• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
"Журналист, пытаюсь быть публицистом. Из пяти стадий человеческой жизни (родился-учился-женился-лечился-скончался) стремлюсь как можно дольше оставаться между второй и третьей". Станислав Маслаков.

Станислав Маслаков. Пятый этаж.

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
1


Охранник размеренно шагал от стены к стене и столь же монотонно талдычил в мегафон одно и то же. Он был в противогазе, скрывавшем выражение лца. Но, судя по голосу, лицо должно было быть мерзким.
- В городе введён режим чрезвычайной ситуации. Вы изолированы для вашей безопасности. После прохождение карантина вы вернётесь к вашим семьям... Пожалуйста, не заходите за красную линию. Повторяю, - и это уже не скучающей скороговоркой, а чётко, рублено и с невероятной ненавистью в голосе. - Повторяю. У нас. Приказ. Вести. Огонь. На поражение. - А потом тут же вернулись интонации скучающего робота. - Надеемся на ваше содействие. - Он как раз догулял до перегородки, отделяющей кухню, стремительно повернулся на сто восемьдесят градусов, и запустил свою шарманку в стомиллионный раз: - Внимание. В городе введён...
О том, что за красную линию заходить нельзя, куда более говорили три окровавленных тела в белых халатах. Эти сотрудники нашего института, когда нас только согнали в столовую со всего здания, заявили, что не могут прервать эксперимент, что живут в свободной стране и вообще ты нам не указ, тупая военщина. Тогда вместо красной линии на полу была полицейская жёлтая лента на уровне пояса. Вот эти трое и сорвали её. Сделали пару шагов к выходу и были расстреляны двумя автоматчиками, стоявшими у выхода из столовой. На меня попало несколько капель крови — Джонни достал платок и вытер. А пока толпа отпрянула, охранник прицепил к поясу мегафон, достал из сумки баллончик с краской и, пятясь и оглядываясь на нас, начертил неровную черту на полу. Потом, произнося свой текст, он часто путал «жёлтая лента» и «красная линия». На третьем часу стояния в этом загоне между жизнью и смертью его оговорки звучали очень забавно.
Самым удивительным, конечно, было то, как попал сюда Джонни. Мы нечасто видимся в рабочее время, хоть наши конторы и расположены по соседству. Наверное, дело в специфике. Я учёный, у нас тут какой-никакой пропускной режим. А у него, на телевидении, совершенно безумный график. А тут звонит вдруг, мол, мы с вашими головастиками про паучий грипп передачу делаем, но пока они придумают, что соврать, приглашаю тебя на романтический обед в вашу же столовую. Мы, собственно, перешли от первых блюд ко вторым и, соответственно, от пустой болтовни к серьёзному разговору (Джонни всё силился что-то сказать), когда появились вооружённые люди и стали сгонять сюда весь персонал института.
С тех пор прошло часов пять. Нас не обследовали, не лечили, не жгли (между автоматчиков стоял огнемётчик) и не говорили ничего нового. Мобильная связь не работала, говорить (сидеть, лежать, ходить, ныть) запрещалось. Всё, что мы с Джонни могли, это переминаться с ноги за ногу и держаться за руки, пока никому нет до этого дела. Кто-то в толпе потерял сознание, кто-то проблевался; судя по запаху, несколько человек обгадились — в туалет тоже не отпускали. Смотреть, как совокупность умнейших людей страны превращается в овечье стадо, было печально. Но поделиться своей мыслью я не мог.
Внезапно по толпе прошло какое-то шевеление. Солдаты насторожились, вскинули оружие, но бойня не началась. Раздражителем спокойствия оказалась крыса. Обычная серая канализационная крыса, которой просто не могло быть в нашем сверхстерильном учреждении. Она прошмыгнула между ног (люди, как могли, брезгливо шарахались), подбежала к красной черте на полу, понюхала её и шмыгнула куда-то в сторону кухни. Охранники опустили оружие.
- Ну конечно, - еле слышно произнёс Джонни. - Она же границу не нарушила, стрелять нельзя... Грёбаные роботы эти солдаты!
Не прошло и пяти минут, как охранники разом оживились. Видимо, они получили по внутренней связи какой-то важный приказ. Тот, что был с мегафоном, даже забыл убрать его ото рта, а потому вся столовая услышала его вопрос:
- А как насчёт нас?.. - В ответ он услышал, видимо, что-то обнадёживающее, ибо совсем уже бодрым и живым голосом отчеканил: - Так точно, сэр!
Затем он отбросил мегафон, впервые повернулся к нам спиной и едва ли не строевым шагом покинул помещение. Вслед за ним вышел огнемётчик, уже пятясь, а потом и автоматчики. Один из них, прежде чем скрыться в дверях, крикнул нам сквозь противогаз:
- Стоять и не шевелиться!
Послушное стадо учёных исполняло этот приказ не меньше минуты.
А потом снова появилась крыса. А за ней ещё две. А потом целый десяток. Они словно сами собой возникали в глубине нашей толпы, а затем выскакивали к красной линии. Наконец они хлынули целым потоком. Огибая ноги людей и перевёрнутые столы со стульями, серая масса хлынула из столовой вслед за солдатами. Наконец, у нас тоже прошло оцепенение. Я это не успел увидеть — почувствовал. И в едином порыве с остальными ринулся к выходу. Но меня схватил Джонни и изо всех сил рванул к стене. Благо, мы стояли с краю, у окна.
Безусловно, он спас мне в тот момент жизнь. Первые ряды буквально смяли о противоположную стену. Широкий дверной проём не мог выпустить одновременно несколько сотен человек, и около него началась невероятная давка.
Джонни посмотрел в окно. Там как раз последние военные заскочили в вертолёт, и тот стал тяжело подниматься в воздух.
- Нет, фигня, - сказал Джонни. До меня только тогда дошло, что он смотрел не на бегство доблестных солдат, а оценивал возможность выбраться через окно.
- Ну чего ты хотел, пятый этаж. - Развёл я руками.
- Значит, будем прорываться здесь, - решил он. В нашей жизни уже было пару раз, когда в трудных ситуациях Джонни резко превращался из мягкого и весёлого в хладнокровного и сурового — и возлагал на себя командирские функции в нашем дуэте. Впрочем, я не возражал.
Толпа схлынула, оставив после себя дюжину смятых тел и несколько десятков таких же умных, как мы — которые решили подождать, а потом спокойно выйти. Впрочем, объективности ради, им просто повезло стоять в самом конце. Когда сзади никто не напирает, коллективное бессознательное оказывается не столь сильным.
Мы вышли в длинный коридор и, переступая через раздавленных крыс и людей, направились к выходу.
- Ну что, кажись, нам повезло, - сказал Джонни. - Не знаю, что там у них случилось, но самое страшное позади. Главное теперь выбраться. Правильно?
- Угу, правильно, - рассеянно ответил я.
Потому что ни на грош не разделял оптимизма своего друга. И даже допускал, что лучше бы нас расстреляли в столовой. Ну или сожгли... Хотя нет. Это всегда хуже... Я пусть и не успел стать доктором биологии, но прекрасно понимал, что творится в городе и вообще в мире. Эпидемия окончательно вышла из-под контроля. Наш институт, как и сотни других, круглосуточно работал, чтобы создать что-то хоть отдалённо похожее на вакцину. Но всё тщетно. Будь у нас больше времени и ресурсов — кто знает...
Самое забавное, что ещё неделю назад у нас никто не верил в существование этого вируса. Думали, очередная утка фармацевтов, чтобы заработать на своих типа-лекарствах ещё пару миллиардов. Даже название придумали романтичное — паучий грипп! Бррр! Впрочем, мы быстро узнали, почему он так называется — когда из Европы прислали снимки вскрытия одного из первых заражённых. Его мозг превратился в кокон из тончайших нитей, который действительно напоминал густо сплетённую паутину какого-нибудь экзотического арахнида. Тогда же мы увидели и клиническую картину. Благо, у всех она протекала одинаково. Вначале симптомы простого гриппа, потом тяжёлые осложнения, провалы в памяти, потеря контроля над собой. Человек забывал речь, начинал бессмысленно метаться, биться обо всё вокруг. Если встречал другого человека — набрасывался на него и терзал, будто вымещая какую-то невероятную ненависть. Потом, когда силы иссякали, больной окончательно терял способность передвигаться и в итоге умирал в конвульсиях. По сути, вирус планомерно уничтожал головной мозг — от центров, обеспечивающих высшую нервную деятельность, до отделов, отвечающих за самые элементарные рефлексы. Ещё его отличала невероятная скорость распространения и полная невосприимчивость к медикаментам.
Всё это до нездорового смеха напоминало фильмы про зомби. С той лишь разницей, что в реальности они не стали новой расой каннибалов или даже живыми мертвецами. Люди просто умирали, только очень страшно. И никакого спасения от этого, похоже, не было.
Пока мы шли по коридору, мне казалось, что я вижу вирусы, плавающие в воздухе. Они мне представлялись маленькими светящимися точками — как на дисплее электронного микроскопа. Конечно, это была лишь игра больного воображение или... Или первые симптомы.


Мы выскочили на улицу. Судя по всему, эпидемия в городе была в самом разгаре. В небе сновали туда-сюда военные вертолёты, в деловом центре начинались дымиться небоскрёбы. Доносились приглушённые звуки взрывов и стрёкот автоматных очередей. Но возле института было довольно тихо. Только люди — небольшими группами и по одному — сновали туда-сюда, да машины, иногда прямо по газону, выворачивали на трассу из города.
- Видал что творится! - фальшиво бодрым голосом воскликнул Джонни.
- Что делать будем? - спросил я.
- Идём ко мне на работу, - голос его сразу помрачнел. - Вообще я идиот, прости меня. Если нихрена не получится, то это моя вина... - И на ходу начал сбивчиво рассказывать. - Короче слушай. Всю эту историю с сюжетом я придумал. Вернее, я правда организовал съёмки, но только чтобы проникнуть к вам. У вас ведь связь не ловит нихрена... Ну да ладно. Ситуация вот в чём. Мы ещё с утра поняли, что пахнет жареным. Источник сказал, что войска сюда стягивают. Я решил, надо рвать когти — чутьё у меня, сам знаешь. В общем, договорился с Соммерсом. Ну, это пилот наш. Он притворился, что вертушка сломана. Механика тоже подговорили. Они поехали за семьями. Ну, Соммерс за женой с дочкой, а тот — за матушкой. А я.. за тобой пошёл. Оператора отпустил ещё на входе... Только — идиот, придурок! Я просто время не рассчитал. Думал, раньше ночи не начнётся. Решил пожрать напоследок хорошо, да и объяснить тебе нормально. А оно вон как вышло...
Он, наконец, смог куда-то дозвониться. Видимо, тому самому Соммерсу.
- Ну что, ты не унёс ещё свою задницу? Что?.. Молодец! Настоящий друг! Мы? Мы идём, минут двадцать максимум. Что? Да, я всё понимаю! Но дождись уже! Тут такое было... Ясно, бежим!
Последнее он сказал уже не столько собеседнику, сколько мне. И сам тут же рванул так, что я смог догнать его метров через пятьдесят.
Комплекс Пятого канала находился неподалёку от нашего института. Но со всеми этими парковками и лужайками даже бегом мы преодолели это расстояние минут за пятнадцать. Повсюду царила паника. Самые умные рвались на глухо закрытых машинах к выезду из города, самые глупые принялись мародёрствовать. Некоторые же просто уныло брели куда-то. И, судя по воспалённым глазам и кашлю, это были первые заражённые.
Мы подбежали к зданию Пятого канала, и тут же поняли, что войти будет непросто. Разношёрстная толпа (мне почему-то именно эта пёстрость бросилась в глаза, видимо, после нашей однообразной людской массы в белых халатах) рвалась в двери и разбитые окна. Здесь были и разукрашенные дивы и спортсмены в шортах и политики в серых костюмах и даже какие-то пожилые люди в смокингах. Все они рвались на улицу, будто лишь здесь было спасение. Но, выбежав, заметно теряли в скорости и в большинстве своём начинали недоумевать, что же делать дальше. Впрочем, немало было и тех, кто устремлялся к парковке и, иногда пробивая себе дорогу в растущей толпе, уносились прочь.
Джонни ругался от нетерпения. Каждая секунда ожидания словно била его плетью с крючьями.
- Нам точно туда надо? Смотри, как все бегут, - сказал я. Мне всё не удавалось подобрать нужные слова.
- А что ты предлагаешь? Пикник, fuck, устроить? - взревел Джонни.
Я вздохнул.
- Давай будем объективными. Мы скорее всего тоже заражены. Вернее сказать, почти гарантированно. Может, и нет смысла бежать?
- Знаешь, - он, видимо, хотел сказать что-то очень грубое, но потом решил сформулировать по-другому. - Тебе вообще свойственно пасовать, не замечал? Лично я считаю, что наши шансы отличны от нуля, а потому надо не сопли жевать, а действовать!
Внезапно он рванул в толпу, заметив кого-то. Я почувствовал — и только тогда — невероятный ужас. Подумал, что вот так всё и закончится. А больше ни о чём не успел подумать, потому что Джонни выскочил ко мне, наотмашь ударив по лицу какого-то политика, оказавшегося у него на пути. В руке у моего друга был пистолет.
- Добыча! - Резюмировал он. - Вперёд!
С этими словами он выстрелил в одно из сохранившихся окон вестибюля, и то рассыпалось маленьким водопадом осколков. Толпа невольно отпрянула. Джонни вскочил и выстрелил ещё раз — над головами у людей.
- С дороги, мать вашу!
Сотрудник службы безопасности, пытавшийся хоть как-то регулировать стихийную эвакуацию, потянулся к кобуре.
- Даже не думай! - Джонни нацелился ему между глаз, и тот поднял руки. - нам просто надо пройти.
Двери лифта раскрылись, и оттуда вывалился ещё десяток человек.
- Бинго! - Воскликнул Джонни и потянул меня туда сквозь людскую массу.
Как и ожидалось, наверх ехать никто не желал. Мы заскочили внутрь, и лифт пополз вверх. Судя по скрипу и медлительности, он вряд ли бы выдержал ещё пару рейсов. У меня возникла предательская мысль, что было бы неплохо, если бы лифт застрял. Всё равно шансов на спасения практически нет. А так — провести последние часы с любимым человеком, отрезанными от творящегося в мире безумия... Это казалось не просто хорошим вариантом, а единственным, чего только и можно было желать в этой ситуации.
Я потянулся к кнопке аварийной остановки, когда зазвонил телефон Джонни. Сквозь невероятную какофонию едва пробивался человеческий голос. Но слов было не разобрать.
- Соммерс сука! Он взлетает! - взревел Джонни.
Двери лифта не успели раскрыться, когда в них просунулась размалёванная голова клоуна. Это был ведущий детской передачи, я сразу узнал его. А Джонни выстрелил ему в лоб и заорал:
- Пройти дайте!
От шока я онемел, а он снова схватил меня за руку и, воспользовавшись замешательством у собравшихся около лифта людей, протиснулся со мной сквозь них.
- Оно того не стоило, - проговорил я, когда он буквально волочил меня по уже почти пустой лестнице, ведущей на крышу. За четыре пролёта мы обогнули лишь нескольких, разочарованно бредущих вниз.
На крыше стояло ещё человек тридцать. Они столпились на месте того самого вертолёта, который так и не дождался нас. Причём разминулись мы лишь на несколько мгновений — машина, явно переполненная, медленно поднималась в небо.
- Сука! Сука! Сука! - Вопил Джонни, пока не выпустил вслед всю обойму.
И то ли он попал так удачно, то ли это уже настиг своей очередью военный вертолёт, висевший неподалёку, но изящная белая стрекоза с большой пятёркой на фюзеляже задымилась и начала снижаться, вращаясь вокруг оси. Наверное, Соммерс до последнего пытался совершить мягкую посадку. Но вертолёт дёрнуло, и он врезался в здание Пятого канала. Мы подошли к краю крыши, но едкий чёрный дым и волна жара заставили нас отпрянуть.
Военные сразу потеряли к нам интерес. Напрасно прыгали и кричали стоявшие на крыше люди. Город понемногу затягивало дымом, но мы успели заметить, как в районе выезда на федеральное шоссе раздались несколько по-настоящему мощных взрывов.
- Интересно, они будут применять ядерное оружие? - спросила затянутая в розовое платье ведущая новостей.
Но ей никто не ответил.
Джонни покачал в руке пистолет, потом размахнулся и бросил его с крыши.
- Прости, - произнёс он тихо-тихо.
- Да ладно, - пожал я плечами.
Мы некоторое время стояли молча, как и все на крыше. Ничего уже толком не было видно — в довесок к дыму откуда-то нашли чёрные тучи и заслонили Солнце. Звуки тоже не отличались разнообразием — крики, выстрелы, треск пожаров. Это быстро наскучило.
- Пойдём вниз? - предложил я.
- Зачем? - тускло спросил Джонни.
- Да просто так. Не всё же тут стоять. Да и дышать уже нечем, - мы и правда уже вовсю кашляли.
И мы спустились... в праздник. В холле пятого этажа не было суеты, дыма и отчаяния. Зато были десятки людей — в основном пожилых, одетых во фраки и вечерние платья. Они сидели в креслах или ходили неспешно — парочками. И при этом наверняка вели светские беседы. А ещё играла убаюкивающая музыка, и некоторые даже танцевали.
Мы встали как вкопанные. Будто попали в другую реальность. Ведь всего полчаса назад — или сколько там времени прошло — мы выскочили сюда из лифта, Джонни расстрелял в упор клоуна, толпа ломилась вниз...
- Ух ты, мы, кажется, сошли с ума! - Я посмотрел на друга, который, казалось, от удивления позабыл даже об отчаянии, охватившем его на крыше. - И мне это нравится!
Последнюю фразу я сказал довольно громко, на нас сразу обратили внимание. Один пожилой мужчина с коротким ёжиком серебристых волос и бокалом шампанского в руке подошёл к нам походкой бального танцора, на ходу раскидывая руки.
- Джоооонни! - Раскатисто поприветствовал он, а потом обнял моего друга. - И вы здравствуйте, - столь же доброжелательно поприветствовал он меня, крепко пожав руку. - Какими судьбами вы здесь, молодые люди?
- Да вот, - Джонни наконец отмяк, и на его лицо вернулась лёгкая ироничная улыбка. - Улететь хотели...
- Ааа, ну дааа! Видели-видели! - пророкотал мужчина всё так же радостно. - Он, кстати, лестницу обрушил вместе с лифтом. Так что, вы теперь у нас в гостях. - А потом повернулся куда-то за спину. - Шампанского великому журналисту Джону Присту и его другу!
Через несколько мгновений возник официант — подтянутый, улыбающийся, весь в белом. На подносе он держал два высоких бокала и пару пирожных.
Мы с Джонни переглянулись и судорожно осушили свои бокалы. Тут же возник официант и принёс нам ещё. Мы много пили.
- Кто это? Что тут вообще происходит? - Шёпотом спросил я.
- Это министр культуры вообще-то. Сегодня тут то ли премию вручали, то ли бал какой-то... Но он гений! Организовать такой пир во время чумы — фантастика! - Джонни окончательно оттаял.
Когда последний человек спустился с крыши, министр снова возвысил голос.
- Господа! Нас собралось максимальное число, и дальше будет только меньше. Поэтому попрошу минуточку вашего внимания. Я не буду кривить душой, да и все мы понимаем, что происходит. Я не знаю, что творится за этими стенами, но вряд ли нас ждут оттуда добрые вести. Каждый из нас оставил там дорогих людей, свои мечты и веру в светлое будущее, свою жизнь! Но сказано в Писании, «Будем есть и пить, ибо завтра умрём». Ибо завтра в этом городе не останется живых людей, и тут и там! Но нам выпало счастье умереть так, как не посчастливится никому из них, - он махнул рукой в сторону окна. - Завтра мы встретимся с ними в раю и там все мы будем счастливы. Но праздновать эту встречу я предлагаю уже сейчас. Здесь собрались лучшие люди нашего города! Политики и писатели, учёные и журналисты, бизнесмены и общественные деятели! Мы творили этот мир, и, воистину, он был прекрасен. Так давайте же проводим его как подобает! Слава! Слава нам и нашей цивилизации! Пусть вселенная запомнит нас такими!..
Он закашлялся, отпил несколько глотков шампанского и продолжил уже значительно тише:
- И несколько технических моментов, господа и дамы! Доколе работают городские коммуникации, туалет к вашим услугам, но потом извольте воспользоваться крышей. Мы организуем там всё необходимое. На случай выключение электричества у нас есть аварийные генераторы. Если вы почувствовали недомогание, то просьба подойти к шахте лифта или подняться на крышу. Ваши жизнь и смерть в ваших руках, но прошу отнестись с пониманием. Мы взрослые люди, и можем уходить достойно. Те, кто не сможет это сделать сам, обратитесь к соседям. А теперь... давайте веселиться!
Повисла напряжённая пауза. Потом одна очень пожилая дамочка с бриллиантовым колье и диадемой закашлялась. В руках она держала портрет в чёрной рамочке и хрустальную статуэтку неопределённой формы. Было видно, что старуха плохо себя чувствует. Она заплакала, посмотрела несколько раз то на фотографию, то на статуэтку, потом решительно подошла к нам, отдала мне и то и другое, отвернулась... И шагнула в раскрытый зев шахты лифта. Короткий визг оборвал звук, похожий на пощёчину.
Прошло некоторое время, люди стали разговаривать, музыка вновь заиграла. Как я понял, первой покончила с жизнью вдова знаменитого художника. Он не был популярен при жизни, полтора года назад умер, и вот, сегодня награда нашла своего героя.
Я ещё долго держал портрет и статуэтку, а потом нерешительно положил их рядом с шахтой лифта. Кажется, потом кто-то спихнул их вниз.
Праздник шёл волнами — то разгораясь, то утихая. Обычно это происходило после того, как кто-нибудь, не в силах вынести боль паучьего гриппа, либо фарса, что творился вокруг, прыгал в шахту лифта. Некоторые предпочитали сбрасываться с крыши. Тем более, когда уже стемнело, это происходило практически незаметно для собравшихся — а потому более предпочтительно. Одни уходили поодиночке, другие парами. Струнный квартет, отыграв на прощание мазурку, в полном составе поднялся на крышу и через несколько минут синхронно пролетел мимо окна.
Я находился где-то в конце первой стадии болезни, с трудом отличимой от обычной простуды. А Джонни, судя по его виду, был вообще здоров. Но он посчитал нужным сказать:
- Когда станет плохо... Ну, совсем плохо... Ты скажи. Хорошо? - И поцеловал меня.
- Ещё поживём, - только и сказал я.
Каким-то чудом до меня дозвонилась мама. Мобильная связь уже практически не работала, да и многие повыкидывали свои телефоны. Я попросту забыл. Сквозь жуткий треск мама причитала о том, что нельзя было отпускать меня, но всё будет хорошо. Что по телеку говорят об организованной эвакуации. Что мне нужна повязка, чтобы не заразился.
- Конечно, мама, - прохрипел я. - Как только эвакуируют, я с тобой свяжусь.
Потом я посмотрел на Джонни и добавил:
- И... Я давно хотел тебе сказать, и, похоже, сейчас самый подходящий момент...
- Что случилось, сынок? Я тебя не слышу, - Кричала из трубки мать. - Ты главное скажи, ты не болен?
Болен! - взорвалось в моём мозгу!
Боль! - глаза едва не взорвались изнутри, всё вокруг стало красным.
Я на несколько мгновений потерял связь с реальностью. Телефон выпал из рук и загрохотал вниз по обрывающейся в пропасть лестнице. Джонни подхватил меня и отвёл к окну. Там я немного посидел в кресле и пришёл в себя.
- В следующий раз сбрось меня вниз, - серьёзно сказал я ему. - Обещаешь?
- Обещаю, - ответил он после паузы и отвернулся. Потом я заметил, что у него глаза красные и слезятся. Наверное, он тоже был болен.
Вместо струнного квартета включили стереосистему, но уже совсем тихо. Всё равно никто не танцевал. К утру в зале осталась лишь половина из тех, кто был вечером. Но, несмотря на ужас происходящего, это была замечательная ночь. Мы много говорили, смеялись и плакали.. Даже планировали. Мало ли — вдруг у нас такой сильный иммунитет, что болезнь отступит? И тогда мы никогда больше не расстанемся. Поселимся на ферме в горах, и там проживём долго-долго. А ещё интересно, выживет ли человечество, или это конец. А если нас не станет, то сохранится ли вообще жизнь на планете, и от кого произойдут следующие разумные существа. А ещё — когда мы умрём, то что останется? Сохранится ли какая-то энергетическая структура, на которой будут записаны наши мысли, чувства, мы сами? А если сработает классическая библейская версия развития событий, то куда мы попадём — в ад или рай? Было много доводов в ту и другую сторону. А потом подошёл уже вовсю больной министр и обнял нас обоих.
- Конечно в рай! Даже не сомневайтесь! Вы же такие хорошие...- Затем он подошёл к шахте лифта, повернулся к залу и воскликнул:
- Прощайте! Я вас люблю! Я жду вас в раю! - и опрокинулся в пропасть.
Со временем звук от падения тел становился всё более хлюпающим, всё более отвратительным. После того, как спрыгнул министр, мне некоторое время казалось, что кто-то там шевелится. Впрочем, я на тот момент уже терял связь с реальностью.
Наши разговоры становились всё менее связными и всё более безрадостными. К утру я предложил пересесть поближе к шахте, и Джонни не возражал. Там я ещё раз поцеловал его.
- Это в последний раз.
- Почему? - Удивился он. Если он и был болен, то находился на самых ранних стадиях.
- А вдруг я превращусь в кровожадного зомби и съем тебя? - улыбнулся я. А, может, даже по-настоящему засмеялся.
- Ешь! - Совершенно серьёзно сказал Джонни.
Мне стало немного лучше. Мы снова говорили, но в основном какие-то глупости. Ведь даже у умных людей, если они долго находятся вместе, иссякают темы для разговоров. А я всё больше думал о том, что ожидает меня там... Не в Мировом разуме, не в раю или аду, а внизу. Где месиво из человеческих тел и обломков лифта. Где бриллианты посреди внутренностей. Где много крови...


..Крови!..



2


Я видел себя твоими глазами. Это было настолько самоочевидно, но, почему-то, поразило меня до самых глубин, где дрожало испуганным котёнком моё сознание. Эта мысль объяснила сразу всё, и позволила вновь воспринять окружающий мир.
Мир был ужасен. Он состоял из черноты — густой и влажной. В черноте волнами разливалась вонь. Запахи испражнений, перегара, сгоревшей проводки, дорогих духов, разлагающейся плоти - поднимались от груды мёртвых тел. Они уже остыли, сплелись в последней судороге, застыли грязным комом. Но в них теплилась жизнь — нет, не своя, иная. Трудились миллиарды гнилостных бактерий, деловито возились трупные черви, жужжали мухи, время от времени по каким-то причинам конвульсивно сокращались окоченевшие мускулы. И всё это порождал Шорох. Невыносимый, беспощадный шорох.
Именно он заставил меня подняться. В тот же миг я поскользнулся, упал, меня вывернуло наизнанку. Я снова встал, но всё повторилось. Тогда, ползая на карачках, я стал ощупывать стены бетонного мешка, на дне которого я лежал. Это была шахта лифта, заваленная человеческими телами. Все или почти все они спрыгнули сюда добровольно — не в силах перенести боль. А я... Я точно помню, что был здоров. Почему-то зараза не коснулась меня. А вот ты был болен, и как я ни гнал эту мысль, пришло время уйти и тебе... Но как здесь оказался я?
Ответ был очевиден. Ведь всё это время я видел себя твоими глазами.
По той же причине я не пытался найти тебя среди мёртвых тел в то время, как погружался в них. Я даже не подумал об этом, ведь у меня появилась цель. Настолько простая и чистая, что исчезло всё кроме неё. Даже отвращение.
Я решил спасти мир. Это было бесконечно просто. Требовалось всего лишь доказать, что тебя не существовало. Всё так логично. Я могу навскидку придумать сотни неопровержимых свидетельств, каждого из которых более чем достаточно. Благо, я многое знаю о человеческой психике. Но здесь, в этом положении, слов мало. Необходимо увидеть, пережить заново, отбросить малейшее сомнение. И тогда всё встанет на свои места.
Мне не надо было бояться трупных червей — ведь я стал одним из них. С той лишь разницей, что они погружались в мертвечину для того, чтобы построить там своё недолгое царство, а я вгрызался в неё ради того, чтобы обрести свободу. Останки были разные от практически невесомых до неподъёмных. И чем ниже, тем более изувеченными, изломанными они были. И тем больше было грязи. Иногда казалось, что я могу захлебнуться в нечистотах. В какой-то момент тела, которые я старался компактно сложить у дальней стенки, обрушились на меня, и я стал задыхаться. Пытаясь вырваться, я с силой оттолкнулся от одного из скользких трупов подо мной. Он неожиданно подался вниз, а вслед за ним провалился и я.
Сквозь полуоткрытую дверь лифта брезжил свет. Я был спасён. Меня вырвало желчью.
Так рождаются люди. Изо всех сил упершись в створки лифта, я смог раздвинуть их настолько, чтобы протиснуться наружу. Вывалившись в разбитый холл, я пополз к свету. Но через несколько шагов остановился и закричал. Не от боли и не от ужаса пережитого — да и вообще непонятно, из-за чего. Видимо, потому что так положено делать новорождённым. А потом содрал с себя плаценту из липкой и вонючей одежды.
Теперь мне требовалась купель, но это уже не было настолько важно. В своей борьбе за выживание я смертельно устал. А потому отполз за стойку reception'а и там, свернувшись калачиком, уснул.


Утром я был совершенно здоров. Конечно, об этом трудно говорить со всей объективностью. Но я проснулся от жуткого озноба, и это было нормально. Я лежал, совершенно голый, на мраморном полу. Кожу покрывала дурно пахнущая корка. Солнце не могло полностью пробиться сквозь серую пелену облаков, но даже того размытого пятна, которым оно поднялось над горизонтом, было вполне достаточно, чтобы осветить всё вокруг. Слабый ветер лениво шелестел бумагой, и это был практически единственный звук кроме тех, что издавал я сам. Вместе всё это означало то, что я жив, всё чувствую и понимаю. А значит, пора осуществлять свою прекрасную цель.
Поднявшись, я пошёл в туалет. Идти было трудно, приходилось переступать осколки стекла и трупы. Чувство брезгливости вернулось ко мне, и я твёрдо решил для себя: хватит отвратительного!
Как и предполагалось, системы водоснабжения уже не работали. Но остатки должны были сохраниться. Сняв крышку с бачка унитаза, я размахнулся и ударил по пластиковой трубе в том месте, где она соединялась со стояком. Фаянс разлетелся на куски, но бачков было много. В итоге я смог пробить трубу и был вознаграждён вялой струйкой чистой воды. Этого импровизированного душа хватило, чтобы отмыться и окончательно замёрзнуть. Я вытерся всем сохранившимся запасом бумажных полотенец — не думаю, что они могли здесь кому-нибудь ещё понадобиться — и вернулся в вестибюль.
Найти подходящую одежду оказалось труднее. Трупов вокруг хватало, но даже сама мысль о том, что придётся к ним прикасаться, вызывала новый приступ тошноты. Гардероб был совершенно пуст, а возвращаться вглубь здания, к студийным раздевалкам не хотелось. В итоге я нашёл монтировку, вышел на улицу и принялся вскрывать автомобили. В нескольких из них сработала сигнализация, и мир наполнился пронзительным верещанием.
Внутри машин было много интересного. И мёртвый пекинес, и оружие, и чемоданы с деньгами (вот уж, что было нужно в последнюю очередь). Одежда тоже попадалась, но в основном то женская, то неподходящего размера. В итоге мне повезло в открытом «Хаммере». Его владелец — мускулистый мужик, судя по костюму, молодой политик — так и сидел, привалившись головой к рулю. Он умер то ли от болезни, то ли от передозировки наркотиков, баночка от которых валялась рядом. Но на заднем сидении я обнаружил целый арсенал необходимых для выживания вещей — от дробовика и канистр с водой до мешка лекарств и нескольких комплектов одежды. Я похвалил запасливость безымянного героя, и вскоре облачился в новенький камуфляж системы OCU. Одежда на мне висела, а ботинки немного жали, но выбирать не приходилось.
Я устроил в его машине целый пир. Съел два сухпайка, отхлебнул едва ли не полбутылки виски — и мне даже не стало плохо. Напротив, я взбодрился и телом и духом. Озноб прошёл, вернулась жажда жизни. Я твёрдо решил, что как только покончу с нашим делом — выберусь из города и продолжу борьбу за существование. Впрочем, если всё получится, мне не придётся этого делать. Но в тот момент просветления я здраво оценивал свои шансы.
Впрочем, время уходило, и было непонятно, сколько его осталось. Пауза между двумя ударами сердца может затянуться, но не слишком надолго. С этой замечательной мыслью я покинул автомобиль — в армейском камуфляже с чужого плеча, дробовиком за спиной и кучей всякой ерунды в карманах. В таком виде я бы тебе очень понравился.
Я вернулся в твой институт. Прошёл ровно тот же путь, что некогда мы с тобой, только в обратном направлении. Даже поднялся по газону там же, где мы сбежали. Почему-то мне это казалось важным. В спину мне выли автомобильные сигнализации, но то ли я со временем привык к этому звуку, то ли они одна за другой заткнулись.
Рядом с контрольно-пропускным пунктом стояла машина Пятого канала. На ней мы приехали с оператором, чтобы сделать сюжет. Внутри я нашёл свой запасной пиджак с удостоверением. Но, подумав, оставил его в покое. Я искал другое — маленькую запасную видеокамеру. Оператор ушёл с основной, а эта должна была остаться в автомобиле. Так и оказалось. Причём с полным зарядом, запасными аккумуляторами и кейсом. Это всё, что мне требовалось от бывшей работы.
Я включил камеру и направил её на себя.
- Запись номер один, - прохрипел я с непривычки. - Тест. Раз-два-три, конец записи.
Всё получилось, качество картинки и звука было отличным.
В холле и на лестницах трупов было немного — человеческих и крысиных примерно поровну. Чем выше я поднимался, тем их было больше. В итоге, пройдя по длинному коридору, я вернулся в ту самую столовую. Там всё осталось ровно таким же, как я запомнил — благо, мы выходили одними из последних. Даже кривая красная черта на полу располагалась ровно там же. И вот это мне не понравилось.
Я подошёл к окну — там, где мы стояли, когда толпа рванулась к выходу. Никаких следов нашего пребывания обнаружить не удалось. Впрочем, на это и не приходилось рассчитывать. Я снова включил камеру и неспешно обвёл ею столовую.
- Запись номер два. Точка отсчёта. Университетская столовая, пятый этаж лабораторного комплекса. Здесь мы провели несколько часов под дулами автоматов и не только. Вот та самая запретная черта, а вот тела тех, кто попытался её пересечь. Также видно много трупов крыс. Судя по всему, от заразы они тоже все передохли. Вопрос номер один: остались ли в городе живые существа, или болезнь поразила всех млекопитающих? Конец записи.
Конечно, был простой, как и всё гениальное, способ решить все вопросы здесь и сейчас. Найти базу данных сотрудников института и в ней — твою фамилию. Но меня остановило даже не отсутствие электричества — можно было поискать и на бумажных носителях. Просто я не помнил твоего имени. Ни должности, ни номера телефона, ни адреса — я вообще мог только представить, до мельчайших подробностей, твою внешность. Но никакой конкретной информации в моей голове не сохранилось. Более того, ни одного события из своего прошлого, где участвовал бы ты, я тоже не помнил. Всё начиналось именно здесь, в столовой.
И это неудивительно. Ещё там, лёжа в шахте лифта на горе трупов, я пришёл к единственно возможному выводу: тебя попросту не существовало. Весь мой гениальный план заключался как раз в том, чтобы доказать это. Снова пройти весь путь и не найти твоих следов. Заново вспомнить всё в мельчайших подробностях, и не встретить ни одного признака твоего существования.
Ведь даже то, что всё произошедшее я видел твоими, а не собственными глазами, говорило об одном: я попросту рехнулся. Главной же проблемой было определить степень своего сумасшествия. Один вопрос, если это последствия болезни, которая протекла у меня не так, как у всех, либо психологического шока. В этом случае можно сказать, что я почти поправился. Осталось расставить всё по своим местам, благо, это не займёт много времени, а потом покинуть город и продолжить жить. Правда, надо ещё придумать, как и зачем жить в таком мире, но это уже мелочи.
Совсем другое, если всё произошедшее — лишь плод моего больного воображения. Если всё это — и эпидемия, и трупы, и всеобщее безумие — выдумка моего больного воображения. Лежу я себе в светлой палате, прикованный ремнями к кроватке, а в мозгу творится всё это. В этом случае мне надо сделать невозможное — достать самого себя за волосы из собственного бреда в реальность. И то, что я осознал всё это и в первую очередь — что тебя не существует — стало моей надеждой на спасение. Я очень надеялся, что сработает именно второй вариант. Ведь тогда всё нормально, никакого конца света не случилось. А с собственными болезнями я как-нибудь справлюсь.
Через каждые несколько десятков шагов, в каждой новой локации я включал камеру и всё подробнейшим образом снимал, стараясь попутно описать увиденное словами. В глаза бросилось множество новых деталей — изувеченный труп военного, гора оборудования, которое кто-то старательно разбил, странные надписи на стенах. Но ничто из этого не приближало меня к разгадке.
На улице я в очередной раз включил запись.
-..номер четырнадцать. - Снова медленная панорама всего вокруг. - Точка обзора — КПП лаборатории. Город на вид полностью покинут. Нигде ничего не шевелится, никто не шумит. На некоторых зданиях видны следы пожаров. По моим воспоминаниям, тут было полно военных. Но сейчас никаких следов нет, техника только гражданская. Вопрос номер два: это всё произошло только здесь или повсеместно?
Через пару сотен шагов, к кромки газона, я возобновил съёмку.
- ..номер пятнадцать. Граница открытой парковки университета. Здесь мне позвонил Соммерс, отсюда мы бежали до здания Пятого канала. Если не ошибаюсь...
И тут я услышал отчётливый звук — это зарычала собака. Я обернулся. Из-за автомобиля ко мне осторожно подходила овчарка. Нельзя было понять, больна она или просто рехнулась, но окровавленная пасть и поведение не предвосхищали ничего хорошего. Без лишних церемоний собака сорвалась с места. Я отбросил камеру, перекинул с плеча дробовик и нажал на курок. Прозвучал сухой металлический щелчок.
Овчарка подпрыгнула. Я рефлекторно ударил её ружьём как бейсбольной битой, а сам отскочил в сторону. Это продлило жизнь на пару секунд — ровно чтобы ей повернуться и, ещё более разозлённой, вцепиться в меня по-настоящему. Но вместо этого собака заскулила и заковыляла вниз по газону. Я так и не понял, в чём дело. То ли слабый неумелый удар попал куда-нибудь в болевую точку, то ли животному хватало и другого, более доступного мяса.
Ругаясь вполголоса, я зарядил дробовик. С этого момента ни ствол, ни одежда, ни статус последнего выжившего не могли мне вернуть ощущения, что я — самый крутой на свете мачо. Счастье длилось недолго.
Корпус камеры треснул, но она продолжала работать. Это прибавило настроения, но лишь самую малость.
- Запись номер шестнадцать. Меня только что чуть не сожрала псина. Так что, первый вопрос снимается. Животные остались. Хотя точно говорить пока рано. Ещё вывод — я всё же придурок. Ходил с оружием целый час, мня себя крутым перцем, и даже не проверил заряжено ли оно. Прошу считать диагнозом.
Я возобновил движение. Шёл тем же маршрутом, что бежали мы с тобой. Насколько получалось вспомнить, повторял шаг в шаг. Разумеется, никаких следов я не находил. Начинающая желтеть газонная трава, кое-где взрытая колёсами. Брошенные вещи. Иногда — трупы, но не очень много. И везде — бумага. Одинаковые белые листы формата А4, исписанные и чистые. На дороге и на стоянках — автомобили. И больше ничего.
Здание пятого канала вновь стояло передо мной. Разбитый вестибюль, загаженная площадка. И проломленная стена, из которой торчал почерневший остов вертолёта. Если память сработала и тут, то сбил его я. Даже не знаю, почему мне хотелось так думать. Но упрямые мозги тут же высмеяли это. Куда там — из револьвера. Зенитчик нашёлся. Очевидно, военные подлетели и устроили Соммерсу принудительную посадку. Для чего — можно придумать целую серию правдоподобных объяснений.
Никакой верёвочной лестницы, конечно, не было. Но груда обломков, из которой торчала детская рука (неужели его дочка? Снимаю крупным планом), доставала почти до самого пролома. Я вскарабкался, подтянулся на куске арматуры, ухватился за бетонное перекрытие, снова выход силой — и ввалился в разбитую кабину машины. Внутри всё выгорело. Лишь обугленное тело пилота сосредоточенно склонилось над остовом пульта управления.
- Привет, Соммерс, - сказал я вслух. Просто для того, чтобы проверить свои чувства. Я ни о чём не сожалел. Ни капельки. - Пожалуй, хорошо, что ты нас... меня не дождался. Правда, старина?
Мне не терпелось добраться до последней точки. Того самого вестибюля на пятом этаже. Благо, вертолёт обрушил лестницу ниже того места, где врезался, а верхние пролёты остались на месте. Я практически взлетел наверх...


...С тех пор прошло много времени. Села батарея на камере, а потом запасные аккумуляторы. Напрасно я сотни раз всматривался воспалёнными глазами в маленький экранчик. Ничего. Никакой зацепки. Снято всё так, как я и видел. Если всё, происходящее вокруг, было моим бредом, то этот бред оказался совершенен. А так не бывает. Ведь даже в самом правдоподобном сне есть сбои, нестыковки. И когда ты достаточно упрям и честен с собой, то их можно заметить. Тут всё было чисто. Значит либо моё сумасшествие было слишком глубоким и безнадёжным, либо... Надо было начинать жить по новой.
Но, почему-то, не хотелось. Неестественная бодрость, подстёгивавшая всё это время, покинула меня. Как только камера окончательно погасла, я выбросил её в шахту лифта. Звук падения был противно мягким, и, кажется, завоняло немного сильнее. Но кассету я сохранил. Всё же журналистика — это призвание. Если ТАМ остались люди, если где-то есть разумная жизнь, то у меня будет документальное свидетельство того, что произошло здесь. Немного постараться — и можно смонтировать шикарный сюжет. Жаль лишь, что не хотелось вставать и куда-то идти.
Вечность провёл я у зловонной дыры, прежде чем вновь услышал посторонний шум. Мозг с жадностью ухватился за него как за вожделенную точку приложения усилий. Звук шёл со стороны кухни — еле слышный шорох, который через мгновение исчез. Это не могла быть, например, собака или какой-то крупный хищник. Либо крыса, либо ворона.
В любом случае, мне стало любопытно. Кряхтя, я поднялся и осторожно подошёл ко входу в кухню. Строго говоря, это был лишь небольшой склад с холодильником для обслуживания стоявшего в вестибюле бара. И, увы, окна здесь отсутствовали. Я долго всматривался в чёрный проём, нацелив в него ствол. Но ничего не разглядел и не услышал.
Я взял с бара фужер и бросил его в помещение. Хрусталь разбился о стену, но больше никаких звуков. Я повторил, но уже чуть под другим углом. На третий раз звона разбитого стекла не получилось — фужер мягко шлёпнулся о что-то и покатился по полу. Можно было подумать, что я попал в труп, но полувздох-полустон выдали того, кто там прятался. Это был человек.
На «два» вышел ты. Весь в крови, грязный, запуганный. Перед собой держал кухонный тесак и смотрел на меня такими глазами... Просто огромными.
Я замер, забыв даже дышать. Без сомнений это был ты. Тот самый — из моих воспоминаний. Те же черты, тот же взгляд — всё до малейших подробностей. И даже белая одежда, правда, перепачканная сверх всякой меры. Только вовсе не лабораторный халат, а фрак официанта.
События последних дней, словно плёнка, прокрученная в сотню раз быстрее, пронеслись в моей голове. Я был в лаборатории. Брал интервью у какого-то профессора. Последний сюжет, вещественное доказательство, которое зачем-то было нужно шефу. Я согласился, чтобы потянуть время. Потом вломились военные. Оператор навёл на них камеру, и один из них короткой очередь расстрелял и его и учёного. А меня погнали в столовую. Там я стоял целую вечность. Дважды ссал себе в штаны. Медленно, чтобы никто не заметил, перемещался к окну и вглубь толпы. И дальше всё было точно так, как я запомнил — только без тебя. И черта и крысы и как я ловко вырвал револьвер у одного психа. И сука Соммерс, не дождавшийся меня. И господин министр — замечательный человек! Он, он подозвал тебя, чтобы угостить меня шампанским.
Мы не разговаривали даже. Вернее, я разговаривал сам с собой, представляя тебя. Ты же молча разносил бокалы и прятался в кухне. С каждым разом делать это было всё труднее, и однажды, уже под утро, ты уронил поднос, ушёл и больше не появлялся.
Не знаю, почему я всё это время смотрел только на тебя. Может, потому что ты был единственным молодым и красивым в этом геронтологическом лепрозории. Настолько красивым, что моё гаснущее сознание уцепилось за эту красоту как за соломинку. И выжил я лишь благодаря тебе. Ибо тоже был болен.
Что самое смешное — я не голубой. Никогда им не был. Но... Все сходят с ума по-разному. И мой вариант мне нравился. Я опустил дробовик и, пытаясь не рассмеяться, спросил:
Ты ещё сильнее округлил глаза, вцепился в нож и тяжело дышал. Я не выдержал и расхохотался. А когда чуть успокоился, добавил:
- Похоже, у тебя нет выбора, старина. Давай-ка бросай оружие и давай собираться. У нас вся жизнь впереди!..




Станислав Маслаков,
5 февраля 2010 года


Cвидетельство о публикации 312082 © Альманах "Южный Ветер" 06.09.10 21:13