баллов по пятибалльной шкале. Это не навязчивые идеи, не амнезия и не следствие определенных фобий. Доктор С. вынес предположение, что этот случай с Артемом подобен случаю с ясновидицей Вангой. Та прозрела, ослепнув. Никто из нас не знает обо всех своих способностях. Наши таланты загерметизированы. Нужен физический или мощный психологический удар (например, поражение током, сильный стресс), чтоб откупорить один из наших талантов. Рассказала о разговоре с доктором С. Дмитрию. Тот, похоже, согласен с доктором С. «Остается только выяснить, что же это за удар» - вздыхает Дмитрий.
Волосы у моего пациента отросли. Милый каштановый ежик. Целую его в обе макушки.


Пятница.


Пятница – день не легкий. Спросите у Робинзона.


Суббота.


Мы поехали в город, зашли в гипермаркет за продуктами. Артем ходит по торговому залу, как по Третьяковской галерее. Он говорит, что любит сыр. Я бросаю в тележку пакет с замороженными креветками. Артем спрашивает: «Это что?» Отвечаю: «Это как рыба, но вкуснее». «Фрося! Фрося. Я рыбу не ем». И глядит виновато. «А я – ем», – говорю я и бросаю в тележку упаковку лососевых котлет и стремительно направляю тележку к секции консервов. Обожаю кильки. С хлебом и маслом.
Нина Павловна делает удивленную гримасу: «Он не любит рыбу? Он мог потерять память, но вкусовые ощущения – это уж слишком! Кора большого полушария...- бормочит Нина Павловна, - продолговатый мозг. Потеряна информация, связанная с вкусовыми ощущениями. Томография была необходима!» Она добавляет, что Артем всегда любил рыбу, особенно корюшку. Любил салат из крабовых палочек. Ее салат. Она готовила его по своему индивидуальному рецепту. Что в ней негодует? Профессиональная гордыня или материнский инстинкт? Наверное, надо было сделать эту треклятую томографию. Она смотрит на меня исподлобья и спрашивает, какое у меня образование. Врач я или не врач. «Психфак» - отвечаю я. «Психолог не врач, вернее, не совсем врач. Вы – психолог, а не психиатр. Я правильно поняла?» - она выбрасывает этот вопрос, как защитную струю.
Я должна занять оборону. Но мягкую оборону. Отвечаю: «Я врач. Я не психиатр. Но я – врач. Как и вы». Она смотрит на меня с усмешкой, одевается и уходит, интеллигентно попрощавшись. Ее взгляд говорит: «Я здесь хозяйка, но на птичьих правах. Вы здесь никто. Но вам платят, и вы властвуете над рассудком моего бедного Артема. Я – врач. Но с этим никто не считается». Я хотела ее остановить. Поговорить с ней по-бабьи. Следующий раз, наверное, так и сделаю.


Воскресенье (другая неделя).


Парамнезия и гипермнезия. Это записано карандашом на листке блокнота, закапано чаем и еще, быть может, материнской слезой. Как мне заставить понять эту несчастную женщину, что не все психологи и парапсихологи – шарлатаны? Парамнезия – это чужие воспоминания, гипермнезия – способность поглотить большой объем информации и держать его в памяти длительное время. Сами медики не в состоянии дать ответ на вопрос: «Гипермнезия – расстройство памяти или дар Божий?»
Нина Павловна убеждена, что чаще всего гипермнезия, как и парамнезия, связана с физической травмой головного мозга. Если, конечно, у нее нет врожденного характера. В случаи с Артемом – первое.
Приехал «ее профессор», психиатр Доктор Цайц. Посмотрел на рисунки Артема, почитал мои записи. Сухо рассмеялся: «Редчайшее сочетание – амнезия, парамнезия и гипермнезия. Такое возможно при психическом воздействии, но не физическом, и не химическом на мозг человека. Сотрясение было? Сотрясения не было. Прием нейролептических препаратов или антидепрессантов? Нет. Мозжечковая часть не повреждена. Спинной мозг не поврежден. Итак, повторяю, психическое воздействие на мозг. Сильное, пожалуй, очень сильное. Предположим, нервная система была поражена. Связано это не с перегрузкой нервной системы, а с импульсным воздействием на нервную систему. Я этого не исключаю. Гипермнезия довольно часто наступает при негативных воздействиях на нервную систему и психику. Например, сильное чувство страха перед смертью самого себя или близкого, очень близкого и дорогого человека. Интеллект выражен в динамике мозга и не всегда сопутствует гипермнезии. Я наблюдал гипермнезию у девочки, страдающей олигофренией. В ее мышлении просто отсутствовала логика». «Олигофрения – это врожденная болезнь, а деградация – процесс медленный» - протестую я, предположив, что профессор намекает на слабоумие Артема. «А я не говорю, что он слабоумный - смеется профессор. – А каково сексуальное поведение пациента? Чем обусловлено безразличие к особи женского пола? У вас, Ефросинья, извините, ничего личного, но правдиво, соблазнительные формы тела. Обонятельное возбуждение провоцирует выброс гормонов. Вспомните Зюскинда. Кстати, что у вас за духи?» «Шанель» - подсказывает Нина Павловна, двусмысленно улыбаясь. Против «Шанели» я возражаю: «Это духи от «Орифлейм», они дешевле «Шанели» и «Диора», но мне нравятся. Нравятся они мне тем, что еще не слишком известны. То, что Артем на меня не реагирует как на женщину – ошибочный довод. Реагирует. Очень нежно». У Нины Павловны трясется подбородок.
Ты входишь в ее комнату. Запах в комнате приятный, но не навязчивый. Это цветы, мускус, амбра, виноград...Это? Это?
Я хочу нарисовать запах.
Ее запах преследует тебя. Ты уходишь, не попрощавшись.
Я сказал: «Я вернусь. Только посмотрю на сына».
У тебя сын? Внебрачный ребенок. Сколько ему лет? Меньше пяти? Больше?
Я не знаю точно, сколько лет. Много. Он не великан.
У него светлые волосы. Светлые или темные?
Красные. И родимые пятна.
Ты давно его не видел?
Я вижу его каждый день. А ночью – не вижу.
Артем убирает мои ладони. По его щекам катятся слезы. Сеанс закончен.
Нина Павловна в городе. Дмитрий Тимофеевич в легком шоке.




Понедельник.


Нарисуй мне гнев и обиду. Пожалуйста. Недоверие. Измену. Соперника. Нарисуй ту, которая говорила «я люблю тебя, люблю. Я хочу тебя». Очень прошу. Какое у нее лицо? Она блондинка? Брюнетка? Шатенка? Рыжая? Черненькая?
НЕ ЧЕРНАЯ! ОНА НЕ ЧЕРНАЯ! ОСТАВЬ МЕНЯ! ОСТАВЬ МЕНЯ! МНЕ БОЛЬНО! ОЧЕНЬ БОЛЬНО! Прости. Прости, Фрося. Что это я раскричался?
Прости ты меня. Ты меня прости.


Другой понедельник. Месяц ноябрь.


Это просто пьеса какая-то. Одноактная на двух актеров. На трех. Сегодня приезжал Резо. А Тема варил макароны.
Действие разворачивается на приусадебном участке. Голые кусты смороды, скелет парника.
Нина Павловна: Нет у него никаких детей. Я бы знала.
Дмитрий Тимофеевич. Ты бы знала. Ты бы знала! Мы с тобой расписались в ЗАГСе в десять утра, а в восемь вечера поехали к твоим родителям. Поставили перед фактом. Родители твои, люди деревенские, нас, конечно, не поняли. Они виду не показали, что им плохо. Но в душе...
Нина Павловна. Перестань! Виду не показали! Потому что, интеллигентные люди. Отец – ветеринар, мама – фельдшер, прекрасная семья! Прекрасная! А вот твои партноменклатурщики, комсомольские вожаки, те, действительно, не поняли! Конечно, им нужна была другая невеста для Митеньки, дочь главного инженера завода или секретаря райкома.
Дмитрий Тимофеевич. Да о том ли мы говорим, Нина? Я думаю, Темка сделал этой гламурной прошмандовке ребеночка, ну, так получилось, бывает и на старуху проруха. Но у нее другие планы. Она невеста какого-нибудь банкира или хозяина бара. Или...или... ректора университета. И все свалит на него. Темка – лишний. Он ей мешает.
Нина Павловна. Но Фрося говорила, что ребенок уже родился. Ему лет пять или шесть! Тема описал его внешность: красные волосы. Родинки на лице. Это мальчик. Бред какой-то! Что еще за красные волосы?
Дмитрий. Рыженький! Темка тоже в детстве был рыжий и конопатый.
Нина Павловна. Не рыжий. Сам ты рыжий, Темка был светло-каштановый. С годами потемнел.
Дмитрий Тимофеевич. Сама ты потемнела! Я говорю – рыжий.
Нина Павловна. Рыжий и красный – одно и тоже? Кто из нас дальтоник.
Дмитрий Тимофеевич. Нина! Нина! О чем это мы?! Кто мать? Кто мать ребенка? Дочь декана – вот кто! А никакая ни Тамара Ахрамеева.
Нина Павловна (робко). А ты про Тамару что-то узнал?
Дмитрий Тимофеевич (гордо). Не я, мой знакомый. Но это не важно.
Нина Павловна (со сладким испугом). Он из ФСБ, да?
Дмитрий Тимофеевич. Из ФБР. Ну какая разница?
Нина Павловна. Дима, ты же сам говорил, в этой женщине – разгадка.
Дмитрий Тимофеевич. Ну, то, что не загадка, это – да! Женщина-загадка не стала бы себя так вести. Я говорил...Что я говорил?
Нина Павловна. Артем мог кому-то посмел наступить на хвост. То есть перейти дорогу. У этой Ахрамеевой папа, наверное, банкир.
Дмитрий Тимофеевич. Не-ет. Он работает в шоу-бизнесе. А вот некий Сергей Веретенников – личность презамечательная. Три ресторана, серфинг-клуб, две личные яхты, не говоря о парусниках. Владеет недвижимостью в Ницце, в Москве проживает на престижной Остоженке. Сергея и Тамару видели вместе неоднократно. Да, едва не забыл. У него какая-то эндокринная патология. Он очень высокий. Ненормально высокий. Не представляю такого под парусом.
Нина Павловна. Гигантизм. Или врожденный, или приобретенный. Гигантизм, как частный случай акромегалии, расстройства эндокринной железы. Может, после травмы. Человек ушибся при автокатастрофе.
Дмитрий Тимофеевич. Мм. И стал великаном. Блеск!
Нина Павловна. Сирано де Бержерак тоже страдал акромегалией. У него был нос ненормальной величины. Гиганты и акромегалы зачастую люди на редкость способные.
Я подключаюсь к их разговору: Нина Павловна, у меня гипермнезия. Не врожденная, ни приобретенная автокатастрофой, как акромегалия Сирано и Сережи, а просто следствие постоянных тренировок памяти.
Дмитрий Тимофеевич. Фрося! Нина! О чем мы говорим?! О чем? О ком? О Сирано? Да насерано мне на Сирано! Дочка декана поимела ребеночка. Они от нас скрывали. Я должен был это предвидеть! И ты тоже! Это все потому, что ты не захотела в свое время рассказать нашему сыну о способах предохранения от нежелательной беременности!
Нина Павловна. Это все потому, что ты покинул семью, когда у Темы был субтильный возраст!
Дмитрий Тимофеевич. А кто меня заставил это сделать? Ты допекла своей ревностью. Ну хоть бы один раз закатила скандал с битьем посуды! Не-ет. Ты ревновала интэлэгэнтно! Намеками-полунамеками, идиотскими шуточками. Если человеку постоянно говорить, что он – вор, он станет вором. А я стал прелюбодеем. Не выдержал. Думаю, обидно, жена меня считает гулякой, а я...банально и пошло. На курорте. Один раз. Кто ж знал, что эта коза раздобудет мой домашний телефон. Но я не хотел уходить из семьи, это же ты меня прогнала.
Нина Павловна. Дима! Дима! О чем мы говорим! О твоем курортном романе! Да насерано...извините, Фрося, вырвалось. Наплевать мне на твой курортный роман. Вы мне ответьте, ответьте мне кто-нибудь, есть у меня внук или нет?! Пусть твой знакомый из ФСБ разведает, разнюхает.
Дмитрий Тимофеевич. Уже разнюхал. Она замужем. Муж...только не падай в обморок, муж – негр. Из королевской семьи. Ребенок есть. Мальчик. Но ему три года.
Нина Павловна. Что же это такое? Они расстались, Темку выгнали из МГУ, потом трамвайно-троллейбусный парк. И они снова стали встречаться? Он же мне ничего об этом не говорил.
Дмитрий Тимофеевич. Зачем? Зачем тебе говорить, зачем бередить раны? Он нервы твои пожалел.
Нина Павловна. Муж – негр. Ребенок тоже черный?
Дмитрий Тимофеевич. В том-то и дело, не черный он и не мулат.
Нина Павловна. А волосы – красные? Или твой агент 009 не разглядел?
Дмитрий Тимофеевич (бросив взгляд в сторону калитки). Кого еще черт принес?
И тут появляется Резо. На нем куртка-пуховик и длинный-предлинный шарф, декадентский шарф яркой расцветки.
Дмитрий Тимофеевич. О! Давненько не заезжал. Молодец, что приехал.
Нина Павловна. Резо, здравствуйте. Тема учится готовить. Варит макароны.
Дмитрий Тимофеевич. Да, у нас большой прогресс в области кулинарного искусства. Вчера, говорят, варил кашу из геркулеса. Свою любимую.
Резо. Мир вашему дому и нашему трезвому правительству. А я ему привез фотографии, о которых он просил.
Дмитрий Тимофеевич (запахивает пальто). Какие фотографии?
Резо. Фотографии Солнца. Из Интернета скачал. Распечатал на хорошей бумаге. Артему понравятся!
Нина Павловна. Господи, зачем они ему?
Резо открывает кейс и достает фотографии. Закат, рассвет, фотоснимок с телескопа – красно-оранжевый шар, на котором видны темные пятна.
Я говорю: Какие чудные фотки. Закат поразительно красивый! Резо, Артем мог бы это нарисовать!
Фотография огненного шара мало впечатляет, скорее пугает.
Резо. Мне звонил Роман, который мушкетер и у которого проблемы в семье. Он спрашивал, как ведет себя Артем. Я ответил, что хорошо ведет. В штаны не писает, на стенах не рисует. Я не люблю отвечать на дурацкие вопросы. Взял бы, приехал, сам посмотрел.
Мы едем в дом. Тема справился с макаронами на отлично. Держит дуршлаг в одной руке, тарелку в другой. Вода из дуршлага капает на пол.
Нина Павловна бережно забирает у Темы дуршлаг и тарелку.
Тема ей говорит: А я уже встряхнул, чтоб не слиплись.
Она целует его в щеку, мол, умница, мой хороший мальчик.
Резо протягивает Артему фотографии. Артем улыбается, в уголках глаз – слезы.
Артем. Вот он! Вот его фотография!
Все в недоумении.
Дмитрий Тимофеевич. Чья фотография?
Артем. Это он, мой ребенок.
Все напряглись. У Дмитрия Тимофеевича четко выразилась вена на лбу.
Нина Павловна еще раз встряхнула дуршлаг.
Резо. Где – ребенок? Здесь нет никого. Закат, рассвет. Людей не видно.
Артем. Вот же он! И родинки у него, как у меня!
И показывает снимок пылающего шара. Дмитрий Тимофеевич вслух вспоминает чью-то мать. Нина Павловна роняет на пол дуршлаг и тарелку. С такой парамнезией она еще не встречалась. А говорили – дочка декана. И причем же здесь эта гламурная прошмандовка?


Вторник.


Я делаю антимигреневый массаж Нине Павловне. У нее ночью дико разболелась голова. Она терпела до утра. Ни темпальгин, ни панадол со своей задачей не справились. Голова перестала болеть, но ненадолго. «Что все это значит? Родинок на лице у Артема не было. В мае у него появлялись веснушки» - вот что не дает ей покоя. «Он говорит, Солнце – его ребенок. Лично меня это пугает. Мания величия. И Дмитрий Тимофеевич того же мнения – у Артема прогрессирует мания величия. Пока только в том, что он отец Солнца» - вспоминаю я. «Голубушка, это же образно. Я его маленького тоже называла солнышком» - успокаивает меня Нина Павловна. «Нет. Это не образность мышления. Это признание себя отцом нашего светила, Солнца. Меня мучает такой вопрос, Нина Павловна. Если он – отец Солнца, то кто же его мать? Понятно, это не дочь банкира или декана. А про красные волосы вы не забыли? Так вот. С матерью Солнца он нас еще не познакомил. Боже! Солнцу около пяти миллиардов лет. Сколько же тогда лет вашему сыну? А вам? Надо же, вы ровесница Вселенной!» «Мне не смешно. Но так нельзя! Кто бы ни была мать, богатая или нет, ребенку надо помогать». «Да. Платите алименты Солнцу. Не надо! Ему водорода хватит еще на пять миллиардов!» «Перестаньте, Фрося. Почему у негра белый ребенок?» «Солнце темным быть не может. Вы знаете, что он мне сказал сегодня утром? Он говорит, что его сын одинок в нашей галактике». «Скажите, а он у него единственный сын? Про других детей он не говорил?» «Нет, - вздыхаю я. – Про других ни слова. – Их, наверное, не существует». «Вы хотите сказать, после Большого взрыва в Космосе зародилось только Солнце? А другие звезды? А планеты? Луна. Луна – вылитая я. Такая же бледная и круглолицая».


Другой вторник.


Выпал первый снег. Артем рассматривает снежинки. Они на его ладонях. «Какие они разные и красивые» - восторженно удивляется Артем.
Вспомни, когда ты впервые увидел снег. Он падал, как сейчас, в белом бархате были деревья. Снег искрился. Искрился.
Снег? Я не знаю. Я не понимаю.
Новый год. Сейчас придет Дед Мороз.
Что такое мороз? Мороз – это холод?
Конечно, холод. Итак, сейчас Дед Мороз придет. Дед Мороз, которого ждут все дети.
Зачем?! Зачем дети ждут Деда Мороза?!
Он добрый. Он принес им подарки.
Нет! Он приносит мрак и холод. Холод, от которого все замирает.
Дед Мороз не такой.
Не знаю. Дед Мороз никогда не приходил. Он отобрал бы у меня еду.
Мама под елку положила подарок. Пахнет лимонадом и мандаринами. Вспомни. Мандарины. Какая нарядная была зима!
Зима. Зима – это грустно. Я не помню зимы. А снег белый. Мне нравится белый цвет.
Пробило двенадцать. Наступил Новый Год. Артем, скоро Новый Год.
Что это такое – Новый Год?
Праздник.
Наступил новый час. Это тоже праздник? Наступила новая минута. Это праздник? Настала новая неделя. Тоже праздник?! Вести счет минутам, часам, дням, годам. Зачем это нужно?
Зимой не всегда бывает грустно. Но бывает грустно и летом. Мама сказала, давай напишем письмо Деду Морозу.
Ты хочешь обидеть меня, Фрося. Моя мать никогда бы так не поступила. Фрося, не убирай мой сыр в холодильник. Он там испортится.
Нет, он испортится, если его оставить в тепле. Ты любишь корюшку. Вспомни. Вспомни ее запах. Она пахнет свежим огурцом. Ты говоришь: «я хочу корюшки». Мама покупает свежую корюшку. Кашу ты никогда не любил. Никогда. Ни в садике, ни в школе, ни дома.
Правда? Корюшка – это рыба. Я никогда не любил рыбу, а кашу любил всегда! Брат – да, он любит рыбу. Мой брат не похож на меня, хотя тоже великан, как и я.
Сеанс окончен. Снег все еще падает. Я отхожу в сторону и звоню Дмитрию Тимофеевичу.


Среда.


Дмитрий Тимофеевич все списывает на парамнезию. Когда-то говорили: война все спишет. Теперь – все спишет парамнезия.
«Алло, Дмитрий, вы меня слышите?»
«Алло, Фрося, слышу, Фрось»
«Почему-то в случаи с внебрачным сыном Артема вы не говорили, мол, а ну ее, эту парамнезию. Вы вспомнили о дочери декана. Надо поговорить, Дмитрий. Не по телефону. Да и связь так себе».
«Заберись на чердак, Ефросиньюшка, и связь там будет лучше. Нет у меня никаких детей, кроме Темки! Надеюсь, у Нины тоже. Я клянусь жизнью!»
«А курортный роман?»
«Я бы знал! Фрося, он много всякого бреда наговорит, и все это надо принимать за чистую монету?»
«Тогда меня пора увольнять. Я не справляюсь. Был случай. Паренек после авиакатастрофы забыл свое имя, забыл, кто он есть. Потом вспоминал отдельные фрагменты из раннего детства. Он потерял не только память, но еще свою жену и отца. А что случилось с вашим сыном? Теперь уже с полной уверенностью можно сказать, что не было физического или химического воздействия на мозг Артема. Но ведь что-то произошло! Амнезия, гипермнезия, парамнезия. Не существующие дети, братья, странные рисунки».
«Фрося, голубушка, я перед тобой честен, как перед адвокатом! Поработай еще. Потерпи. Я не постою за ценой».
«Дмитрий, знаете, что меня поражает на самом деле? Не то, что у моего пациента чужие воспоминания. Брат, который любит рыбу. Сын, у которого родинки и которого зовут Солнце. Я впервые за всю свою практику встречаю пациента, душевная травма которого, меня не выматывает. Раньше было как: после каждого сеанса я чувствовала усталость. Болела голова. Меня научили антимигреневому массажу, чтоб я сама себе его делала, когда голова заболит. Боль, страхи и недуги моих больных перетекали ко мне. Их беспомощность. Я ведь не девочка из модного эзотерического салона, не психолог-любитель. Я профессионал, и я всегда полностью отдавалась своей работе. Выкладывалась, как балерина. Мне очень комфортно с вашим Темой. Непривычное ощущение – отсутствие усталости».
«Знаете, и у меня... Да-да, и у меня тоже! Я никогда его так не любил! Нет, я, конечно, его любил, но не так, как теперь. Я перезвоню. Перезвоню».
Это наш разговор. Из него ясно одно – Артем не совсем обычный человек. В нем что-то сверхчеловеческое.
Он рисует розовых овец, которые с неба спускаются на землю. Он рисует девушку с фиолетовыми волосами и рыжими глазами. Ему привезли акварель, но она растекалась по бумаге. Решили, лучше бы ему рисовать маслом и на холсте. Всерьез задумались о его мастерской. Дмитрий Тимофеевич верит в то, что Артем станет выдающимся художником.
Твои родители расстались, и тебе стало больно. Но ты говоришь боли «уходи». Ты прогоняешь боль. Когда люди расстаются, это не всегда трагедия для каждого из них. Они отпускают друг друга. Хуже, когда они вместе и раздражают друг друга. Ты не мог тогда порадоваться за каждого из них. Ты был еще ребенком. О чем ты спросил тогда свою маму? О чем, Артем?
Когда?
В тот день, когда родители расстались?
Я не помню того дня. Его не было.
А эти овцы на картине? Что это?
Они пришли накормить траву.
Ты видел таких овец? Замечательно. Они накормили траву и ушли...и ушли...
В норы.
Ушли куда?!


Месяц декабрь.


Понедельник.


Мне позвонила некая Вита. Она ученица доктора С. Талантливая ученица.
«Ефросинья, - говорит Вита. – Потрясения бывают не только негативными. Сильный оргазм может стать тем самым физическим ударом, который сопоставим с поражением силой тока. Я как раз недавно работала с такой пациенткой. Она вернулась из турпоездки в Эфиопию и Кению. Она помнит свое имя, место работы, своих близких. Но забыла таблицу умножения и план бухгалтерских счетов. С работой у нее теперь проблемы. Но она прекрасно поет! Она и раньше, до поездки не плохо пела. Но у нее отсутствовал музыкальный слух. Теперь ее слух – изумительный». Вита добавила, что они с доктором С. пока не подобрали наиболее целесообразный метод лечения этой пациентки. Таблицу умножения под гипнозом вспоминает. Бухгалтерский план счетов – с трудом. Эх, не быть ей больше бухгалтером. Из-за кенийского оргазма. Может и мне, грешной, съездить в Кению? Или закрутить роман с эфиопом? Абиссиния – мечта поэта Рембо.
Без сеанса. Артем не знает, что такое переспать с женщиной. Не помнит. Ставлю в DVD – плеер диск с эротической мелодрамой, едва-едва не порнофильмом. Классика. Никаких перверсий и групповухи. Артем спрашивает: «Зачем такая грудь? Ей же неудобно». «Неудобно что?» «Все. Зачем женщине бюст?». Хороший вопрос. Ставит меня в тупик.
Приехал Резо и привез книги по космологии и квантовой физике. Артем читает и смеется. Что там смешного, хоть убей... По телевизору идет документальный фильм про испытания водородной бомбы. Артем выносит резюме: «Этот фильм – сплошная порнография. Детям лучше не смотреть». Я согласна. Детям дошкольного возраста лучше не смотреть. Только при чем тут порнография?
Ты приехал к любимой девушке. Ты в ее комнате. На ней шелковый пеньюар нежно-оранжевого цвета и фиолетовое кружевное белье. Ты целуешь ее в ямочку на затылке. На твоих губах нектар «Шанель». Твои пальцы дрожат. В них скользит шелк. Холодный шелк. И вот тепло. Все теплее и теплее. Шелка нет. Шелк ушел. Что ты видишь? Что чувствуешь? Где болит? Ниже пупка? Еще ниже?
Нигде не болит. А почему должно болеть?
Ты целуешь ее глаза, ее подбородок, губы. Язык дотрагивается до ее языка. Толкаетесь языками, руки под пеньюаром.
Нет. Без языка. Язык не нужен.
Так-так! Отлично. Поцелуй без языков. Одними губами. И это здорово. Это нравится вам обоим. Целоваться одними губами. Ее волосы упали тебе на плечи. Щекотно.
Не совсем так. Она меня обернула в свои волосы. С головы до ног.
Класс! Где ты познакомился с такой красоткой? Холодного шелка больше нет. Холодного атласа тоже. Он на полу. И это похоже на...на...! Это похоже на...!!!
Танец!!!
Великолепно. Умница. Теплее и теплее. Кажется, у обоих поднялась температура. Скажи, какая примерно температура. Вам кажется, что стало очень тепло.
Несколько миллионов градусов по шкале Кельвина.
Так, все, иди, ешь свой овечий сыр с медом и читай про звезды. Надо бы встретиться с этой длинноволосой красавицей.
Снова позвонила Вита. Балаболка Вита. Неуязвимая. Спрашивает: «Вы провели сексуальный эксперимент? Вы переспали со своим пациентом? У вас есть виагра? Подсыпьте ему в чай. Разденьтесь перед ним». «И что будет? У меня поднимается давление, только и всего». «Да при чем тут ваше давление? Его любимые духи. Как они называются? Духи, которыми пользовалась его пассия. Опрыскайтесь ими». «А попу вареньем не намазать?». Она повторяет: «Разденьтесь перед ним. Только медленно. Погладьте ему спину». Я положила трубку.


Среда.


Нина Павловна в городе, но приехала ее сестра, Галина. Выпили с ней наливочки. Я чуть-чуть, Галина – пол-стакана.
По моей просьбе, Дмитрий Тимофеевич узнал кое-какие подробности о Тамаре Ахрамеевой. Она предпочитает духи «Черный дурман» от Cержа Лютена. Редкий парфюм. Запах завораживающий, и в самом деле, дурман какой-то. Дмитрий Тимофеевич передал мне эти духи через курьера. Оставил записку: «Еле нашел. Проще было навести справки о Тамаре, чем разыскать эти духи. Делайте, что сочтете нужным. Может быть, докапаемся до истины. Моей бывшей жене – ни слова. Ни к чему ей лишние переживания. В пятницу приедут рабочие. Займемся расчисткой места под мастерскую для художника. Желаю удачи. Д.Т. У меня крякнулся мобильник. Я его в утопил в бассейне. А говорили – водонепроницаемый. Как куплю новый – позвоню».
Снега долго не было, и вот, он снова падает. На ладони Артема. Из кухонного окна тянется запах пирога. Это Галина колдует. Обожаю пирог с капустой и яйцом. Это дальний запах. Ближний – Серж Лютен, «Черный дурман». Артем стряхивает с моих волос снежинки. Я прошу поцелуя в губы.
Он растерялся, тогда я сама начинаю его целовать.
«Снег. Что такое этот снег?» - спрашивает Артем.
«Осадки. Как дождь. Только замерзший».
«Я понимаю. Снег – это мертвый дождь. Холод – это смерть. Тепло – жизнь. Холод – печаль, смертельная печаль. Тепло – радость. Тепло – любовь», – размышляет вслух мой пациент, для которого запах «Черного дурмана» лишь приятный запах, и не более того.
«Приятно пахнет. От тебя всегда приятно пахнет. Раньше я не знал, что такое обоняние».
«Какая у любви температура? Миллионы по Кельвину. По Цельсию, значит меньше».
«Да. Снег – мертвый дождь, но он очень красив. Он – белый. Я обожаю белый цвет».
И я! Я обожаю то, что обожает он. Кроме овсянки. Я и его самого обожаю. Почти люблю. Поэтому не будет никаких экспериментов. А только снег, превратившийся в капельки воды.
Мы попили чаю с пирогами и вареньем из айвы. Артем спрашивает: «Тебе хотелось бы заняться со мной эротикой?». Спрашивает в присутствии Галины. Галина хихикает: «А чего, - говорит она. – Дело молодое».
Мы в его комнате. Он вопросительно смотрит на меня, я – на него. «А тебе хочется?» - спрашиваю я. «Не знаю. Мне просто показалось, тебя это может сделать счастливой. От этого могут быть дети». «А кто тебе сказал, что я несчастна? Нет, С этим у меня все нормально. Я могу терпеть. Долго этим не заниматься. Все нормально. У меня есть муж, у нас с ним в этом отношении все нормально. Иногда даже кричим. Это нормально. Кричать в оргастическом шоке. Так же нормально, когда кричишь при обливании холодной водой». «А я когда занимаюсь любовью, пою. И танцую. Это нормально?». «Это прекрасно. Знаешь, я потерплю». Я желаю ему добрых снов и целую его полузакрытые глаза. Я его люблю. И не хочу никаких экспериментов.








Артем в космическом метрополитене.


Мне трудно вспомнить, как я вырвался из челюстей атмосферы, покинул сферу земного притяжения, помахал рукой Солнцу, которое светило мне вслед маленькой лиловой точкой, потом меня зацепило какое-то темно-синее облако и потащило за собой. И я двинулся в Неизвестное. Галактика как океан, летишь, словно плывешь. Запах Земли преследовал меня так, будто я не удалялся от нее, а приближался к ней, к моей Земле-матушке, за которой тянулся шлейф озоновых духов. Но это продолжалось не долго. Хотя, откуда мне знать? В Космосе все подчиняется релятивистским законам, иначе говоря, все относительно. Многие склонны думать, что за сферой земного притяжения, время не течет и не несется, а шагает тяжелой походкой Каменного гостя. Мне раскрывал объятия до сего дня незримый, удивительнейший мир новых галактик. Никогда не мог представить их такими. Белые гитары пролетели мимо меня. Или я мимо них. Труднее всего понять, мир летит мимо тебя, или ты ... Я успел подсчитать количество струн у белых гитар – их было семь. И по каждой струне ерзало что-то пушистое и озорное. Я даже слышал звуки этих струн. И вдруг я почувствовал небывалый прилив сил, тяжесть в ногах и ощутил прохладное прикосновение пузырей. Они были похожи на воздушные шарики идеальной формы. Я шел по фиолетовой тверди, похожей на асфальт, а пузыри летели прямо на меня. Один ударился об меня как мячик, и влага покрыла мое тело. Я вспомнил, как умывался росой, летая над травой, когда росинки прыгали на меня со всех сторон. Что же это? Я снова стал самим собой, ко мне вернулась гравитация? Я плавал на спине, смотрел вверх и видел изумрудные облака. В изумрудных облаках дрожали рубиновые розы.
Одна из них раскрыла лепестки, выпустив несколько шариков, которые снова скрылись за лепестками. С мощным всплеском воды я выскочил на сушу. Она была идеально гладкой, совершенно розового цвета, но не вязкой, а упругой. Я шел по ней, как по пружинной кровати. Трудно было понять, что это – песок или глина, возможно, оно вообще не имело отношения к неорганической породе, но никакого страха и отвращения я не испытывал.
Напротив, меня клонило ко сну, а страх, как известно, препятствует сну. Другой бы, наверно, шел, опустив голову и не озираясь по сторонам, а мне хотелось жадно наслаждаться новыми картинками Вселенной. Как бы повел себя человек, мучимый чувством голода в бесплатном супермаркете? К нему бы сразу вернулись утраченные силы, и он бы какое-то время пребывал в растерянности, как буриданов осел, не знал бы, что в первую очередь бросить в корзину – сыр «Дор Блю» или баночку с бланшированной сайрой. Так и мои глаза, не знали, какую картинку бросить в роговицу – чудесный водоем, смешную карусель в форме шара, к которому был прикреплен маленький шар-кабинка, розы с причудливыми вытянутыми лепестками, дрожащие и вертящиеся в изумрудном небе.
Со всех сторон доносился радостный писк и хохот, и я увидел тех, кто издавал эти звуки. Это были дети. Младенцы с короткими пухлыми ногами, розовые, лысые и улыбающиеся. Они прыгали в озеро, и когда прыгал один, тут же всплывало десять. Вдалеке я заметил другую группу детишек, мне показалось, что они катаются на карусели. Я дотронулся до головы, и расхохотался – я так зарос, как за пять лет не мог бы зарасти! Шевелюра на зависть Варваре-Красе! Подбородок же изумительно гладкий, ни одной щетинки.
Да, но мне абсолютно нечем прикрыть свою наготу. Одно утешает – женщин здесь нет, некого стесняться. Сзади ко мне подбежал один из этих пупсов, и с криком «Гу-гу-гу», мгновенно поднял меня на руки. Ему не тяжело, подумал я, он ростом чуть пониже меня, и слишком толст. Малыш поднял меня словно легкую погремушку, и мы разлетелись в разные стороны, пупс плюхнулся в озеро, а я повис над потолком. В самом деле, я чувствовал какую-то незримую твердь. Опять двадцать пять! Только я стал привыкать к прямохождению, а тут такая бяка! Жаль, что здесь не растет крапива! А то я бы я тебе, карапузище, по толстой-то попе!
Но мои мысли оборвались, когда я снова начал падать. Падал, а потом взлетал вверх, а потом крутился как волчок, не упав, не взлетев. Я не помню, сколько минут, или секунд, или часов, или недель (о, боже!) я исполнял эти двойные и тройные тулупы. Закрыв глаза, видел я персиковый «ГАЗ -3110», Томку, Сережу, любителя питы и серфинга, учительницу Варвару Михайловну, и, в конце концов, я оказался в чьих-то объятиях. Открыв глаза, я увидел лица, они с любопытством разглядывали меня, первое, что мне пришло на ум – это врачи скорой помощи, а то, что произошло со мной – клиническая смерть, я оказался в эпицентре катастрофы. Крысы на дороге – плохие предвестники, так же, как крысы на палубе. Но в бреду все всегда скомкано, спутано. В детстве я переболел свинкой, у меня была предельно высокая температура – сорок один и два! Я бредил, мама это помнит, я звал какого-то дядю Мухомора, я видел его, надо полагать, но разве я мог вспомнить наш с ним разговор? Да и лес, в котором я его видел, вспомнил бы с трудом.
Нет, наверно, все-таки это не сон и не галлюцинации. Если верить, что инопланетяне существуют, значит легко можно поверить в то, что они меня похитили. Они могли меня телепортировать из моего мира в свой мир. Это, должно быть, гораздо проще, чем прислать за мной тарелочку, которая полетит с релятивистской скоростью, и еще, не дай-то Бог, обо что-нибудь долбанется, или приземлится на загородной свалке, не откорректировав траекторию полета. Трогательные инопланетяне могут испугаться и умереть от испуга, а бомжи сразу сдадут тарелку в металлолом. Наверняка в мире, где господствует Сверхцивилизация, все это продумали, просчитали, и решили, что надежней будет сеанс телепортации. Может, они решили развить свой туристический бизнес с эконом-классом?
Я вглядывался в их лица, почти ни чем не отличающиеся от лиц людей. Правда, черты лица у всех были одинаковы, как и фигуры, не толстых, ни худых. Только у одних более округлая форма лица и тела, у других – больше прямых линий и углов. Так можно было различить, кто перед тобой – мужчина или женщина. Но их пропорции и черты лица были необычайно гармоничны. Я бы сказал и по-другому: до ужаса идеальны. Нос не большой и не маленький, ни широкий, и не узкий, глаза не на выкат, и не глубоко посажены, не огромные, и не мелкие. Кожа была бела как снег, а правильные губы не естественно румяны, словно накрашены яркой помадой. Если бы у них был узкий разрез глаз, можно было бы подумать, что перед тобой лица гейш. Но разрез глаз этих людей не был похож на европейский или монголоидный. Скорее нечто среднее. Все они (а их собралось вокруг меня человек десять) и женщины, и мужчины были закутаны в свои длинные волосы, до самых ног, а цвет волос каждого из них имел какой-то экстремальный оттенок. Но больше поражал цвет глазного яблока и зрачка. Зрачок был голубым, а цвет глазного яблока – у кого-то насыщенно оранжевым, как минола, у кого-то персикового оттенка, как та машина, на которой я, наверно, улетел, у кого-то ярко-зеленым, как травка, без примесей болотного, карего или серо-голубого, у кого-то желтый, как подсолнух. Вполне возможно, что это не сон. «Все это очень мило», - подумал я. -Только одно не дает утешения – не знаю, как я буду разговаривать с этими людьми. Их языка я не знаю. Они не знают моего языка». А так поболтать хочется! Я ведь как на необитаемом острове жил с утраченной гравитацией! Недолго это продолжалось, вначале меня очаровывало это состояние, потом стало мукой. Вроде и боли нет, а все же страдание. Все от тебя шарахается, и ты от всего. Мне кажется, зубная боль и родовые схватки не столь мучительны. Иначе говоря, как тяжела земному человеку, потеря силы тяжести!
Итак, я – пришелец. Я – гость. Вежливость не помешает, хотя, поди, разбери, что у них на уме, у этих оранжевооких и травоглазых. «Господа, я Артем Дмитриевич Тропинин, с Земли лечу. Только не спрашивайте куда, потому что сам не знаю. Хотелось бы верить, что не на тот свет!» - приветственно воскликнул я.
«Вы оттуда, где шары летают?» - спросил один из них.
Он высвободил руку из плена светло-зеленых волос и моргнул одним глазом, плавно взмахнув длинными зелеными ресницами. Обнаженная рука легонько толкнула меня в плечо. (Видимо, таким жестом выражалось приветствие).
Ого! Этот говорит по-русски. Поразительно! На одном только шаре по имени Земля языков больше чем народностей, которые ее населяют. Ведь существуют ее фрикативные различия, говоры, диалекты! Жаргоны, наконец!
- Я оттуда, – ответил я. Тоже мне, выразился, где шары катают! У нас, наверно, не галактика, а клуб боулинга и бильярда, черт подери!
- Голубая – это Ваша планета? – усмехнулся владелец зеленых локонов. - Я так и думал. Планета ми-диез мажор.
- Какой октавы? – спросил я, невольно склоняясь к иронии.
Поразило не только знание русского, но и то, что, разговаривая со мной, длинноволосый красавец не шевелил губами. А так же то, что, слыша его – я слышал голос, похожий на свой собственный. Они еще и голоса имитируют! Галкин отдыхает.
Я разочарованно кивал головой и вздыхал, дескать, не понимают они моих шуток. И вдруг я слышу:
- Обогнать свет? Увольте! Но можно пройти по тоннелю, который не останавливает время и указывает самый верный и короткий путь. А если идти дорогой длинной и темной – не скоро дойдешь. Как мы ходим друг к другу в гости? Не через мрачное долголетие. Пройти по тоннелю не так уж и трудно. Труднее понять, что произошло.
Вот, что услышал я вместо ответа на шуточный вопрос. Мои мысли дошли до длинноволосого существа так быстро, как, гость к другу через космический тоннель.
- Вы говорите на моем родном языке. Сколько же языков Вы изучили, простите за любопытство? – спросил я.
- Вас удивило мое общение с вами без преград? Я не говорю. Это ваши мысли вслух приобретают определенные тона. Мой разум чувствителен к спектру, Ваш тоже. Вы не слышите меня. Я посылаю Вашему разуму световые сигналы. Они тут же преображаются в слова, которые воспринимает Ваш разум. Точно так же я свободно мог общаться с другим жителем Вашей Голубой, языка которого, возможно Вы не знаете. На каком бы языке он не говорил. Понимаете? Да, понимаете. Хотите сказать, вот если бы так да на родной планете!
- У вас только такой способ общения друг с другом? Потрясающе!– с восхищением произнес я. – А почему я снова стал тяжелым?
- И что такое масса, и зачем она вообще нужна? Что бы вас боялись? Для этого? Расслабьтесь! Вы теперь как мы. Но здесь, в этой карусели, мы твердеем. Вас ударят, и вы почувствуете это. Однако, успокойтесь. Бить вас не будут, вы же не на Земле, где могут за лишний вопрос дать в морду! Здесь вы будете чувствовать себя так, как на голубой планете, когда еще были весомым, но в лучшем смысле сказанного.
- Вы – человек, который состоит не из молекул, а из фотонов, нейтрино, и других субатомных частиц, не так ли? - дошло до меня.
- Мы свободные люди, – ответил он. – Мы будем называть вас Пришелец. Вы не против? Мы видим, что вы не похожи не на одного из нас. У вас кожа, цвет глаз и волос похожи на наши, а формы другие. Черты лица – другие.
- Дали бы зеркало. А Вас, уважаемый, как величать?
- Я обладаю очень длинным для вашего восприятия именем. Бриллиантовой капли звук, пробуждающий двух влюбленных светлячков. А зеркала вам зачем? Людям они нужны для того, чтобы видеть себя, а не окружение. Чтобы убедиться в неправильности своих форм.
Потом он запел. Пел одними гласными, и это было бесподобно. Согласные звуки, должно быть, он воспринимает как преграду. Преграду к гармонии. Все-таки, странно, как они живут без слов? А письменность у них какая? Палитра! Вот их Азбука! Они не пишут, а рисуют. Мы беднее, мы гораздо беднее, несмотря на то, что у нас есть диалекты, жаргоны, мат. Но иногда так трудно что-то выразить в звуках и словах! А они могут выразить все. Не в звуках, так в красках. Черная дыра только издалека кажется черной, как Земля – голубой. Теперь я понял, почему у нас черный зрачок, а у них – голубой. Но что это? Мои волосы снова стали расти. Прямо у меня на глазах. Думаю, энергия у этих людей, как у Самсона – в волосах. Они сбрасывают шевелюру, а потом она снова отрастает прямо на глазах. Длина волос больше длины тела раз в пять, и я с веселым ужасом представил, как бы с таким шлейфами они жили на Земле? Вот, зеленовласый входит в метро... Ни один мент не подойдет к человеку с такой гривой – просто испугается. А вот другой растительности я не наблюдаю. Кроме бровей и ресниц. Теперь и я становлюсь таким. Надолго ли? Неужели навсегда?
Нам предстоял путь, похожий на спуск по эскалатору, идущему вверх.
- Господа! – шепотом спросил я, и эхо моего шепота позади громыхнуло. – А...- я понизил голос, - где Вы живете? Случайно, не на Юго-Западе Вселенной?
Мне ответил голос, на тембр выше моего.
- В Большой Вселенной. Вы – в малой, а мы в большой. Один из наших отправился к вашим. Подобно тому, как Вы к нам. Через космический тоннель. Ведь по нему намного быстрее. Смельчак.
- Вот уж и вправду смельчак, - согласился я. – А как он будет гравитировать? Я хотел сказать... Как лучистый человечек будет там жить, а он не ослепит всех и вся?!
- Я понимаю, – улыбнулся Динь-дон. (Так я сократил чересчур длинное имя зеленовласового солиста).- Ваша плоть, вся до единой молекулы перешла к нему. С Вами же осталось Ваше световое изображение и Ваши воспоминания.
- А мой мозг, как я понимаю, он же тоже у вашего путешественника. И чем же, простите, я думаю?
- Он у Смельчака, но он чист, – расходились оранжево-голубые круги.
Мне послышался совсем другой голос.
- Смельчак не опасен, он уже не может пройти сквозь прозрачную стену и ослепить кого-то. Он цел и невредим, если, конечно, его не обидели.
Я обернулся и увидел то существо, тембр голоса которого был выше моего. Вернее, я таким воспринимал ее голос. Она тоже «говорила» не шевеля губами, хотя и улыбалась. Она была нежнее льна. Огненные глаза так сразу и обогрели душу. Она, наверно, из плазмы, а потому на ее теле нет ни растяжек, ни силикона, и такое тело просто создано для неземной любви.
- Прелестное дитя! – подумал я. – А Вас как зовут?
- Огненный ласковый ягненок, – ответила она.
- О-ля, Оля, если сокращенно, – заметил я. – Оля, Оленька, Огненный Ласковый Ягненок. А я почему-то влюблен.
- А у нас симпатия происходит мгновенно, – пояснила она.
- И что дальше?
- Танцуйте со мной, спите в моих волосах.
Как все просто! И при этом совсем не вульгарно и не навязчиво. Жаль, что с мамой я ее не познакомлю. А хотелось бы!!!
Ко мне снова обратился тот, кто назвал себя Бриллиантовой капли звуком:
- Пришелец, надо подкрепиться. А то зачахнете, и волосы потухнут. Ешьте наш хлеб, пейте наше вино.
Я увидел, как мимо меня пролетает каравай, куриный окорок, блинчики с икоркой, бутылка с «Мускатом». Я увидел то, что было воображаемо. И все из водорода, но я даже вкус почувствовал – овсяная каша без сахара и молоко. Вспомнил мамины упреки за увлечение едой в сухомятку: «На завтрак надо есть овсяночку, а не сервелат из сои и белка». Полезная пища не всегда бывает вкусной. Мудрый светочеловек по имени Бриллиантовой капли звук посмотрел на меня и кивнул головой. «А нам нравится, мы привыкли. Нам без этого никак нельзя». – сказал он, облизнувшись.
Интересно, что у них на ужин, гелевые пельмешки или спагетти из дейтерия?
Утолив голод и жажду, я и мои новые товарищи расселись вдоль стен тоннеля. «Хорошо-то как!» - радостно вздохнул один из них и подмигнул мне своим желтым глазом. Огненный Ласковый Ягненок (О-ля) расчесывала тоненькими пальчиками рук фиолетовую прядь и при этом не отрывала от меня свои мандариновые очи.
Довольный гостеприимством световых людей, я пожал им руки в знак приветствия каждого. Их этот жест несколько удивил и развеселил.


3. Почти год спустя.


Резо об Артеме и о других.


Прошла та мучительная осень, наступила зима, Новый Год, который я встречал с любимой девушкой Мариной у нее в Петербурге, потом весна пришла, а за ней и лето. Артем по-прежнему жил на даче, но уже не под постоянной опекой Дмитрия Тимофеевича. Он продолжал рисовать, и рисовал уже не на бумаге, а на холсте, весной в манеже состоялась первая выставка его работ. А месяц назад, модный художник Артем Тропинин представил свои работы взыскательным парижанам.
На даче поселилась его тетка, мамина сестра, Галина. Артем обожал белое. Он носил только белые брюки и свитера, белые рубашки, галстуки он не любил, как часы-браслет и темные очки. С зеркалами подружился. Со мной тоже по-новому крепко сдружился, и мать называл мамой, а отца – папой. Он очень изменился, и надо бы сказать, в лучшую сторону. Во-первых, он мог гордиться тем, что может сам себя прокормить, его картины покупают модные коллекционеры, и просто обыватели. Его направление в живописи назвали Планк-импрессионизмом, в честь великого физика Планка. Придумал это название американский астрофизик русского происхождения Илларион Валдаев. Он побывал на выставке Артема в Париже, и как писала пресса, был потрясен. О Валдаефф я знал от брата Сосо. Они были добрыми соседями. Брат в последнее время часто звонил и спрашивал, как бы я посмотрел на визит мистера Валдаева, жителя штата Аризона, одного из самых амбициозных и скандальных астрофизиков мира. Брат знал мою слабость к космологии. Я ответил брату, что согласен на все, только чтоб без журналистов. Терпеть их не могу!
Вчера получил сообщение от Сосо по электронной почте. Он пишет: «Резо, не расстраивайся, но Мистер Лари Валдай летит не прямиком к тебе.
Из Москвы он уезжает в Новгород, это его малая родина, потом едет в Петербург (его пригласил университет Запесоцкого), потом обратно в Москву. Так что в отсутствии мистера Лайтс- Скрима (так его прозвали, да ты, и сам знаешь), я и моя жена буду наставлять тебя на путь истинный. Придется потерпеть, кому же еще учить тебя жить! Ладно, дорогой Резо, шутка. Просто не могу смириться с тем, что ты завалил экзамен и выбрал женскую профессию – Унк, как ты говоришь. А еще астрофизикой интересуешься! Перед Валдаем стыдно за тебя. Если тебя еще что-то интересует об этом человеке, тогда читай дальше, о себе уже не пишу, итак все знаешь. Ему пятьдесят три года. Разведен. Дочь Джейн, или просто Женя, очень хорошо говорит по-русски, и даже немного по-грузински (моя Нона научила). Девушка приятная. Волосы хорошие, длинные, ярко-желтые, как подсолнух. Тебе может понравиться. Едет вместе с папой. Жениха нет. Фигура прекрасная. Но не спеши. Да, еще с Валдаем едет его ученик, человек со странной фамилией Хилкин. Этот Хилкин, по-моему, влюблен в Женю. Но он не в ее вкусе. Пожалуй, дорогой Резо, это все, что я хотел написать о Валдаеве (Валдае). Кажется, я ничего не забыл. Информации более чем. Мама, наверно, должна переехать ко мне. Это мое мнение. Твой Сосо. Вылет 10 июля».
И тут же последовал мой ответ: «Дорогой Сосо! Человек по кличке Крик Света, это тот самый ценитель авангарда, который придумал определение живописи Артема Тропинина. Планк-модернистская живопись, сильно сказано! Я недавно прочел его заметку в Интернете. Хочу тебя удивить и мистера Валдаефф тоже – Артем мой друг, мы познакомились еще в абитуре, год проучились вместе в одной группе, потом он самоотчислился, а я –остался. Но мы по-прежнему друзья, я ему доверяю, я его люблю, как тебя, как Нону, как космологию, я даже хочу познакомить его со своей девушкой, с замечательной девушкой по имени Марина. Она живет в Питере, на Шестой линии Васильевского острова, любит походы с байдарками, цирк, Джонни Деппа, молочный шоколад. И меня, надеюсь, то же. Еще не спрашивал, понимаешь.
Я даже еще в любви ей не признался. Вот, собственно, все, что я хотел написать об Артеме Тропинине, Планк-модернисте. Твой непослушный младший брат. Мама не собирается переезжать в Россию, тем более в Америку. Она там, где покоится прах отца, нельзя об этом забывать, дорогой».


Мистер Валдаев из города Флагстафф, штат Аризона.
О своем молодом друге и ученике, мистере Хилкине.


Молодого ученого по имени Дуайт Хилкин я пожалел по-отечески. Он несколько раз писал мне, а я не решался ответить. Он даже выучил русский язык, чтобы я имел удовольствие говорить с единомышленником на языке своей родины.
Вот, он пишет: «Уважаемый доктор Валдаев, инквизиторы от науки обвиняют Вас в ереси, и мне их жаль. Они потратят лучшие годы своей жизни на воинствующий сарказм, желание смешать Вас с пылью, унизить, назвав психом или агентом русской разведки. Они безжалостные завистники, их интеллект закостенел, затормозился на кибернетике и прочих научных раритетах. Смотрят в телескоп «Хаббл» и, выражаясь по-русски, видят фигу. Осмеливаются писать о квазарах, о которых знают ровно столько, сколько старая девственница о Кама-Сутре. Придумали себе развлечение – тахион, поиск седьмого кварка, создание боевого лазера, а познание их - фрактально, нет в нем никакой симметрии, один рукав - релятивистский агностицизм, довольно-таки короток для нашей эпохи, другой рукав – мистика, химеры, парадоксы, рукав с длинной дилетантской манжетой. Вас самого публично называют астрофизиком химер, научным хулиганом, это то, чем бы лично я, скромный преподаватель Дуайт Хилкин гордился бы! Это откровенная зависть профанов! Я прочел все ваши книги, монографии, я искренне верю в Ваш гений и готов признать себя Вашим учеником и адептом. Если угодно – публично! Если это найдет негативный отклик со стороны тех, кому в данное время я обязан своей преподавательской карьерой (я преподаю в Гарварде), то я сочту это за благодать. Ведь чем я по-настоящему дорожу, так это истиной. Любовь к ней жертвенна, уважаемый доктор Валдаев.
Человек, который бы хотел быть вашим другом.
Дуайт Хилкин.


В другом письме он извинился за назойливость и прислал моему секретарю свою работу «Об энергоустойчивых кристаллах в Космосе». Мне очень понравилась его терминология. Например, слово «энергоустойчивый». Хилкин писал о космических алмазах невероятной прочности и столь же невероятного цвета. Он пишет «Голубой алмаз аззуриант выдерживает температуру звездного протуберанца, но для ювелира он создал бы проблему с огранкой. Есть предположение, что он самоограняется».
Ах, да! Стивен Хаггерти* из Флориды был одним из первых, кто всерьез заговорил об алмазах в космосе. В частности, о черном алмазе карбонадо. Но молодой ученый-геолог по имени Хилкин сомневается в опоре на Хаггерти, также как и я – в опоре на последователей Уитлера и Римана.** Он пишет: «Мистеру Хаггерти врожденная деликатность мешает назвать меня выскочкой, снобом и психопатом. От него и поддержки я не жду. Геологи откровенно надо мной смеются. Прочтите мою книгу, уважаемый мистер Валдаев. Я не жду похвалы, скорее, наоборот. Но для меня очень важным является именно Ваше мнение. Каким бы оно ни было!
Неугомонный Дуайт Хилкин, который, как и Вы, верит в существование космических туннелей, по которым движется невидимый свет».


Мы с Дуайтом Хилкиным почти земляки – он тоже из Аризоны, из города Вильямс, но живет вблизи Бостона. Его дедом по материнской линии был известный ювелир Рауль Меркадо-Рохо, выходец из Мексики, а отец и мать Хилкина – палеонтологи.
В предисловии к своей книге, Дуайт написал о том, что с детских лет был увлечен минералогией, прочел несколько редких старинных книг религиозного содержания, где камню «адамант» (бриллиант) отводилась главная роль. У деда была роскошная библиотека, и почти все о камнях. Видимо, это был не просто мастер, а магистр ювелирного дела.
Прочитав его книгу, я понял, что гипотеза инопланетного происхождения некоторых редких минералов Хилкиным сформулирована гораздо раньше, чем Хаггерти и Гараем. Он вынашивал ее в течение нескольких лет, а потом набрался храбрости и описал в своей книге.
Его книгу издали как научно-фантастическое эссе. Хилкина слово «фантастика» обидело.
Мне захотелось встретиться с этим человеком.


------------------------------------------------
* - Стивен Хаггерти и Йозеф Гарай проанализировали водород черного алмаза и пришли к выводу о космическом происхождении камня.
**- Дж.Уитлер, математик, геометр, космолог. В своей работе «Геометродинамика» заложил фундамент теории космических туннелей. Карл Риман – немецкий математик, исследователь т.н. пространственно-временной кривизны.



А время тянулось томно.


Все в этом световом мире было мне мило, даже дыра, которая совсем не черная. А меня терзала проблема пространства-времени. Струится оно, медленно капает или стремительно несется вперед, оторвавшись на длинную дистанцию от времени Земли? А время тянулось томно... Так или не так?
Я любил беседовать с Динь-доном и с О-ля. О космических алмазах, в которых мы купались, как в чистой воде. Нас за это не очень-то и хвалили, ограненный темно-фиолетовый алмаз бывает коварным.
Еще мы говорили о своекорыстии нашей малой Вселенной.
- Вы встретились, для того чтобы расстаться, а потом снова сойтись, – «сказал» Динь-Дон. – Знай, Пришелец, ты не первый, кто приходил к нам из Малой Вселенной с Голубой планеты. Стало быть, Смельчак не первый, кто пошел к вам. Люди перестали любить Цвет. Они его насилуют. Они его мучают. Искусственно созданные световые утробы, искусственные зародыши цвета, куклы, множество кукол, но если бы они служили только глазам людей! Они превращают свет в убийцу.
Следует пояснить: Динь-Дон говорил цвет-свет, цвет и свет – это одно и тоже. В русском языке эти слова различает первая согласная, согласная «с» - это составляющая звука «Ц» - «ТС». Свет дает цвет, цвет – свет. Все цвета радуги – звонкие. Остальные – глухие. Глухие - это коричневый, серый, их примеси с цветами спектра. Когда он говорил о куклах, его лицо не было печальным.
- Почему я не грустный? – прочел Динь-Дон мои мысли, - да все просто, Пришелец, я на родине, а не на чужбине. Ты на чужбине, и тебе должно быть грустно.
- Скажи, Бриллиантовой капли звук, а ты – вождь? Или король?
- Нет. Прости, но это вам нужны вожди и короли. Вы не можете жить как мы. Если ваша свобода окажется сильнее, чем притяжение вашей планеты, то она вас просто раздавит. Потому что полная свобода одного станет несвободой для другого. Ты, вот, думаешь, почему вас никто не завоевывает. Ваша планета – это клумба. Вы – хозяева этой клумбы. Захотите – она зацветет, а не захотите – ничего не зацветет. Вселенная – сад, который разрастается с каждым днем. Кому в саду захочется напасть на клумбу, которая может засохнуть сама? Да, вы всего лишь клумба в этом саду. Огненный ласковый ягненок скажет тебе тоже самое.
- Зачем вам алмазы? На Земле столько голодных людей, столько бедствующих стран. Им бы ваше богатство! Вы в них купаетесь, как Ротшильды и Морганы. Только те в переносном смысле, а вы – в прямом. Вам хорошо. Вашим женщинам не нужны украшения. Они сами как украшение. Машины и самолеты вам тоже не нужны. Вы сами как самолеты. А мы...ну что мы, мы для вас – мир черепах, мир тормоза.
- Но я так не думаю. И она тоже. Она нравится тебе. Если ты захочешь нас покинуть, знай, она не пойдет с тобой.
- Ты ей прикажешь? – грустно вздыхая, спросил я.
- Я никому не приказываю.
- Извини, не хотел тебя обидеть, – сказал я.
Он прочел мои мысли, в которых увидел себя тираном.
- И я тоже. Не думай обо мне плохо, Пришелец.
Если здесь не лгут и не хитрят, а говорят правду, так это, наверно потому, что мысли трудно утаить.
- Нет, не думай о нас, как о трусах! – засмеялся Динь-Дон.
Смеется надо мной! Ну и пусть! На Земле тоже есть люди, которые надо мной смеялись.
Я тоже решил посмеяться и спросил:
- А вы черный цвет не любите?
- Его сложно любить.
- Расистские мысли! – засмеялся я. – Расисты и имперошовинисты!
Кажется. Динь-Дон меня не понял. Интересно, поняла бы О-ля?
Нет, они славные, но все-таки шовинисты. Свою галактику называют Вселенной. И не просто Вселенной, а Большой Вселенной! Они не заблуждаются? Резо иногда говорил о квазарах (чаще, чем о гравитационном вампиризме), так, чтобы привлечь внимание Кати или Светы, или Маши. Звучал его монолог примерно так: «Вот рубины в небе – это свет издалека. Потому и красного цвета. А вот если бы фиалкового цвета – тогда оно приближается. А оно далеко. Безумно далеко. Квазары! Они так прекрасны, что о них написать как про звезды – это значит все опошлить. Даже если словами Маяковского. Как надо любить женщину, чтобы сказать ей: «Я подарю тебе квазар!».
Но что поделаешь, наша галактика по сравнению с квазаром – крохотный уголок садика, просто космический Люксембург. А скопление галактик – Бенилюкс. Так хочется спеть Динь-Дону: «Широка страна твоя родная, много в ней лесов (зеленых туманов), полей (огненных) и рек (алмазов), я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Если этот человек – релятивистское существо. Говоря кратко – релятив, квазарянин.
Сердце квазарянки, способно ли оно любить? Такое прекрасное и теплое существо, как О-Ля - и вдруг абсолютно холодная женщина? Я не нахожу слов, чтоб описать то состояние, в котором я прибывал, запеленав себя от плеч до ступней в плед ее фиолетовых волос. Даже у гинессовской рекордсменки нет такой шевелюры, а если бы и была, то на инерциалке-землянке это выглядело бы вульгарно. У О-Ля (нет, лучше по инерциально-землянско-русскому Оленька), у Оленьки оранжевые глаза и оранжевые ресницы, если бы я встретил на нашем шарике женщину с глазами цвета мандарин, то вряд ли бы задержал на ней взгляд, скорей, шарахнулся бы как от любой другой аномалки. «Вы могли бы меня полюбить, меня, маловселенца, бывшего человека-массу, землянина, россиянина? Нет? Я все равно никогда не стану таким, как Вы? Жаль. Оля, вот что странно... Там, на непонятной и непознанной звезде я увидел ребенка, очень розовый и огромный, потом другой, третий, и мне слышалась песня: «Солнышко, солнышко, просто колоколнышко, звездочки, звездочки, просто колозвездочки». Детишки катались на карусели, плескались в воде, или это был сон? Что это было?». «Это дети. Наши маленькие друзья. Мы же все дети Звезд» - ответила О-Ля. «Пупсоиды!» - воскликнул я сквозь притяжение ко сну. «Дети Солнышек» - дошло до меня, наконец. Я кое-что знаю о детях Солнца. Прошу не путать с персонажами пьесы Горького. Я понял, О-ля! Релятивы, в том числе пупсоиды – это связь Большого с Малым. А планета, на которой я побывал? И планета ли она на самом деле?» - пробормотал я, ощущая тяжесть покоя. «Это туманный диск», – ответила О-ля.
Какая она нежная и трогательная, эта О-ля, как удивительна жизнь на большой оранжево-лилово-фиолетовой звезде! Как прекрасен этот квазар, Большая звезда. Солнышки-колоколнышки, звездочки-колозвездочки, радуга-дуга, пупсоиды, карусель. .. Я словно вернулся в далекое детство! Автор «Синий птицы» был парадоксально близок к тому, что говорила О-Ля, фотонные дети, дети заоблачного мира, – это дети всегда, это абсолютные дети, пупсоиды. Да и эти, похожие на взрослых, они тоже как дети. А способны ли они плакать, писаться, не слушаться, озорничать? Увы, о квантах света я знаю до преступного мало. Эйнштейн говорил: «Теперь каждый подлец, смеет утверждать, что он знает, что такое фотон». Великий ученый был саркастичен и самоироничен. Но, в данном случае, с ним трудно не согласиться. Мы презрительно мало знаем о свете. Был еще Макс Планк и его константа. Существует мнение, будто его боялся Гитлер. Боялся до мокрых штанов. Тираны трусливы, но дело не в этом. Гитлер был увлечен оккультизмом, и считал гениальных ученых магами, алхимиками, волхвами. Макс Планк своей константой словно разделил мир на две вселенной – световую и ту, для которой световая недосягаема, Или я что-то не верно истолковываю? Разделил на свет и тьму, как Бог, отделивший Свет от Тьмы. То есть если я правильно понимаю Книгу Книг* и Макса Планка с его неизменной и постоянной, прекрасной как Сикстинская Мадонна, (h) мир поделен на Вселенную и Антимир, анти-световое гиперпространство, где, возможно, проживают анти-звезды. Запутался я совсем, господин Планк!
Земное, галактическое приходит во сне вне Земли, вне моей Галактики, подобно тому, как на Земле в снах к нам является Неземное...
Рыжий кот, рыба, запеченная в фольге, сбор сыроежек, трусы на умывальнике.


Женя Валдаева о мистере Хилкине и об Артеме Тропинине.


Мрачноватый и редко улыбающийся тридцатилетний Дуайт Хилкин, несостоявшийся как ученый сейсмо-геолог, и мой отец, доктор Валдаев, астрофизик, оптик, человек, способный веселиться и шутить, как ребенок, всегда гостеприимный и почти неуязвимый. Что у них общего? Папа очень сердоболен к молодым талантам. В прошлом году у нас жил пуэрториканский музыкант, его игра на гитаре привела папу в ребячий восторг. Теперь приехал этот бедолага-геолог. Астрофизик и геолог! Папина секретарь толстуха Ребекка Кроу смеется: «Они сошлись! Небо и земля!».
Говорит он медленно и лениво, как бы любуясь каждым сказанным им словом. Голос высоковат, сипловат, некрасивый голос, так и Ребекка думает, что, дескать, не мачистый голосок. Наружность броская, но не предмет для разговора на тему «Красота спасет мир». Резкий и сердитый излом черных бровей в сочетании с надменными иссиня-серыми глазами, невыразительные губы, расчесанные на прямой пробор жесткие, как черная проволока волосы, удивительно тонкие пальцы рук – все это словно запрещает фривольное поведение с этим человеком. Но красота мысли ослепительна. Она очаровала Ребекку. Ребекка сует мне под нос свою записную книжку. Зеленой гелиевой ручкой записаны фрагменты разговора с Хилкиным.
Момент созидания рождает музыку. Момент разрушения – стон.
Стон, исходящий из груди...Музыка, входящая в грудь.
Парадокс: никто никогда не видел Вселенную снаружи, а утверждают всякое – бесконечна, шарообразна, вращается.
Быстрее света движется тень. Так думают многие. Но это заблуждение. Сверхсветовой скоростью обладают две вещи: предосторожность (страх), Мечта. Еще ничего не произошло, а уже страшно. Еще ничем не одарили, а уже приятно.
Что есть Время? Это путь от рождения к смерти, вернее, все, что мы способны сделать на этом пути. Что есть время для инертного, изотропного существа? Живет два мальчика. Один растет, превращается в мужчину, стареет, он спит, ест, пишет книги, строит дом и т.д. Другой остался младенцем. Он словно живет и не живет. Он не ест, не пьет, не болеет, не стареет. Какова длина его пути к Смерти? Время для него остановилось. А для того, первого, наоборот, ни на секунду не задержится. Для кого-то время движется, для кого-то – стоит на месте. Так что же есть время? Жизнь насекомого короче жизни кошки. Жизнь кошки короче жизни человека. Жизнь дуба длиннее жизни человека. Все умерли естественной смертью (от старости). Насекомое прожило двое суток, кошка семнадцать лет, человек – девяносто пять, дуб – триста лет. И при этом все прошли один и тот же путь. Так что же такое время? Оно действительно – скалярная величина?! Давайте представим себя бессмертными...
Парадокс времени рождает другие парадоксы.
Тайна и сила метафор.
В шорохе галактик.
Есть связь струн?


О каких струнах он говорит? Папа тоже не редко произносит это слово «струны». Я не знаю, о каких струнах они говорят, папа и Хилкин.
Почему Ребекка рассказала Хилкину о причине развода моих родителей? Кто ее тянул за язык? Хилкин? Вряд ли ему интересны подробности чужой семейной жизни. Скорей всего, умная Ребекка хочет войти в доверие к мистеру Хилкину, потому и делится с ним тем, чем даже я не делюсь со своими подружками. В расставании родителей не было ничего ч.н. из ряда вон, мама упаковала свои вещи в маленький чемодан и уехала в Викторию, это небольшой город в Техасе. Она оттуда родом. Это случилось два года назад, на следующий день после коктейля в честь моего девятнадцатилетия. Спасибо родителям, что не испортили мне праздник? Я знала, что рано или поздно это случится. И в тот день предчувствие меня не подвело. Отец собирался участвовать в пресс-конференции, мама настаивала на его отказе. Это будет последней каплей в раздорном зелье, если он не согласиться с мамой, подумала я. Он пойдет на растерзание акулам пера, как на праздник. В новом костюме, с новым парфюмом. И он не отказался от конференции, не взяв время на раздумье. Мама – журналист, и, само собой, знала, каково давление акульих челюстей. Она боялась, что папа в очередной раз «выставит себя этаким паяцем». Я и Ребекка недавно посмотрели видеозапись этой пресс-конференции.
Мистер Валдаев, почему вы отказались от соблазнительного предложения «Коламбии Пикчерс»?
Я уже говорил, что не занимаюсь прикладной кинодраматургией. Вы, очевидно, плохо слышите мистера Валдаева, поскольку хорошо слышите себя.
Причина не в том, что вам не хочется отнимать хлеб у сценариста.
Вам известна причина? Тогда зачем спрашиваете? Одно из величайших достижений журналистики – умение самому отвечать на вопрос, поставленный другому.
Инертный смех.
Вы не хотели выставлять свою гипотезу в качестве фабулы для кино. Думаю, вы боитесь, что сценаристы исказят ее до второсортного фэнтази.
Каково бы сорта не было фэнтази, пусть даже на десять «Оскаров»! Моя гипотеза – не киношаблон.
Потому что, вы сопрягаете ее с реальностью.
Существование космических нор, туннелей, доказано Уитлером на базисе геометрии Карла Римана и Грегори Риччи.
Уитлер не писал о том, что в этих норах обитают отжившие звезды. Вы же ученый-физик, и любой другой астрофизик на пальцах объяснит вам, как себя ведет умирающая звезда. Она превращается в темную материю, которая находится в свободном полете по Вселенной.
А у вас какое образование? Колледж Уеллсли и пять лекций в Университете? Вам позволено рассуждать о таких вещах, как геометродинамика? Кем же? Может самим Господом Богом?
Вы, мистер Валдаев, из физика превращаетесь в философа-схоласта. Причем...превращаетесь с невероятно большим ускорением.
Смех.
И как ведут себя эти звезды-покойники дальше?
Покойники, обычно, лежат в гробу. Что касается звезд-покойников, то ей-богу, я не понимаю о чем вы. Я говорю «умирающая звезда», только в том случаи, если от звезды ничего не осталось. Остывший белый карлик – вот пример звезды-покойника. Совсем другое, когда я говорю, что Звезда потеряла свою девственность, то есть перестала быть, что называется «с растрепанными волосами». Она стала настолько плотной, что волосы (лучи) собрались в тяжелый жгут. Звезда проваливается в туннель, образуя дыру. Все дыры соединены между собой и образуют космический лабиринт. Так о какой же смерти идет речь? Кстати, назовите мне производную ускорения. Только быстро. Понятно. А вы слышали о поэте Велимире Хлебникове? Или из русской классики вам только Лев Толстой знаком?
Вам не пробовали давать советы, ну, например, быть политкорректней. Здесь нет специалистов по русской литературе. И по английской тоже.
Иначе говоря, здесь вообще нет специалистов. Хотя, нет, я ошибаюсь. Здесь есть спецы по невежеству.
Звезда, которая проваливается сама в себя, так прежде объясняли происхождение дыр. Теперь еще оказалось, что они связаны между собой. При этом о «белых» дырах вы умалчиваете.
Вся беда в том, что вы читали мои книги по диагонали, то есть смысла каждого слова не улавливали. Я не применяю эпитетов «черный» и «белый» по отношению к дырам. Есть вход, а есть выход.
Тайна квазара открыта – это выход из дыры! Но это не ваша гипотеза.
А я и не претендую на авторство данной гипотезы. Я просто раскрываю ее подлинный смысл.
Весьма порнографическим способом! Не потому ли, что вы когда-то зарабатывали на жизнь, танцуя стриптиз? Представьте себе девушку, которая сжимается и проваливается в собственную вагину! Или парня, который вырывается из собственного фаллоса. Тинто Брасс и Генри Миллер и те бы покраснели от стыда и смущения!
Этим звезды и отличаются от биологических тел.
Да, но вы пишете, что мы похожи. Люди похожи на релятивистские звезды! Процесс эволюции замкнут! Все живое произошло от звезд, звезда же является конечной ступенью человеческой эволюции.
Ни Библия, ни Дарвин не ошибаются. В Библии сказано – Свет отделил Бог от Тьмы, создал землю, то есть Вселенную. Создал мужа и жену, а потом – животных. То есть, клеточный биологический мир создан позже. У Дарвина – от обезьяны к человеку разумному. Вы со мной согласны? Вначале были созданы женская и мужская проматерии, Адам и Ева. Примерить дарвинистов с агностиками-догматиками, разве это плохо? Кто-нибудь из вас может объяснить, почему планетарная туманность напоминает что-то очень знакомое, но только возведенное в степень красоты? Бабочка, кошачий глаз, спирограф, человек в капюшоне, зеленый глаз... Даже протухание яйца выглядит поразительно красиво. Звезды словно говорят нам, будьте совершенны, стремитесь замечать прекрасное! Они все время разговаривают с нами, словно знают, что мы за ними наблюдаем! Так объяснит мне кто-нибудь, в чем загадка туманности?
Вы написали «свою» биографию ученого Планка. В сравнении с ней ваши труды по геометродинамике и световых парадоксах прямо-таки блекнут.
Значит, я написал гениальную книгу.
Чужая биография – гениальная книга? Гениальность в том, что вы сравнили Планка с тибетским ламой?! А в некоторых случаях – с великими пророками и богами? Если ученый любил восхождение на гору, значит, он занимался медитацией, разговаривал с богом на альпийской горе. Грандиозная логика, доктор Валдаев! Позвольте цитату? «Христос поднимается на гору Фавор, Моисей на гору Хорив, богиня Иштар уходит на гору ждать сына, Осирис господствует на горе Аменти. И для Планка восхождение на гору – не просто моцион». Возможно, чашка с двумя ручками это не просто чашка Планка, это божественная чаша Грааля, ведь если развить вашу концепцию богоизбранного Планка, то... Нет, здесь присутствуют верующие, поэтому, лучше воздержусь. Оппенгеймер тогда – Ангел-истребитель, вместо карающего мяча у него атомная бомба.
А может, у вас астральная связь с Максом-Людвигом Планком?
Вы делаете успехи. Но полное имя Планка – тройное. Макс-Карл_Людвиг. Оппенгеймер, атомная бомба... Причем тут Оппенгеймер? Да, вчера старик сказал мне, что разбил свою любимую кружку с двумя ручками. Он швырнул ее в физиономию любителя задавать вопросы.
И юмор, мистер Валдаев, у вас тяжелый, как продукция советского алюминиевого завода.
Громкий смех.
Мне жалко и маму, и журналистов, большинство из которых сотрудничают с серьезными научными издательствами. Они не невежды, просто им страшно принять что-то новое и дерзкое. Как страшно было мне, когда я первый раз в жизни осветлила и покрасила волосы в желтый цвет. Дерзко? Дерзко! Ослепительно желтые волосы в жгут, как взрослеющий, коллапсирующий астрочеловек, я не стягивала. Пусть лохмы, похожие на лепестки подсолнуха развиваются по ветру.
Но вернусь к Хилкину. Не знаю, какая гравитационная сила засосала меня в его объятия! Возможно, появление некой Кайры Митчелл, которая после знакомства с отцом в русском ресторанчике, закатилась в наш дом, прикупив несколько комплектов ажурного нижнего белья. Всем нам, мне, Ребекке Кроу и Дуайту Хилкину она представилась, как сумасшедшая поклонница отца. Возможно, мне надоели острые шпильки со стороны моих сверстников, которым я гордо заявляла, что являюсь девушкой. «Ты все еще мастурбируешь или спишь с парнем?» - спрашивала одна из моих бесцеремонных подружек. Кое-кто думал, что это из-за комплекса «дурнушки по фигуре». Мои длинные обезьяньи руки, отсутствие привлекательной выпуклости ягодиц и бюста, мужиковатые ноги спортсменки виноваты в моих комплексах. Не спорю, одно время я даже завидовала толстой и грудастой Ребекке Кроу, которую тискал мистер Хилкин. И вот, дозавидовалась. Пережила мучительную ночь, кляксу на простыне, молчаливое негодование папы. Я знала, что он догадался о моей связи с Хилкиным. Ребекка Кроу нисколько не огорчилась, только немного мне посочувствовала. «Мне кажется, что в том, как он трахает даму, проявляется его темное скаредное и сверхэгоистическое начало. Он, такой изящно-медлительный днем, становится неистовым ночью. Думаешь, вот-вот вдавит тебя в стену. Это желание быстрей достичь оргазма, сопоставимо с желанием быстрой наживы. А голосок, который днем похож на голос простуженного ангела, ночью становится голосом тигра, у которого вырывают добычу. Когда мы целовались, я думала что он сорвет коронку с моего зуба мудрости», - говорила Ребекка, и смотрела на мои руки, силясь заметить синяк или царапину.
Я не стала с ней спорить. Хилкин теперь не упускал возможности утолить свой сексуальный голод этаким «фаст-фуд». Интересно, бывают бордели-бистро?! Он отправлялся со мной на утреннюю пробежку. Для меня это было вполне привычным занятием, я бегаю по утрам со школьного возраста. Хилкин бегал, как будто я тянула его за собой тросом. Задыхался, но упрямо бегал! Царственная асимметрия парка, с множеством тропинок-лабиринтов, мои загорелые ноги и белые шорты – от этого слюнки у него и текли, как у бешенной и голодной собаки. Один раз нас заметила Ребекка. Она, разумеется, и виду не подала, что мы попались ей на глаза. С ней случилась пренеприятное происшествие. Бедняжка Реби чем-то отравилась. Ее начало тошнить, сдерживать выстрел желудок уже не мог, и она, понимая, что не добежит до раковины или туалета, стыдливо наклонилась над кустом барбариса и вытянула вперед голову. Я увидела ее лицо прямо перед собой, когда ученый любовник аккуратно полировал мою шею и декольте. От того, что увидела она, даже оскорбленный едой ее желудок, замер, взводя курок. Мне кажется, ей проще было сдержать рвоту, чем закатить обратно белки глаз. Не знаю, неловкость в какой степени пришлось бы ей испытать, если б ее рвотная масса обрушилась на выглаженную футболку и холеную голову Хилкина.
К своему удовольствию, Хилкин ничего не услышал, и не увидел. Реби все же вытошнило, но по другую сторону барбарисового куста.
За ужином она шепотом мне сказала:
- Несвежие устрицы. Жара виновата. Я до сих пор гляжу на пищу с отвращением. Кстати, я с ним уже давно не сплю.
- Почему? Из-за меня? – осторожно спросила я.
- Он мне сказал, что у него это серьезно. С тобой, малышка.
Вечером, когда Хилкин под предлогом посмотреть фотоснимки с выставки российского художника Тропинина, пробрался в мою комнату, я учинила ему допрос:
- О твоих серьезных намерениях, Хилкин, я узнаю последняя.
Я не хотела обращаться к нему по имени.
- Я давно хотел сказать, еще до первой нашей ночи, Джейн, – он не понял, почему я широко раскрыла глаза и усмехнулась. - Я не думал о близости. Нет. Но ты мне очень нравишься, Джейн. А после того, как мы познали друг друга, я просто схожу с ума.
Познали друг друга! Не сильно ли сказано? Я продолжала его терзать:
- Признайся, ты спал с Реби. С немолодой и толстой. Тебе нравится такой тип женщин?
- Что было, то было. Она очень хотела меня. Я попытаюсь объяснить, Джейн.
- Не надо!
- Объяснить, что ты для меня значишь.
И на этом наш диалог прервался. Объяснить можно не только словами. Я села на колени к Хилкину, и две минуты терпела в себе бешеный маятник.
- Ты хорошо танцуешь, – сказала я ему. – Но, извини, мне немного неудобно. Ты никогда не мечтал стать шахтером?
- Прости. Моя латинская кровь, мексиканский огонь так и прожигает холодную англосаксонскую плазму. Я слышал, русские женщины тоже весьма темпераментны.
- Тебе виднее. Ты красиво говоришь, и этим завалишь любую такую дуру, как я.
- Ну, зачем ты так? – обиделся он.
«Я не думал о близости! Нет!». Получается, думала о ней только я? Ну да, это же я вошла к нему в идиотской ночной рубашке, которую он деликатно приподнял и при этом громко, как в театре, прошептал: «А вам не страшно, Джейн? Если вы еще девушка, то я заранее прошу прощения, не знаю, как обращаться с девушкой. Я знаю лето, но не знаю весны».
Не хочу лукавить. Эти холодные синие глаза выжгли мой стыд, мысли, облаченные в шикарные мантии, меня расшевелили. Я начала сладко вздрагивать, когда он случайно касался моей руки. Когда, украдкой наблюдая за ним, заметила, как он прокрался к Ребекке, затаилась, прислушалась. Но мимо проходила Кайра, и своим дурацким вопросом: «Ты кого-то ждешь, Джейн?» оторвала меня от двери.
Что это такое, чего мне хватает, чтобы потерять голову от любви к мужчине? Я не испытывала к Хилкину даже девичьей влюбленности. Он сравнивает себя с огнем. Нет, мистер Хилкин не огонь. Ни американский и не мексиканский, и не огонь вовсе. У меня иногда зубы стучат от холода, а он –то, рядом, но где оно, тепло? Лежит на спине, закинув голову, положив руку на грудь. Три четверти одеяла на нем. Так спят люди, которые абсолютно довольны собой. Потом он открывает глаза, холодно чмокает меня в лоб и виновато спрашивает: «Джейн, я пойду к себе?». Я не хочу, чтоб он остался до утра. К утру все одеяло будет на нем. И я его отпускаю. Он уходит не потому, что не хочет остаться до утра. Он знает что, утром горничная, тоже русская, но почти не говорящая на языке предков, приносит мне кофе в постель. Вот так я избалована, мама запрещала все эти «не демократические штучки», я завтракала в столовой. Но Кайра воспитана по-другому, она привыкла к завтраку в постели. Поэтому и мне перепадает. Почувствовать себя этакой морганшей или вандербилтшей мне хотелось еще в детстве. Правда, хотелось, чтоб кофе в постель подавали, чтоб собачка сидела в рукаве, чтоб однажды в замок мой пришел грабитель, ослепительно красивый, и мы молниеносно влюбились друг в друга, и пили бы калифорнийский «Совиньон», любуясь рыбками-вуалехвостами, плавающими в круглом аквариуме.
Итак, мистер Хилкин – не огонь, а помесь павлина с гориллой. Вот огня-то мне и не хватает.


В этой постмодернистской живописи я понимаю ровно столько, сколько в астрофизике. Папа обожает число семь. Для него это краеугольный камень. Он верит в существование неких homo garmonicus, в людей, которые на эволюционной лестнице стоят ступенью выше homo sapiens. Эти гармоникусы видят музыку в цвете и слышат цвета. Всего цветов семь. Это радуга. Как семь нот. Как семь составляющих жизни разумного существа: расставание (тоска), встреча (радость), мудрость(истина), грезы (сны), любовь, красота, тайна. Еще существует седьмой кварк, папа вывел эту гипотетическую частицу. Прежде кварков было шесть: нижний, верхний, истинный, прелестный, странный, очарованный, их открыли другие ученые. Название седьмого кварка папа пока держит в тайне даже от нас. Может быть, его назовут кварк Валдаева? Папа никогда не был страстным поклонником живописи, тем более, модернистской. Но на выставке Тропинина в Париже он мог четверть часа смотреть на картину. Картины Тропинина способны остановить и ненадолго притянуть к себе, но я не восторгаюсь ими до слез. Радужные кляксы, женщины с фиолетовыми волосами и рыжими глазами, множество осиновых листьев с пузырьками, снова женщины, у которых неженская грудь, впрочем, почти как у меня. В этом он видит красоту? Меня бы это утешило. Осталось только волосы перекрасить или надеть парик, как тогда в Париже.
Удивительный молодой человек! То ли он и вправду чудаковатый парень, то ли придумал себе такой имидж. Он сбежал с собственной выставки. Он и я. И все из-за этого дурацкого фиолетового парика! Парик я купила в недорогом молодежном магазинчике «Хеллоуин», где кроме париков экстрим-оттенков можно было выбрать себе боа из искусственных перьев страуса, горжетку из кроличьего горностая, манто из синтетического белого тигра и другое театральное и карнавальное барахло. Незадолго до поездки на выставку я получила ценный подарок от своего ученого любовника – золотое кольцо с дымчатым бриллиантом в три карата. Кольцо работы начала века, одна из семейных реликвий Меркадо-Роха, предков Хилкина по материнской линии. Хилкин с легким отвращением взглянул на нейлоновый парик, который лежал в моем раскрытом кейсе.
- Джейн, ты собираешься надеть это на выставке?
- Да, возможно. Для чего же я его купила?
- Вместе с камнем это будет выглядеть более чем вульгарно. Рекомендую надеть пластмассовые браслеты и клипсы, которые носили в конце восьмидесятых поклонники Мадонны.
- А я тогда была еще маленькая! – засмеялась я.
Хилкин сделался бледным как папирус.
Бедняга Хилкин! Ну почему я такая сука? И вдруг он произносит:
- А знаешь, что-то в этом есть... Ведь это не просто выставка, это авангард.
Нет, не верю! Обида так быстро уйти не может. Даже если извиниться. Не парик оскорбляет камень, а я Хилкина. Он подарил мне то, чем дорожил многие годы его дед, потом его мать, потом он сам. Но раз уж я решила до финала отыграть роль суки, то нате вам, пожалуйста:
- Хилкин, скажи, нейлон и нефть родственники?
- Они троюродные тетя и племянник.
Ай-да, Хилкин! Ай-да, Пушкин!
- Алмаз и нефть тоже родственники? По углеродной линии?
- Согласен, - усмехнулся Хилкин. – Я тебя понял, Джейн. Но уж слишком дальнее родство получается у нейлона с алмазом.
- Согласна, - передразниваю я. – И бастардов в родстве не мало.
Лед в его глазах начал плавиться, и довольно быстро.
До утра мы как скульптура Родена. Но это было в последний раз.
Почему в последний раз? Все очень просто. Я молниеносно втюрилась. Как бы вы думали в кого? Правильно, в Тропинина.
К счастью, на выставку в Париж отправились только я и папа. Хилкин уехал в Массачусетс, его каникулы кончились. Перед отъездом он оставил мне букет из кроваво- красных гладиолусов, похожих на руки метательницы молота, с которой сорвали кожу, и еще записку.
«Дорогая Джейн! После Парижа приезжай ко мне, прошу тебя, милая Джейн! Если бы Кембрийдж находился вблизи Флагстаффа, я навещал бы тебя каждый день. Мне больше нечего сказать, многословие – оно иногда как сквернословие. Обещаю быть нежным. Целую всю. Твой Дуайт Хилкин».
Папа ждал встречи с Артемом Тропининым, как голодный пес тарелки с «Педи Гри». В самолете он только о нем и говорил. Он представлял себе ужин в ресторане – папа, я и Тропинин. «Интересно, а какую музыку он любит?» - этот вопрос прозвучал несколько раз.
И вот она, долгожданная встреча! Отца представили Тропинину, как знаменитого ученого, Тропинина отцу – как модного и перспективного художника, лишенного в творчестве компромиссов. У папы сияли глаза. «И я, мистер Тропинин, тоже лишен компромиссов. Как и вы, я дерзок и индивидуален, - сказал он». Еще немного, и он спросил бы о музыкальных пристрастиях художника, но организатор выставки представил Артему меня: «Дочь господина Валдаева, Джейн. Чемпионка колледжа по легкой атлетике. Дочь господина Валдаева решила посвятить свою жизнь спорту». Никто, кроме Артема Тропинина никак не прореагировал на мой парик. Он сразу замер, не отводя от меня глаз. Он с восхищением разглядывал мой дешевый парик, потом отвел меня в сторону и сказал:
- Джейн, вы прекрасны! Давайте убежим отсюда!
Я





























Он обнял меня одной рукой, а в другую взял мою руку и поднес ее к губам. При этом мои пальцы чувствовали себя раскованно, руки у художников – это начало кисти, говоря иначе, кисть – продолжение руки. Легкие руки рисуют легкими непринужденными мазками, полотно окрашивается грезами художника. Я отвела от него глаза, не всякий раз, когда мечтаешь о чем-то, глаза закрываешь. Я представила, что будет дальше. Не считанное прикосновение губ, две нервных системы соединятся, как провода. Ток пойдет по проводам.
- Вы любите молчать? – спросил Тропинин.
Я кивнула.
- И я не всегда говорю ртом. Я говорю красками. Фиолетовый и красный. Встреча и расставание. Рот, губы, все это создано для поглощения. И еще для притяжения.
- Для притяжения? – переспросила я.
- Для притяжения других губ.
- У меня на губах толстый вульгарный слой помады.
- Ваши губы прекрасны, – сказал он.
Это означало: дай мне твои губы. Поедем в отель. Или еще куда-нибудь. Далеко за город.
- Женя, - сказал Тропинин. – Мне неуютно в городе. Давайте убежим от всех далеко-далеко.
И я думаю: стоит ли продолжать? Все ваши слова, милый Артем Тропинин, я знаю наперед. Я угадаю все, что вы хотите сказать. Я уже угадала ваше предложение поехать за город. Мы остановимся на бесстыдно-живописной лужайке. Вы вообразите меня гитарой. Вы освободите гитару от чехла, начнете медленно перебирать ее струны. Какую мелодию вы исполните потом? Фламенко? Цыганскую балладу? Честное слово, я готова ко всему. Вы мне обалденно нравитесь. Вы в большей степени, чем ваши работы. И в них я скоро начну влюбляться.
Похоже, он думал о том же, что и я. Вся моя помада переползла на его губы. Целовался он бесподобно, и я уже думала не о невинных поцелуях.
Артем Тропинин - единственный человек, с кем я по-настоящему хочу заняться любовью. Без прыгания в барбарисовые кусты на десять минут.
Но грезы остались грезами. Мы ели овечий сыр с медом, и я рассказывала ему о папе. Он слушал с настоящим любопытством. Я спросила:
- Вы тоже думаете, что мой папа – сумасшедший?
- Нет, - честно ответил Артем. – Нет, наоборот. Уж я-то знаю, он прав.
- Уж вы-то знаете? – переспросила я. – Вы тоже астрофизик?
- Нет, - ответил он и о чем-то задумался. – Я вам как-нибудь расскажу о себе.
- Вы думаете, мы еще встретимся?
- Наверное, Женя. Вы же россиянка.
- Я родилась в Соединенных Штатах. Это папа родился в России. Вас, наверное, удивляет то, как ему, физику, удалось покинуть Россию, вернее, СССР?
- А почему он уехал?
- Это вопрос не ко мне. Да и папа не любит отвечать на этот вопрос. Он не был никаким секретным физиком, как думают клеветники, которые считают отца агентом КГБ. Он вообще не был физиком, ни с какой стороны. Это поразительно! Папа был способным мальчиком, из деревенского парнишки, сироты, которого воспитывал дядя, превратился в бойкого юношу, отправившегося покорять столицу. Он окончил текстильный институт и стал шить джинсы и модные куртки. Шить на заказ. Его заказчиком однажды оказался сын прокурора. Он посоветовал папе больше не заниматься этим делом, сказал, могут быть крупные неприятности. Другая клиентка, пышка по имени Ребекка, модница и умница, сказала, что собирается эмигрировать из СССР, предложила свою помощь. Так отец фиктивно женился на Ребекке Кроу, по матери – Циммерман, уехал с ней в Израиль, а потом в Америку. Потом они расторгли свой фиктивный брак, но остались дружеские отношения. У папы тогда уже родилась я. Понятно, не от Ребекки, а от другой женщины, Юлии. Моя мать наполовину русская. И вот, теперь Ребекка его секретарь. Ах, да... Как он стал физиком. С ним случилось что-то невероятно странное. Мама рассказывала, как это было. Она была на первом месяце беременности. Отец искал работу закройщика, но вынужден был работать грузчиком, курьером и даже могильщиком. Его способность шить модную одежду в Америке вызывала малый интерес. Он вдруг подумал, как одинок и бесполезен он в этом мире. Фиктивная жена, любимая – сама, как и он, мечтательница, она хотела работать фоторепортером, писала сценарии, но работала продавщицей. Вдруг отец исчез. Нашли его пол-года спустя. Что с ним случилось, никто так и не понял. Индейцы подобрали его в лесу. После этого отец неожиданным образом переменился. Он, как рассказывала мама, прекрасно танцевал. Его взяли в ночной бар, стриптизером. А днем он учился в университете. Вскоре у нас началась совсем другая жизнь!
- Что такое фиктивный брак? – спросил Артем. – Извините, что я часто задаю вопросы, у меня была частичная потеря памяти.
- Брак по необходимости, - вздохнула я. И тут же переменила тему разговора: - Сыр с медом едят французы, да? Я знаю, они отъявленные гурманы! Они помешены на еде, на сырах в особенности.
- Нет, это я люблю овечий сыр с медом. Еще я обожаю овсяное печенье, если его размочить в молоке, а в молоко добавить корицу.
Кислый овечий сыр с горным медом – это также бесподобно, как его поцелуи. Хотя раньше мне и в голову не приходило, что сыр можно есть с медом. Он необычный гурман, этот художник Тропинин! Он говорит не об устрицах, не о раковых шейках и желе из трюфелей с телятиной, а об овсяном печенье в молоке с корицей. Словно разговариваешь о еде с маленьким мальчиком. Не думаю, что он просто хочет сразить меня наповал своей оригинальностью. У него изумительно честные глаза. Не могу удержаться от нежного прикосновения к его милому, бесконечно милому лицу. Я целую его мягкие, чуть рыжеватые брови, он моргает, и ресницы его щекочут мои губы.
- Женя, ты лучшая девушка на Земле! – громко говорит, почти кричит Артем.
- Ты что, влюбился?
- Не знаю, влюбился я или нет, но знаю, что ты лучшая.
Вечер и ночь я провела в отеле. Одна в номере. Отец – в соседнем. В том же отеле, что и Артем Тропинин со своей свитой. Но так далеко друг от друга! Мы расстались, целуя друг друга в глаза, это было нашим пожеланием друг другу доброй ночи.
Утром нас еще больше отдалили друг от друга авиалинии.
Папа видел мои слезы и не о чем не спрашивал.


Женя Валдаева продолжает свой рассказ.


Я попросила отца сшить мне палантин из шифона. Оранжево-алые огурцы на ядовито-голубом. Он обиженно фыркнул, мол, не мужское это дело.
- Делов-то, - уже обижаюсь я. – Это же не брюки сварганить.
- Я не брал иголку в руки уже двадцать лет! Что ты хочешь от меня? Хочешь, чтобы твой папочка-скандалист произвел сенсацию? Забросил науку и стал кутюрье?
- А мама когда-то говорила, что у тебя талант. Она даже твои рисунки сохранила. И еще жакетик, который ты сшил ей на день обручения. Бело-розовый жакетик из кусочков бархата, вельвета и атласа.
Папа сквозь зубы процедил:
- Жакетик, к черту, жакетик.
- Ладно, - я решила переменить тему, - расскажи мне о России. Мы ведь скоро полетим в Москву.
- Что тебе рассказать? Да, полетим в Москву. Я приобрел недвижимость в Новгородской области, в одной деревеньке, потрясающе живописный уголок. Там моя родина. Моя малая родина. Если мне там понравится, имей в виду, останусь. Надоели мне эти янки, недоумки надоели.
Я недоумеваю:
- Что значит – если понравится? Это же твоя родная деревня.
- Да, конечно, - соглашается папа. – Но...я там не был целую вечность! Тогда был Советский Союз, все было по-другому. Очереди за туалетной бумагой, дефицит модной одежды, диктатура пролетариата. Это так называется.
- Неужели приятных воспоминаний совсем не осталось?
Я не верю, что его давно перестала мучить ностальгия. Так не бывает.
Папу мой вопрос раздражает, он пытается скрыть недовольство, но безуспешно:
- Какие приятные воспоминания...
И он повторяет:
- Очереди, очереди, сплошной дефицит, диктатура пролетариата.
Он как будто повторяет чьи-то слова. Кто-то заставил его вызубрить этот набор существительных – очередь, дефицит. Диктатура пролетариата.
- Да, были счастливые дни, там, в деревне, - наконец говорит папа. – Потому, что там нет назойливых журналистов, воинствующих дилетантов.
Я ожидала услышать другое. Про березки, например. Про то, как он собирал в лесу грибы. Мама рассказывала мне историю их знакомства. Ее умиляли его рассказы о грибах. Американцы не любят собирать грибы. Он не вспомнил о грибах. И тут я подумала, Господи, что же я делаю, я безжалостно лезу ему в душу! Там на самом деле влажно и тепло. Но он не хочет испускать эту влагу. Мама рассказывала, как однажды он зарыдал во сне. Ему приснилась родина его, Россия. Макушки елей, кроны берез, замерзающие гроздья рябины, разноцветные грибы, улицы старой Москвы, города, где прошли его студенческие годы. Мне сейчас кажется, что я знаю о России гораздо больше, чем он, вспоминающий только очереди за туалетной бумагой. Конечно, в нем живут и другие воспоминания. Например, его первая любовь. Я стараюсь не смотреть на отца. Мне кажется, если я задержу взгляд на его лице, он прослезится. Вдруг он говорит (не плача, а как-то странно улыбаясь):
- Я знаю, в России любят веселиться. Пить, гулять, танцевать. Ты же знаешь, как я люблю танцевать, ты же понимаешь, как много для меня это значит.
Да, у папы есть одна слабость. Танцевальная музыка – это его лекарство, это его наркотик. Он ненавидит спокойную музыку. Ему противны Бах, Бетховен, Мусоргский, даже Рахманинов, который почитаем в среде старых русских эмигрантов. В одном из интервью русской газете он так и заявил: «Тоскливые звуки, как серые краски. Мне нравится балет «Дон-Кихот». Я не отвергаю всю классику. Но я впадаю в депрессию от кантаты Альбиони. И Рахманинов, и Шопен, мне не интересны. Считайте меня кем угодно, но я с большим удовольствием послушаю рок-н-ролл. Мне нравится только та музыка, под которую я могу танцевать, а не та, от которой пульс падает до 60 ударов в минуту. Я признаюсь в этом откровенно, не смейте думать, что я пошутил». Российская эмиграция до сих пор в шоке от его откровенного признания. Было время, когда папа зарабатывал, танцу