• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Поэзия
Форма: Сборник
"Родилась в Ставрополе 17.10.1979. Журналист по специальности, преподаватель по призванию, госслужащий по течению судьбы. Дружу с 8-летним сыном Арсением и некоторыми другими замечательными людьми. Постоянно заставляю себя стремиться быть лучше самой и положительно изменять существующую действительность. Однако частые приступы гармонии препятствуют этому". Анастасия Пяри.

Пяри Анастасия. Сборник стихотворений.

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Танго-август




У нас порода одна, мы с тобой одинаково любим полутона и крайности.
В засуху, чтоб спасти урожай, вызываем дождь – получается шторм и град.
Когда примут сложное и взвешенное решение с почестями нас в рай внести,
Мы подадим апелляцию, чтоб только попробовать, а что же такое ад.
Мы глубоко и искренне любим жизнь, но со смертью пускаемся в блуд,
Потому что верим в предательство, как в единственный путь к истине.
Жизнь прощает, всегда принимает, но и там нас так сильно ждут…
Ведь «люблю» и хлюпает, и гремит: можно плюнуть, а можно выстрелить.
Когда стираются локти, колени, грудь, грунт в крови – мы отрываемся и летим.
Но в буре ломаются крылья, как полузонты чёрные - мы падаем и ползём.
Я часто просыпаюсь от звука земли по крышке из разжатой твоей горсти,
И наяву в продолжение слышу звук лопаты, вонзаемой в чернозём.
В моём роду традиционно принято уходить долго и навсегда весной.
Но пока ты будешь показывать и даже говорить, что я тебе очень нравлюсь,
А я буду брать у тебя уроки танго на песке под пицундской сосной -
Будет всего лишь закат лета, невыносимо густой август.






Подруге


Как всегда как нельзя вовремя
Ты с «приветом» вдохнула в ухо
Радость жизни. Что было комьями,
Стало полупрозрачным пухом.
Ты не знаешь пошлости слов
«тебе больно, я дрянь, прости».
Просто длинными пальцами плов
Ты берёшь из своей горсти
И подносишь к моему рту.
И я вновь становлюсь твёрдой,
Я металл, но уже не ртуть.
Твои пальцы придумал Бёртон,
Внук Камю их одел в духи.
Им вокзальный кассир Беттина
Путь открыла в Ессентуки.
Жаль, что я не пишу картины.
Акварелью – прощаний лёгкость,
Молоком – гениальность связи,
Нашу тонкость и нашу хлёсткость,
И влюблённость без примеси грязи.
О сложном


Внутри меня чёрный дрозд,
Самец с красным клювом.
А вы думали, что я прост?
С первой встречи шептать «люблю» вам…
Я сложнее индийских поз,
А устройство моей души –
Аппарат для летанья стрекоз.
Совершенен и сокрушим
Красным клювом
в крови дрозда.
«Я люблю» - вам? –
Звездит звезда!
С кем я сплю –
Вам не всё равно.
Между плюс –
Не любви равно.
Я, помноженное на вы –
Лёгкий пух – переспел рогоз,
Дрозд без клюва и головы,
Синий сонм молодых стрекоз.
Трудно быть не в своём уме,
В чьём угодно, а не в своём.
Дайте жить мне в аквариуме!
Только с видом на водоём.






Моей любви




Пламя старого Орлеана
не горит в топях Орлеана Нового.
Лечит голова сердце, меч – голову.
Где, где такие как Иоанна?
Если каждому по заслугам, то таким как она – по костру.
Да такому – как с миру по веточке!
Не ложись со мной рядом, деточка,
я на этой кровати умру.
Как зовут тебя? Достоевская Неточка?
Таких девочек больше нет, точка!
Точка – дырочка в ушной мочке.
Зрачок – кружочек в затмении солнечном.
Как зовут тебя? Голлидей Сонечка?
Она умерла: от чахотки в тридцать седьмом,
от повешения в августе сорок первого.
Сложно это понять умом,
сложней ощутить нервами,
когда пот с руки, как дождь с листа клёна,
когда строчки бегут муравьями по спалённым
костром из стихотворных сборников тканям…
Я не похожа на ту, что писала себе на камень,
которого нет и не было, но писала не зря.
Любила любить, рожала, завещала, ну а потом…
Революции, голод, война, лагеря –
и потомство всё – стихотворений и прозы том!
Я не согласна с такой ценой,
я хочу торговаться.
Не соглашайся ни на что и ни в чём со мной.
Сколько тебе? Чуть за двадцать?
Слишком много для тех, каких нет теперь,
кому старость была страшнее смерти,
но тех, кому худшей из всех потерь –
не услышать в ответ «Я Вас тоже, верьте!».
Кто ты? Зачем ты мне?
Персонаж? Или всё-таки героиня?
Твоё имя – моё имя!
Не ложись на моей простыне,
я простыла на ней, прости мне
холод слов, и простудный жар, от которого всё противней.
Ты никто из тех, кто за счастье счёл бы
убирать мне со лба мокрую чёлку.
Ты та, меня не достойная,
или та, кого не достойна я?
Для меня любовь – это средство для продолженья.
Я принимаю лишь тех, для кого она цель.
Мне не удобно в таком положении,
не ложись на мою постель.
Между мною, сестрою, матерью, дочерью что-то среднее,
ты, не входя в число моих наследников,
отходящих от меня, отходящей,
стань моей самой последнею!
Самой моей настоящей!






На возвращение Насти


Луна зависла переспелым абрикосом.
Девушку-цыганку, не знавшую косы,
Напомнит первый мартовский вечер.
Вечный диагноз: «любовь под вопросом».
В памяти тело вдыхать тала-юкта.
Так пахнут сухие заморские фрукты.
Ушла, закляла без причин бессердечно:
«Моих не забудешь египетских рук ты!»
Сладость предательства, горечь победы –
Один из рецептов моей аюрведы.
В полосах шрамов тигриность предплечий.
Страх одиночества мне ли не ведом?
Холодность утра напомнит мне платину
Волос той, что пренебрегает платьями.
В памяти – жажда испить её млечность.
Дорого стоит. Но стоит. И платим мы.
Разве болеют животные твари,
Вместо «любимая» слыша «товарищ»?
Делают слишком ненужные вещи
Сварщики счастья, любви сталевары.
К плахе приводит ложь во спасение.
Глаз ханаанских полдень весенний
Напомнит заветную нечеловечность.
В апреле сбываются Воскресения.
И никаких параллелей с Мессией:
По-древнегречески, очень красиво –
Хоть наноси татуажем на плечи –
Так переводится «Анастасия».






***


Ты прости, я так опростела…
Просто нету меня простей.
Распроклятое моё тело
Не умеет рожать детей.
«Не такая»-«такая» - не верно,
Верно только «та» и «не та».
А в конце тоннеля – инферно.
Только в пальцах моих правота.
А один из них безымянн
И давно уж обесколечен,
Но и в нём не найти семян.
Их бесплодие не излечишь.
Плодотворность моих томлений
Изливается в буквы строчек.
И я думаю, акт опыленья –
Безупречен и непорочен.
Чем измерить родственность душ?
Генетическим плоскостопием?
Утописты объелись груш,
А сбываются антиутопии.




Цинизменность


Когда я чувствую, что больше не могу
решать задачи, подкинутые Всевышним,
я начинаю крутить кубики в мозгу
и прошу, чтобы все вышли.


Когда думаю, от чего у меня всё сикось-накось -
полагаю, от неспособности к занятию рукоделием,
от того, что, как разведчик шифровку, свою инаковость
прячу от всех. Своё "Я" я на самом деле ем.


Когда хочу ощутить лёгкость в плечах, взойдя на возвышенность,
и нести по ветру стихи, полные анахронизменности,
мне ладонью-лопатой бьют по плечу, мол: "Выше нос!"
И вбивают как сваю меня в цинизменность.






Приютино


Запруда в Приютино – красиво и мрачно. Матово
серым влекут облака, становясь глянцем в воде, где нет клёва.
Скорее всего, за то, что развёлся с Ахматовой,
Эстеты из ГубЧК расстреляли здесь Гумилёва.
Воплотители революционных идеалов, эстеты из губ чека,
Знали, что за сто лет до пришествия их товарища Ленина
Здесь, в Приютино, любили поэтов, их губ щека
Касалась хозяйки усадьбы Елизаветы Олениной.
И когда её сын попал сразу в рай из Бородинского ада,
Здесь от скорби засох посаженный им дуб, и птицы стали глухи.
Незадолго до этого здесь Гнедич светлел душой, переводя «Илиаду»,
Вскоре после того Пушкин сестре погибшего влюблённо читал стихи.
Здесь сосны, цепляясь за тучи, хотят вместе с ними в Выборг.
Тучи – плащи уходящих теней, а сосны почти как люди, но…
Они никогда не имели ни малейшего права на выбор.
Поэтому им не удастся. Покинуть приют в Приютино.






Капитану «Секрета»


Шла в степи из города –
не видать отсюда –
вдруг с пробитым бортом
рассохшееся судно.
С вывеской «Hotel »,
с надписью «Гамбринус:
тёплая постель,
заходи – подвинусь!».
А на сходнях – человек,
видно, что хозяин.
Из-под воспалённых век
знакомыми глазами
смотрит мне на грудь, на рот,
иногда чуть выше,
будто что-то узнаёт,
шепчет: «Вы же…»
Я смотрю на седину,
на морщин штрихи:
неужели же ему
все мои стихи?
Я смотрю на седину,
иногда выше.
Шепчет он: «Вы же! Ну?».
Я шепчу: «Выжил!».
Утонула б пальцами
в волосах грэйевых!
Но сказала: « Mon аmi,
Скольких грели вы
Трёхгрошёвых дам,
Согреваясь «Порто»?
Милый капитан,
Старость вас не портит.
И у парусов
Цвет стал розовый,
Я на пару слов –
Прозою.
То не ваша власть,
Не моя милость:
Я не дождалась,
Вы и не стремились».






***


Скажите, кем теперь мы с вами стали,
Не став ни кем друг другу очень мудро?
Я добавляю в кофе « Vana Tallinn »,
Безнравственно добреет моё утро.
Куда ни кинься и куда ни денься,
А совесть не даёт уснуть ночами.
Я задушила чувство как младенца,
Вы ж это чувство даже не зачали…
Один намёк возможности любви
Дороже долга мрачных брачных уз.
Но страхом, как лианами обвит
Любой мудрец перед любовью – трус.
И знает тот, кому всё по колено,
Чьё покаяние нужнее Богу:
Любившего Марию-Магдалену,
Иль предпочёвшего её не трогать.






***


Бессмертная вечность камней
Как беззаконие природы.
Вам было тридцать, как мне,
Когда мне было три года.
Когда из разных коробок
Дома для ванек-кубанек
Я мастерила, бок о бок
С женою в маленькой ванне
Купали вы дочерей,
Обсуждая совместный отпуск,
Как план покоренья морей.
А я, избалованный отпрыск,
В пижаме из нежной фланели
Ложилась с отцом на тахту
Читать Самуила, Корнея…
Я росла. И теперь расту.
Над собой. Вы тогда не смели
Помыслить даже, что где-то
В пижаму из мягкой фланели,
В любовь и заботу одето
Ваше будущее смущенье
Мнёт подушку пухлой щекой.
Становилось в два раза священней
То неведенье. Мой непокой
Будущей зрелой женщины
Примирился с её «ты мой».
Я не с Вами была повенчана,
Когда шёл Вам сорок седьмой.
Я мечтала стареть не с Вами.
А теперь не хочу стареть,
Чтобы дочку, купая в ванне,
Вместе с Вами захват морей
Обсуждать. Но теперь нужней,
Всей семьёю на Кавминводы…
А бессмертная вечность камней –
Произвол, беззаконье природы.






Я, самой себе несимпатичная,
Думала: какая же дура я,
На себя саму не похожа
Здесь лежу, ничего не делая.
Будто статуя ты античная
В смену ту заступила хмурая.
На моё чёрно-красное ложе
Опустилась пижама белая.


Началось знакомство поневоле.
Что? Да кто? Да другое, да третье –
Интервью с заключённой родзала.
У врача журналистская хватка?
Ты допросом отвлекала от боли.
Повезло мне тебя встретить.
«Не мешайте рожать», – я сказала, –
Очень сильная пошла схватка.


Ты сажала меня на судно,
Мне поддерживая предплечье.
Проще вытерпеть День Судный,
Чем врача с таким чувством долга.
Стыд и боль выносить трудно.
Становилось немного легче,
Когда ты погружала руку
И держала во мне долго.


Ты мне стала родным – просто
Глубже некуда человеком.
Пациенты – они как пресса –
Миг их в памяти вашей недолог.
Я от боли кусала простынь,
Крепко-крепко сжимала веки.
Я устала от боли и стресса
И просила ещё промедола.


То, чего все так долго ждали,
Оказалось нежданно скорым.
Мощным. Жутко приятным. Странным.
Словно сгусток большого счастья.
Насладиться которым не дали.
Без упрёков и без укора.
Шили больно иглой трёхгранной.
Я вцепилась в твоё запястье.


«Отпусти мою руку, Настя».
Я в крови скользила носками
И лежала вся наизнанку.
А вокруг персонал – полроддома.
Вы свои «рыболовные снасти»
Всё вонзали в мои ткани.
И устроили спор-перебранку:
Гематома там – не гематома?


Моё время вразлад с вашим
Мерно капало мимо вены.
Я сходила с ума от иголок
И от новорождённого ора.
Мне тогда показалось даже,
Что потрогать могу мгновенье.
Тут явился анестезиолог
И отправил меня в коридоры.


Поблуждать мне пришлось изрядно.
В лабиринтах мозгов сцены
И страшней, и реальнее яви.
Разругались Надежда с Верой.
Иногда ощущать приятно,
Как от боли темнеют стены.
Приложили к груди и отняли
Смысл жизни в пелёнке серой.


А в палате мне стало хуже,
Просто как никогда дурно –
Триллер «Роды», я в главной роли.
Слава Богу, врачей позвали.
А сознание тонет в луже.
Ты стояла в углу процедурной,
Где мне свежие швы распороли.
Всё, опять я в каком-то подвале.


Этот сон ещё хуже, чем первый:
После смерти монтажной пеной
Я плыла в фиолете гулком.
Жизни нет, и материя тленна.
Ни меня, ни Надежды, ни Веры.
Неделимой частицей, Вселенной,
Информацией, Демиургом
Побывала я попеременно.




А могло стать, что не спасли бы?
Как легко, когда это в прошлом.
Я подкинула людям работы…
У меня теперь есть Арсений!
А за жизненный опыт спасибо,
За внимание и за то, что
После нашей с тобой субботы
Будет много ещё воскресений.
октябрь – декабрь 2002.




***


Я хочу с подушечек ваших крайних фаланг
Брать губами разваренный длинный рис.
Три коня ваших белых от старости умерли, принц.
Приспустите на башне замка в знак траура флаг.


А жена ваша вовсе не видела этих коней.
Не просила и вряд ли посмеет просить вас: «Не лги!»
От того ль вам идут так осанка и поступь слуги?
От того ли вы верите в то, что не тянет ко мне?


Меня сахаром кормит разбойник с руки, кусковым.
Он даёт его мне и кобыле своей вороной.
И смеётся, ведь знает, что стану ему женой.
Я смеюсь, потому что стану, ведь он – не вы.


Перед зеркалом нежно рубашку с него сниму,
Отраженье моё мне напомнит вашу жену.
От того ль мне молитва к лицу пред отходом ко сну?
От того ли я верю, что тянет меня к нему?


27.10.09.


Cвидетельство о публикации 312071 © Альманах "Южный Ветер" 06.09.10 21:12