• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма:

Глава из романа "Дом Романовых"

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Дорога
Казахские степи. Август. Солнце к вечеру на запад скатывается, но от этого жара, кажется, только усиливается. Убегая от этого раскаленного светила, поезд с юга России на дальний Восток с почти видимым физическим усилием прорывается сквозь зной, спеша укрыться от изнуряющей жары за Алтаем в сибирских Саянах. В вагонах неимоверная духота, окна открыть невозможно - врывается в вагон раскаленный степной воздух с мельчайшим песком, который тут же начинает скрипеть на зубах.
Кто ездил на далекие расстояния поездом, тот, верно, испытывал на себе это странное чувство оторванности, обособленности вагонной жизни от всего остального мира, которое наступает обычно уже на второй день пути.
Вдруг оказывается, что те нити, которые связывали это несущееся, стучащее и раскачивающееся замкнутое пространство вагона со вчерашним днем, как только состав отделяется от здания вокзала, начинают натягиваться. И уже через сутки пути, а может быть и раньше, с негромким теньканьем начинают обрываться, и наступает легкая невесомость какой-то другой, незнакомой, самостоятельной жизни. Со своими законами, дорожного быта, человеческим сообществом, состоящим из временно связанных дорогой людей, которые еще вчера, быть может, не знавших о существовании друг друга. Сегодня же, они вдруг, становятся просто жизненно необходимыми, хотя бы для ощущения реальности происходящего.
Поневоле начинаешь думать о том, что осталось позади, как бы в другой жизни, которой еще недавно жил, и, порой подсознательно, начинаешь подводить итоги, пусть даже предварительные, но все же.
А итоги они всегда и существуют для того, чтобы ими можно было бы поделиться или еще лучше - проверить вслух свои собственные ощущения, чтобы убедиться в правильности собственных выводов. И вот тогда это и начинается.
Соседи по вагону, еще вчера вызывавшие лишь досадное недоумение оттого, что приходится делить сравнительно тесное пространство с кем-то еще, теперь становятся чрезвычайно интересными. Начинаются непринужденные, ни к чему не обязывающие знакомства, бесконечные разговоры, разговоры, разговоры. От "кто, куда и откуда", от разговоров о погоде, урожае, политике, до глобальных изменений на земном шарике, о перманентном состоянии "конца света", о… да мало ли, о чем можно говорить с новыми знакомыми в дороге. Здесь даже нельзя ставить никаких границ, потому что всего бесконечного разнообразия волнующих человека тем, переживаний и просто ощущений невозможно себе и вообразить, да, наверное, и не нужно. Это жизнь.
И, что еще любопытно. Еще вчера, допустим, знающие человека люди, в той оставленной на перроне жизни, считавшие его весьма недалеким, замкнутым и молчаливым, сегодня может быть, страшно удивились. Сегодня его, вдруг, прорывало до такой глубины откровений, на которые он, возможно никогда и не был способен – находило на человека. Потом, когда останется позади и этот вагон, и даже вокзал, через который он пройдет в конце пути, как через некое чистилище, ему самому будет казаться это все сном, нереальностью. Но сегодня…
В этом стареньком плацкартном вагоне, с давно облупившейся краской стен, с давно отсутствующими разными сетками и крючками, разговоры все, или почти все, так или иначе, упирались о войну в Чечне. О растущих ценах, рухнувших надеждах на Ельцина, разгромившего коммунистов, а на смену им приведшего такой неуклюжий аппарат управления, что только еще хуже стало - совсем невмоготу от взяточников всяких. Сходились в одном, что и дальше улучшений скоро не предвидится, а вот хуже… и насколько хуже, и как с этим жить, а лучше сказать, - выживать. Словом, было о чем подумать и вслух поразмышлять. На словах это выливалось в бесконечные споры, переходящие даже в полупьяные ругательства и т.д. и т. д.
Но в такую одуряющую жару и эти бесконечные, казалось, разговоры незаметно затухали, и тогда вагон погружался в сонную липкую от пота одурь.
Посредине вагона, занимая все купе, едет семейство камчадалов. На верхних полках купе загорелые до синевы пацаны восьми и десяти лет, с утра до вечера "мучают" игровую приставку "Тетрис" или серьезно обсуждают все увиденное за окном. На нижних полках их родители и дед. Вероятней всего, что дедулю они везут к себе, чтобы не оставлять старика, пусть даже и при своем хозяйстве, но одинокого. Всю дорогу старичок тяжело вздыхает и большей частью помалкивает. Тяжело в конце жизни переходить на попечение дочери и зятя, не так ему представлялась старость, как всегда неожиданно подкравшаяся.
На нижней полке в проходе женщина лет двадцати пяти, пухленькая, рыжеволосая и чем-то очень похожая на сельскую учительницу. Скорее всего, это из-за очков в простенькой оправе, да еще, может быть оттого, что всю дорогу, даже ночью она читает, читает толстенный роман. Кажется, "Жана Кристофа" Ромена Роллана.
Над ней, на верхней полке лежит солдат. Как в Краснодаре лег на свою полку, так вот вторые сутки… непонятно - то ли спит, то ли думает о чем. Ночью, правда, пару раз во сне кричал страшно и непонятно, так что вызвал даже небольшой переполох в вагоне. "Учителка" попыталась его осторожно будить, но старичок попросил ее, - "не трогай, не отвоевался еще", а зять его, крепкий мужик лет сорока, проснувшись от крика, пошел в тамбур курить, пробормотав на ходу, - "синдром… теперь вот чеченский, мать их двадцать пять с четвертью. Вот и расти сынов потом".
Солдат всю дорогу лежит на спине, сложив руки на груди. Только голова повернута к стене. Очень короткая стрижка темно-русых волос, вот только повыше левого уха большое, с голубиное яйцо пятно в волосах, – будто мелом выпачкали. На плече наколка из двух парашютов и какого-то диковинного зверя с оскалом острых клыков.
Неожиданно легко спрыгнул со своей полки, но тут же глухо охнул, побледнев до холодного пота на лбу. На край нижней полки привалился. Соседка, оторвавшись от книжки, испуганно ноги поджала.
Нашарил под полкой между сумками соседки солдатские башмаки, аккуратно зашнуровал их, на "тельник" натянул гимнастерку с погонами сержанта и шевроном на рукаве - с теми же парашютами и невиданным зверем, сунул в карман брюк, черный берет и, быстро сориентировавшись, пошел по проходу. Росту он оказался чуть выше среднего, широк в плечах и с хорошей мускулатурой. Никто толком не успел его, как следует разглядеть, только "учителка" заметила, что он очень может быть и красив. Но, увидев на правой щеке длинный, совсем еще свежий, а потому страшный шрам от самого носа через всю щеку под ухо, вздрогнула, "ох, ты, мамочка…", и часто-часто заморгала глазами - защемило в груди. Про себя подумала еще, что надо бы непременно как-нибудь познакомиться, пожалеть, что ли, подыскать слова. И снова уткнувшись в книгу, глядя на прыгающие строчки в книге, стала придумывать. Только, что же тут придумаешь, какие слова, когда тебе под тридцать и не замужем, и перспектив никаких на горизонте. И даже надежда на какой-нибудь самый пошленький курортный роман, не оправдалась, и ждут ее уже послезавтра такие же серые будни, полные…
Аккуратно календариком заложила прочитанную страницу, сунула книгу под подушку, легла, отвернувшись к прыгающей перед глазами стенке вагона, и, стиснув зубы, тихо заплакала.
***
В вагоне-ресторане в это время почти никого – кто хотел, тот успел уже отобедать. Впрочем, желающих не так уж много, у едущих с отдыха, денег "кот наплакал", а цены ресторанные весьма и весьма… цифрами многозначными многозначительно поглядывают.
Впрочем, ближе к вечеру, может, через пару часов, потянутся из купейных вагонов командировочные, у которых за все "фирма платит" и торговля пойдет. А пока…
Официантка с буфетчицей треплется у стойки, отставив в проход свою корму, да молоденькая мамаша пытается накормить своего "бутузика" гречневой кашей с молоком. Вот, собственно и все.
Зашел сержант, слегка зацепившись при толчке вагона за косяк дверной. Кинул взглядом по вагону и прошел в самый конец, за последний столик, спиной в самый угол. Сел, положив руки на стол, в окно уставился.
А за окном-то и смотреть не на что – не за что уцепиться глазом. Бегущая степь серая до горизонта, прожаренная солнцем до глубоких трещин в земле, чахлая желто-серая трава, редкие будки обходчиков да мелькающие километровые столбики. Изредка налетит, прогремит встречный товарный состав или со свистом прошелестит пассажирский.
А вот сам сержант любопытен. Руки интересные. Бугристые, крепкие, сильные руки, но при этом, тонкие кисти с длинными, какими наверно должны быть у музыканта, пальцами. Если приглядеться, то можно заметить, как пальцы его слегка подрагивают. Вот такое несоответствие. И лицо характерное… лицо…
- Молодой человек, что заказывать будем? - принесла, наконец, от буфета свой зад официантка. Спросила и тоже, как в вагоне та "учителка", охнула про себя, будто по спине кусочком льда провели от лопаток до крестца. Не от шрама - всякого навидалась, от глаз, глубоко посаженных, карих и… ничего не видящих. Взглядом непонимающим, будто насквозь прошел и секунд, может десять…
Потом полез в карман и вытащил двадцатку смятую долларов. Положил на край столика и снова отвернулся. Теперь уставился, на голубую пластмассовую вазочку со стоящими в ней, искусственными пыльной розочкой цвета запекшейся крови, с блестящей, тоже искусственной, капелькой росы на ней и большой садовой, живой ромашкой. Живой ее, правда, назвать можно с большой натяжкой - стебелек по краю вазочки обломился, и сам цветок свесился на столик, лепесточки в последней агонии свернулись в трубочки.
Хотела, было сказать, - "мол, с валютой дело не имеем и что, в конце концов, нести, кроме водки", но постояла с полминуты, взяла деньги и пошла к буфету.
Буфетчица Люська оторвалась от тетрадки, в которую только что записывала, шевеля губами, какие-то "цифири", взглянув на подругу, неожиданно удивилась,
-Свет, ты че такая? Дембелек обидел, че ли?
-Люсь, он какой-то… наширялся может?
-Да все эти пацаны оттуда возвращаются без крыши – всех не нажалеешься… Монеты-то у него имеются?
-Баксами швыряется.
-Светка, прячь, пока Саныч не увидел. На свои, деревянные накормим и напоим твоего красавчика
-У него морда рваная, а так ничего
-Я о том и говорю.
Только успела Светка баксы пристроить в свой лифчик, как хлобыстнула дверь и со стороны купейных вагонов вошел крепкий, деловой, слегка вальяжный мужчина лет сорока с небольшим, в спортивном костюме "Адидас" на голое тело и в очках с очень изящной супермодной оправе. От дверей бархатным баритоном пропел,
- Людочек, лапушка моя, а я опять к вам харчиться. Как обычно, по полной программе.
И хотя столики все были свободны, вдруг, может быть даже для самого себя неожиданно, обернулся на солдата.
-Землячок, у тебя не занято? – и не дожидаясь ответа, устроился на стуле напротив. Вытащил пачку "Мальборо" и кинул на стол – закуривай, братишка.
Это "братишка" прозвучало у него несколько фальшиво. Вероятно, он и сам это почувствовал и потому сделал паузу - двумя пальцами прихватил из вазочки увядшую ромашку и выкинул в окно.
-Ладно, давай знакомиться. Николай Николаевич или Коль Колеч, как удобнее.
Солдат оторвал взгляд от вазочки и взглянул прямо, вернее, опять будто насквозь, куда совсем уж далеко. Через секунду снова в окно глазами ушел. На тень от поезда бегущую по степи. А тень все дальше и дальше отрывающейся от насыпи к горизонту, начинающему уже затягиваться полоской предвечерней синевы.
-Так, мы сегодня не в том состоянии, это поправимо.
Крутанул головой начинающей уже слегка лысеть на затылке, закурил и тоже как-то затих. А тут Светлана на стол подала. Все, что было лучшего, фирменно-поездного на кухне и в буфете, потому помнила вчерашний ужин, на котором удалось ей изрядно "наварить"
-Спасибо, моя радость – и слегка по заду упругому ладошкой достал – ты бы ко мне в купе заглянула, а-а?
-А это уж как получится, - хмыкнула, на солдатика мельком зыркнула, и уже на ходу подумала, "вот с ним, может и пошла бы, если бы позвал".
Николай по хозяйски осмотрел рюмки, и по полной разлил из графинчика запотевшего. На селедочку выдавил немного лимона. И только тогда предложил,
-Давай, солдат, за то, чтобы не пришлось в жизни больше стрелять. Чтобы нас всегда кто-нибудь ждал, и чтобы было куда вернуться.
Ни слова в ответ, только блеснул сержант глазами, в которых что-то чуть ожило в глубине, аккуратно выпил и горбушкой хлебной зажевал.
По второй наливая, сказал немного другим тоном, поглуше, что ли,
- Ты, я вижу, не очень-то разговорчив и догадываюсь почему. Не бери в голову, парень. Жизни у тебя еще впереди много будет разной. Не надо циклиться. Как говорится, проехали, будем жить дальше. Ты пей да хорошо закусывай. А если нет охоты говорить, я сегодня и за двоих могу, если не возражаешь.
Ресторан понемногу стал заполняться. Некоторые заспанные, а потому с помятыми лицами пассажиры наскоро ужинали и, прихватив с собой несколько бутылок пива или чего-нибудь покрепче, возвращались в свои вагоны. Но были и такие, что надолго усаживались и за ужином с разговорами разными просто убивали время.
Постепенно разговоры становились все громче, народ начинал пьянеть, и уже матерки становились все отчетливее летать между столиками с позванивающей на стыках посудой. Появился и сел за служебный столик директор ресторана, длинный и жилистый мужчина предпенсионного возраста. За день выспался и сейчас сидел и наблюдал за посетителями, подгоняя официанток. Светлане помогала еще одна, совсем молоденькая, страшно красневшая от ненормативной лексики девчушка.
За окнами быстро темнело и становилось прохладнее. Визави солдата, чем больше пил, тем больше мрачнел. И его бесконечный монолог становился все злее. Он постоянно перескакивал с одной темы на другую. Начав с политики и экономики, вдруг перепрыгивал на свои семейные отношения. Посредине где-то "зависал", еще понимая, что в своих откровениях заходит слишком уж, далеко. Потом начинал костерить своих партнеров по бизнесу, снова перескакивал на Афганистан и Чечню…
Сержант пил мало. И если вначале почти не слушал и все больше поглядывал в окно, то теперь исподлобья смотрел на губы говорящего, пьющего и жующего визави. Да, солдатик действительно был красив. Нос прямой с совсем небольшой горбинкой, губы хорошо очерченные и чуть припухлые подчеркивались волевым подбородком. Что-то было очень схожее с античными статуями, если бы не глаза. Глаза смотрели холодно и были как-то малоподвижны. Будто одна большая и неподвижная мысль, невыраженная в словах, а потому непонятная и тяжелая, давила этот широкий лоб. Слышал и понимал он хоть что-нибудь из того, что происходило кругом? Или же однажды, ушедший в себя, застрял и не может (или не хочет) найти дорогу обратно? Здесь только одни вопросы без ответов.
Вдруг, неожиданно, без всяких приготовлений, поднялся из-за стола и достаточно твердой походкой пошел через вагон. Директор кинул взгляд на буфетчицу, та молча кивнула, мол, все в порядке, в расчете. Николай Николаевича же этот неожиданный уход слегка обидел: "Вот те раз. Ни спасибо тебе, ни до свидания. Кто ж так делает. Непорядок". Через минуту тоже грузно поднялся и, цепляясь за края столиков по пути, потопал за ним. Светлана взглянула на него, соображая, но он пробормотал ей: "усе в норме… я сщас…", почти догнал сержанта уже в тамбуре второго от ресторана вагона.
***
Пройдя через следующий вагон, сержант вышел в тамбур с открытыми на обе стороны дверями, что, в общем-то, не разрешалось во время движения, но в такую жару, "если уж совсем невтерпеж, то можно". Сел на грязную площадку, свесив ноги наружу и закурил. В таком виде его и застал Николай Николаевич
- Ну, ты, парень, даешь. Вот так взял и удрал. Нехорошо. Я тебе еще не все рассказал, у меня, можно сказать, творческое настроение, и еще… еще совсем не поздно, и не все выпито. Нехорошо получается. Я к тебе со всем своим расположением. Я не о благодарности, плюю я на твою благодарность. Вопрос чести… и, может на брудершафт еще? Пошли? Да ты слышишь меня или совсем "уплыл", "башня отъехала"?
И он, чуть наклонившись, положил, даже не похлопал, а только положил на плечо сержанту руку.
Дальше все произошло мгновенно. В его запястье впились железные клещи и сильно дернули вперед.
Последнее что успел увидеть Николай Николаевич в почти полной темноте – набегающий навстречу столб.
Дико. Дико. Неправдоподобие. Невозможность.
Вот, только что стоял рядом человек. Скорее всего, даже неплохой человек, проживший еще сравнительно немного, имеющий… имевший планы на будущее. И вот его нет.
Дико. Для чего? Зачем?
А сержант как сидел, так и застыл в той же позе, будто муху смахнул надоедливую. И так, может час целый. Кто-то проходил за спиной, кто-то курил, бросая окурки-светлячки через его голову в темноту ночи.
***
В тамбур вышла пожилая проводница и начала закрывать двери.
-Сынок, ты бы поднялся. Через полчаса станция, закрыть двери надо, а то влетит мне по первое число. Непорядок.
Солдат вздрогнул, и через несколько секунд поднялся. Поднялся и отошел к другой, уже закрытой двери, у которой, правда, стекла не было – выбили в дороге.
В наступившей ночи далеко впереди смутно замерцали огоньки приближающегося городка и поплыли вправо, скрываясь за темной гусеницей состава. Громыхнул мост через небольшую речушку и медленно стал наплывать вокзал. Собственно, самого здания вокзала и не было видно из-за стоящего на путях другого пассажирского состава. И платформа низкая. Чтобы попасть к вокзалу, нужно пройти через открытый на обе стороны вагон соседнего поезда. По радио визгливый женский голос что-то верещал, но понять это "объявление" было совсем невозможно, каждое слово эхом вторилось, налезало на следующее, смешивалось со свистками маневрового тепловоза и клацаньем вагонных сцепок.
Проводница брякнула металлом площадки, ветошкой вытерла пыльный поручень.
Сержант соскочил на гравий, при этом, опять слегка охнув и присев, тут же снова закурил. Тянуло откуда-то прохладной сыростью, пахло мазутом, гарью и еще чем-то совсем уж вокзальным, букету запахов, которому название, быть может, еще и не придумали.
-Сынок, далеко не отходи, стоять всего минут пять будем.
В тамбуре стоящего рядом состава, проводница жестяным совком шурует печурку титана. Потом выпрямилась, потянулась и выглянула из вагона. Увидела солдата и нарочито широко зевнула, вкусно зевнула - всем телом. Лет недалеко за двадцать. Короткая форменная темно-синяя юбка и голубая рубашка тесно обхватывали крепкое тело.
-Что красавчик, уставился? Бабы давно не видел? Домой едешь, мамке в подол сморкаться? Давай-давай. А то поехали с нами, мы уже отправляемся. Ох, и приголублю.
Ясно дело – хотела пошутить, так от скуки поездной. Лучше бы ничего не говорила. Только стала опускать площадку, чтобы закрыть дверь, как сержант в два шага вскочил в тамбур. А уж вагон совсем неслышно начал свое движение
-Да, ладно, пошутила я, солдатик, прыгай обратно, от своего поезда отстанешь.
Но он с силой захлопнул дверь, будто что отрезал и застыл, глядя на уплывающий назад свой поезд.
Побледнела слегка проводница, закрывая вторую дверь, сказала негромко,
-Второе купе налево, ступай, приду скоро.
В купе зашел служебное, где на полках одеяла, подушки, пакеты с постельным бельем свежим, пахнущим сыростью, и с мешком уже пользованного белья. В верхнюю полку лбом уперся, застонал, заскрежетал зубами вдруг и застыл неподвижно.
Минут, может быть, через пятнадцать вошла, свет не стала включать
-Располагайся, как сумеешь. Можешь мешки под столик засунуть. Утром будем разбираться, знакомиться. Я закрою тебя на всякий…
Только не успела выйти, поймал за плечи сзади, развернул и посмотрел в глаза. И взгляд был дик и пустынен.
Успела все же закрыть купе, да молнию на юбке расстегнуть, а то сломал бы враз. Поняла, что кричать и сопротивляться совершенно бессмысленно и устроилась как можно удобнее на столике.
И по тем же степям Казахстана, теперь уже на запад, вдогонку за солнцем теперь…

Признаюсь – огромный роман. И много в нем дорог и судеб… Кто знаком с греческой мифологией, может быть что-нибудь в нем почует. А роман называется – "Дом Романовых"
С уважением
Иван Мазилин
Cвидетельство о публикации 297982 © Иван Мазилин 12.05.10 16:27