• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Буквы 2007-2010

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
 
СОДЕРЖАНИЕ


1. КОФЕ
2. ФЕВРАЛЬ
3. РАЙСКАЯ БОЛЬ
4. не я надавил на старт
5. купи у волшебницы шар
6. Стоял ребёнок и дышал
7. ILLUSION
8. я стану играть на лютне
9. ВИВАЛЬДИ
10. ВОЗРАСТ
11. когда кончается нз
12. ДУША
13. ИГРУШКИ
14. ЛЯЛЯ
15. однажды откроются шлюзы
16. БЛОКИ
17. ЗИМА
18. я бежала к иконе
19. в гробу закрытом платяном
20. МЕНТЫ
21. НЕБЫ
22. Идёшь, особенно зимой
23. 6/8
24. Бутылка из-под вечера пуста
25. ЗДРАВСТВУЙ, ПА
26. Нескончаемый снег
27. В ЦЕНТРЕ ОХВАТА
28. ПРОСТИ МЕНЯ
29. ВОДА
30. Разбуди меня в ноябре
31. ДЕНЬ
32. ТИК-ТАК
33. сегодня штиль невозмутимый
34. Хочу простых вещей
35. когда она откинет на постель
36. ГВОЗДИКА
37. И ТЫ И НЕБО
38. НИКТО НЕ ЗНАЕТ
39. так берут города
40. ЗВЕЗДОЧЁТ
41. мир просил у меня прощения
42. НОЧЬ ПОСЛЕДНЯЯ
43. ПОЕЗД
44. ВОСВОЯСИ
45. СЕНТЯБРЬ
46. СТРЕКОЗА
47. ДОСТОЕВСКИЙ
48. ПЯТНО
49. на ладони на юге на озере
50. Когда на Новый год пропылесосил
51. ты огласила свой разрыв
52. МОЛЧА
53. запорошило капот
54. КЛОП
55. НА ЭСКАЛАТОРЕ
56. о, розовый демон детства!
57. ИСКАТЕЛЬ
58. дециметровое окошко
59. ДЕВОЧКА
60. ТИШИНА

 

КОФЕ


полумесяц. четверг.
дуновение нечисти.
что не спишь, человек,
посреди бесконечности?


или голоса нет,
или номер в немилости?
что молчишь, абонент,
посреди безлимитности?


или мир – пополам,
или сердце ограбили?
что грустишь, магеллан,
посреди географии?


барахло. письмена.
сумасшествие компаса.
что не спишь, космонавт
растворимого космоса?

   
 

ФЕВРАЛЬ


Когда метелица потянет
воспоминания со дна,
идти, как инопланетянин,
на зов окна.


Пройти сквозь улицу и время,
не заблудиться и найти
в неразберихе завихрений
подъезд один.


Войти в условленные двери,
не чуя призраков и ног,
и надавить, благоговея,
на твой звонок.


Прожить ужасную секунду
и надавить ещё разок,
и заглянуть из ниоткуда
тебе в глазок.


Когда придёт былое в белом,
переплестись в один февраль,
как божьи искорки над пеплом –
в одну спираль.

  

РАЙСКАЯ БОЛЬ


"Я живу теперь
в городе на небе.
Стала о тебе
думать ровнее.
Думаю, терпя
чёрта с тобой,
Бога без тебя.
Райскую боль.


Небо и Нева.
Между ними –
детство.
Вижу острова
города Гдетска.
Сон уже не тот.
Город большой.
Хочешь анекдот:
всё хорошо.


Между мной и мной –
световая пропасть:
мамин приказной,
папина робость.
Правду говорят:
неповторим
человекоряд.
Выкидыш рифм.


Крутятся дела,
между ними – тело.
Мама родила
то, что хотела.
Вертится патрон,
шар голубой..."


Очередь.
Паром.
Райская боль.

 

***


не я надавил на старт.
не я надавлю на стоп.
и нет своего моста
в городе из мостов.


дорога моя кругла,
дорога моя – уклон.
и нет своего угла
в городе из углов.


и день изо дня – сквозняк.
гомеровский список дней.
и нет своего огня
в городе из огней.

 

***


купи у волшебницы шар
за две телефонных копейки.
свяжи мне магический шарф.
я тоже нуждаюсь в опеке.


я тоже могу умереть,
без шарфика выйдя из дома.
за четверть и даже за треть
я всё ещё не аттестован.


я буду, почти не дыша,
следить за движением пальца.
свяжи мне магический шарф.
я буду под ним улыбаться.


он будет любить и беречь
меня в равновесии зимнем.
не то что колючая вещь,
накрученная в магазине.


я тоже как будто решал,
но так и не сделал уроки.
свяжи мне магический шарф.
держи за него на дороге.


я буду лететь, озорной,
навстречу каникулам снежным,
а он – неизменно за мной,
пока не наступишь, конечно.

 

***


Стоял ребёнок и дышал
на рукавицу.


Привёл родитель малыша –
воцерковиться.


Скрипели валенки мещан,
мелькали рясы.


Никто вокруг не замечал,
что потерялся


ребёнок. Двигалась толпа –
платки, платочки,


а приобщённый утопал
в людском потоке.


Стоял и думал наперёд
о жизни вечной


один.
Ещё один зверёк
очеловечел.

   

ILLUSION


под открытым куполом три луны.
пропивая самый последний фокус,
виноватый фокусник приуныл.
виновары верят иному богу.


догорало сахарное вино.
violina morte пилила intro,
увлекая фокусника в иной
балаган иллюзий.
на дно цилиндра.

 

***


я стану играть на лютне
за первые поцелуи,
пока переходят люди
с колечной на концевую.


я стану стяжать монеты
в огромном потоке денег,
покуда рука планеты
любовью не оскудеет.


и вот, наигравшись вдоволь,
я сяду на подоконник
и стану смотреть на тополь
и мыслить, откуда корни,


пока не посентябрится
листва и пока деревья
не явят интимный принцип,
картину, мораль и время.

   

ВИВАЛЬДИ
 


всё утро шипит
игла на асфальте.
поставь на repeat
четыре вивальди
и просто следи
годами за сменой
времён, и среди
идиллии смертной
ты станешь собой,
а примут за бога.
откроется боль,
но будет суббота.
и грейся зимой,
и осенью грейся,
и каждый седьмой
возьми и воскресни.
и каждый апрель
ошкуривай призму,
а лучше оклей
вовеки и присно.
и так и смотри,
ни трезво, ни сонно,
зациклив свои
четыре сезона.

   

ВОЗРАСТ


Затянешься разок – и сразу возраст,
в котором остаются в женихах,
в котором никогда ничто не поздно,
не стыдно, не горит, вообще, никак.


Единственное дело – это мусор,
под раковиной полное ведро,
и нужно в три погибели согнуться
и вынести его, пока светло.


Прошаркаешь, пыля, по коридору
в неспальную, разинешь гардероб:
на целенького Костю Кроитора –
единственный осенний свитерок,


и только эта тень ему на вырост,
и дорог свитерок ему да мал,
а сколько драгоценного на выброс,
которого, скрипя, напонимал.

 

***


когда кончается нз,
по эту сторону экрана
тебя сканируют в конце
концов, тоннеля,
стенограммы.


   чего бы ты туда не взял –
от фонаря до оберега –
тебе заведомо нельзя
войти в сверкающую
реку с вещами –


бликами идей.
твои нетронутые вещи –
тебе на самый чёрный
день. на самый-самый
чёрный вечер.

   

ДУША


Ты призрачный запах дней,
Душок от сырого тела,
В котором, как в западне,
Я заживо пропотела.


Ты можешь не замечать,
Что в храме разулась рота,
Что в дальнем углу свеча
Страдает без кислорода.


Но мне тяжело дышать.
Я плачу по малым сёстрам.
Я худенькая душа,
   Которая не спасётся.


ИГРУШКИ


смотрю в себя и вижу тёмный
тоннель ресницами вовнутрь
и человеческий детёныш
внутри не спящий ни минуты


как алексам сергеич пушкин
что про себя зевнул и замер
не спят усталые игрушки
всю жизнь с открытыми
   глазами


ЛЯЛЯ


в самой-самой-самой стране,
сыты, разодеты, обуты,
тройками довольны втройне,
жили-были мы-лилипуты.


баю-баю-бай, малыши,
лялины живые мишени.
ляля становилась большим
в результате всех уменьшений.


выпекали ляле калач,
клали ляле руку на книжку,
умоляли лялю: не плачь,
поправляли ляле манишку,


правили для ляли слова,
вешали на грудь железяку,
делали из ляли слона,
забавляли лялю вприсядку.


люди на игрушечный стул
ставили смышлёную лялю.
ляля поклялась: подрасту –
понарошку всех расстреляю.

 

***


однажды откроются шлюзы
осталась фигня до однажды
и хлынут заветные плюсы
на поле чумное от жажды


отвалится чёрная дверка
на пузе железного змея
и плюсы направятся сверху
на птицу на рыбу на зверя


на головы наши нежданно-
негаданно свалится нечто
коварно секретно внештатно
спланировано скоротечно


и самого лучшего сорта
однажды побеги пробьются
до самого до горизонта
равнина покроется плюсом

   

БЛОКИ


ночи. улицы. фонари. аптеки.
внутри бессмысленный тусклый свет.
живу. на четверть открыты веки.
исхода, выхода, входа нет.


я умер. начал опять сначала
и всё, как велено, повторил.
ночная рябь по телеканалам.
аптеки. улицы. фонари.

   

ЗИМА


в душу бы космосу-богу
холодом этим земным,
вот бы ему под футболку
голые руки зимы!


снега за шиворот вот бы,
страха за пазуху бы,
в ухо бы водопроводным
голосом этой трубы!


мне бы счастливую старость,
каплю на глади стекла,
мне бы счастливую малость
в доме печного тепла,


мне бы под эту футболку
ныне и присно, и впредь
мёртвого космоса-бога.
вот бы его отогреть.

 

***


я бежала к иконе
поправляя платок
повторяя не помер
обгоняя потом


по разбитому снегу
я бежала моля
из-под нашего неба
уходила земля


по разбитому снегу
забывая куда
из-под нашего неба
уходили года


я бежала к иконе
босиком по москве
повторяя не помер
повторяя воскрес

 

***


в гробу закрытом платяном
душа покинутая телом
тебе противно и темно
тебя натягивает демон


его любимая игра
тебя разглядывать невинно
в закрытом зеркале добра
где самого его не видно

   

МЕНТЫ


Служение жене
Не терпит суеты.
В законной тишине
Рождаются менты.


В какой-нибудь Москве,
В молчании моём,
Появится на свет
Какой-нибудь майор.


А мы себе молчим
В какой-нибудь дыре,
А он получит чин
И дулю в кобуре.


И будет где-то там,
Куда уходит дец,
Показывать ментам,
Что ты его отец.

  

НЕБЫ


Город. Клеточки и нервы.
Мегаболь из кирпича.
Где-то загородом небы,
те, в которые кричать


тоже хочется, но только
не от злости – от любви.
Там ни брызгами, ни током,
ни квадратными людьми


не ударит человека,
засмотревшегося вверх.
Там ни города, ни века.
Там и будет Человек.

 

***


Идёшь, особенно зимой
по Чистопрудному, и тошно,
хоть выворачивай всего
себя, и думаешь о том, что
и жизнь, и помыслы срамны
насквозь. И это знает жидкий
снежок. Ему со стороны
куда видней. Твои ошибки
и старичьё, и молодёжь,
и дети чувствуют, и даже
Господь. А ты себе идёшь,
и чем прозрачнее, тем дальше,
но тем не менее нечист.
Идёшь, стараешься не плакать,
а всё язвительно мельчит
вокруг тебя и колет влагой.

   

6/8


снежное кружево
падало, делая
чёрную душу во-
истину белою.


ветер выписывал
плавные петли на
площади рисовой
медленно-медленно.


тонкими пальцами
вечного Штрауса,
долгими вальсами
млечного хаоса


вымело душу во
имя Хорошего
снежное кружево,
снежное крошево.

 

***


Владу Павловскому


Бутылка из-под вечера пуста.
Последняя, сухая сигарета.
Поэт по-человечески устал.
Устал по-человечески от лета,


От города, от голода в сердцах.
Бутылка разлетается о кафель.
Поэту надоело созерцать
Падение целующихся капель.

   

ЗДРАВСТВУЙ, ПА


папе


здравствуй, па. не надо об этом маме.
пусть оно останется между нами.
мне она рассказывала ночами,
что без магомета гора скучает.


от тебя давно не держу секретов.
я принёс газету и сигареты.
знаю, ты же бросил курить на небе,
только почему-то роняешь пепел.


посмотри немного на сына сверху.
по нему такая же плачет мерка.
он стоит и курит, глазами в насыпь.
без тебя сегодня ему тринадцать.


я стою над вами. почти отвык от
молока и сказок. пора на выход.
потому что время бежит нарочно,
потому что попросту невозможно


называть гвоздики живыми или
вспоминать о будущем на могиле.
никогда ни матери, ни отцы не
говорят прощальных речей о сыне.


за меня над вами растёт берёза.
одевает кольца, роняет слёзы.
я же с ней корнями в одной земле. за
красотой берёзы не видно леса.

 

***


Нескончаемый снег
откровенен и чист.
На такой белизне
устаёшь от бесчинств


и лежишь на снегу,
и снежит и снежит,
и тебе, говнюку,
любо-дорого жить.


И лежишь и лежишь,
а душа не поймёт,
или мёртв, или жив,
или жив, или мёртв.

   

В ЦЕНТРЕ ОХВАТА


движется море. стоит человек на льду.
миром отрезан от матери, как от пищи.
он потому человек, что, конечно, ищут
миром, конечно, веря, что не найдут.


море не глушит сигналы других планет.
в нём человечество ждёт своего сигнала.
тело столкнулось со смертью и осознало:
кроме него самого, доказательств нет.


в море один, человек максимально бел,
собран, далёк от мыса и близок Богу.
он выполняет строго свою работу.
он инженер пространства и корабел


ищущих душ. максимально от них далёк.
миром отрезан. стоит человек на льдине.
в центре охвата. в дрейфующей середине
мёртвой надежды. надежды на вертолёт.

   

ПРОСТИ МЕНЯ

маме


Открытие небес,
евангельское пенье.
Кончаются к тебе
ведущие ступени.


Усадишь ли за стол,
не выставишь со зла?
Прости меня за то,
что я пришла.


Я с болью узнаю
младенческие крики.
Уносятся на юг
разрезанные книги


с обложкой: Кроитор,
Крещёный Константин.
Прости меня за то,
что ты один.


Веди меня, родной,
на собственный поклон за
нашёптанное мной.
Оплёванное солнце


планирует за дом.
Непонятый изгой,
прости меня за то,
что ты такой.


Я вижу, на душе,
мой выношенный грешник,
ты вычистил уже
единственный подсвечник,


которому "за сто",
и в храме не поют.
Прости меня за то,
что я в раю.

   

ВОДА


вода, вода, вода, вода.
за коромыслом – коромысло.
из ниоткуда – в никуда,
без окончания и смысла.


и кровь, и слёзы, и года,
и вдохновенье, и порывы –
вода, вода, вода, вода.
и сердце – вымершая рыба.

 

***


Разбуди меня в ноябре
к тридцати бескровным годам.
Пусть фонит по ящику бред.
Я включусь обратно, когда


откошу от внутренних войн,
закалюсь во всех киселях
и экстерном стану собой,
и заочно кончу себя.


Не спроси, родная, зачем
затянул железную дверь.
О неё ударится челн
через тридцать календарей.


Я открою пришлому сам.
Ты закроешь тихо за мной.
Разбуди меня с утреца
в ноябре бескровной ценой.

   

ДЕНЬ


ц ц ц, кажется, дождик
вновь собирается к нам.
надо просунуть ладошки
в чёрную жабру окна.


время вставать и учиться
40 тяжёлых недель.
август. последние числа.
день.

   

ТИК-ТАК


На лице у меня – тик.
В голове у меня – так.
Извини за такой стих:
Улетел на юга птах.


На крыльце у меня – снег.
При ключе у меня – знак.
Соловей – не в моём сне.
Соловьи – не в моих снах.


Не могу написать в стол.
Не могу прочитать вслух.
На пути у меня – столб.
В голове у меня – звук.


Это даже не стих – так.
Кукушонок – и тот сдох.
Извини за пустой такт,
Иоганн Себастьян Бог.

 

***

сегодня штиль невозмутимый,
предвестник яростной измены.
царит молчание ундины,
и я, чужой и незаметный,


ложусь на выставленный локоть,
на локоть девочки пикассо.
на то и время, чтобы клокать
и спотыкаться.

 

***


Рине


Хочу простых вещей,
простых до дебилизма.
Хочу ещё ещей
хотеть тебя, но близко
настолько ты, что мы
и так уже в постели.
Удовлетворены,
и взгляды опустели.


Хочу ещё хоть день
и ночь, и даже страшно
так малого хотеть.
Обычного барашка
мне просто нарисуй,
не ври, что не умеешь.
Хочу яичницу
и чай похолоднее –


его не долго лить,
её не долго жарить.
Хочу себя продлить.
Хочу с тобой на шаре
увидеть городок,
такую, вроде, малость,
не думая о том,
как долго нам осталось.


И, лёжа на краю,
всегда надеюсь очень,
что выздоровею,
ты этого так хочешь.
Боюсь идти к врачу,
а вдруг уложат к лету.
И я тебя хочу,
как смертник сигарету.

 

***


когда она откинет на постель
мешок твоих резиновых костей,
распахивая хищное пальто,
не очень-то и думаешь про то,
что есть теоретически жена,
что зона декольте обожжена,
что сам ты, потерявший на войне
хребет, непривлекателен вдвойне;
но, чувствуя беспомощное "сам",
она вернёт свободу волосам,
качнётся и под музыку псалма
возьмёт тебя красиво и сама.

   

ГВОЗДИКА


Рине


прикусила мою гвоздику
аргентинская танцовщица.
кто-нибудь, заводи пластинку!
столько лет и не научиться
оборотам живого танго!
неестественно, стыдно, дико,
но латиноамериканка
прикусила мою гвоздику.


я менял имена и судьбы –
виноградарь, ловец, повстанец –
но гвоздика попала в зубы,
знаменуя двуглавый танец,
и в улыбке аккордеона
просквозила шальная птица,
как невольная идиома
в недовольной губе метиса.


танцовщица любила стольких,
что не выстроить на причале,
но сегодня со мной у стойки
оказался цветок печали –
тот, который хотел остаться
в сердцевине одной пластинки,
в заплетённой фигуре танца
на коричневом фотоснимке.

  

И ТЫ И НЕБО


сними куриное жильишко
в 4 слепеньких угла
пускай изба себе не слишком
зато есенинский уклад


пускай изба себе не очень
избушка прямо не ахти
зато никто не обесточит
зато никто не тарахтит


а невеличек и норушек
ну 2 залётные ну 3
зато гармония снаружи
зато гармония внутри


зато не тянет паутина
зато не плавает окно
и ты и небо воедино
и ты и небо заодно

   

НИКТО НЕ ЗНАЕТ


когда у мальчика А из вены
возьмут пробирочку на анализ,
в ней обнаружатся те измены,
в которых мальчику не призналась


плохая девочка Б, пока же,
бояться нечего, и по виду
хорошей девочки Б не скажешь:
"передаётся по алфавиту".


а мир загадочен и огромен,
не то что книжечка записная
в кармане мальчика Я, но кроме
тебя об этом никто не знает.

 

***


так берут города
на глазах у небес
так увозят невест
из-под самого да


так из чёрной дыры
ничьего ничего
возникает живое
плодятся миры


так поэзия мышц
оплетает скелет
так на векторе лет
выпрямляется мышь


вылупляется шар
полевой человек
беспорядочный бег
переходит на шаг


формируется строй
корабли поезда
языки поедаются
чёрной дырой


и горят города
на глазах у ночей
а иначе зачем
а иначе когда

   

ЗВЕЗДОЧЁТ


Молчал растянутый на дыбе звездочёт,
Что на рассвете обещал закат тирану,
Он предсказал: сверкнёт зрачок Альдебарана,
И королевской кровью небо протечёт.


Под монотонный перебор слетавших жил
Он понимал, но отрекаться было поздно:
Топор на голову ему опустят звёзды,
А не кивок того, которому служил.


Вздымались горы обезглавленных телес –
Всегда и всюду палачу была работа,
Но каждый раз, когда казнили звездочёта,
Рогами вскидывал правителя Телец.

 

***


мир просил у меня прощения.
клёны сыпались, тени тикали.
было горько до отвращения.
было чувство, сырое, дикое,


и желание, некрасивое,
не простить, а сказать:
оставь меня.
только очень оно плакcивое –
оголённое мироздание.


голосок,
иступлённый, певческий,
заострялся от напряжения.
было так не по-человечески
тяжело принимать решение.


мир просил у меня спасения,
и дрожала щека заросшая,
и блестели глаза осенние,
и газеты летели в прошлое.

   

НОЧЬ ПОСЛЕДНЯЯ


Ночь последняя, гробовая,
накрыла Невский.
Одиночества не бывает –
бывает не с кем
попрощаться, расцеловаться,
войти на фото
и оставить ещё на ХХ
веков кого-то.
Время пахнет зелёной краской
и чем-то скользким
точно так же на Ленинградском,
как на Московском,
перепутье. Щека, помада,
цветы на китель.
Провожающие, команда
была "Покиньте!"
Одиночества не бывает –
бывает мало
человечества. Голубая
планета, мама
дорогая, ещё немного
и разозлится,
и во имя всего земного
размажет лица.
Голова моего состава
и вся система
покачнутся. Махну устало
и тронусь телом,
незамеченный тем, кому я
махал, кого я
не заметил. На боковую.
На боковое.

   

ПОЕЗД


тебе мерещится, что поезд
ползёт спокойно, как удав.
ты впереди него на пояс
летишь, неведомо куда.


твоя попутчица тревога
трещит без умолку, и три
лица распавшегося Бога
не уживаются внутри.


пускает судорожно кольца
твоя попутчица вода.
её немое беспокойство
передается проводам.


тебя засасывает в космос.
грешно держаться за рычаг,
поскольку, рано или поздно,
твой поезд вырвется, рыча,


из этой путаницы леса,
и устаканится вода,
и успокоится железо,
и оборвутся провода.

   

ВОСВОЯСИ


Солидарная тяжесть брелока,
неуместная радость ключей.
Я доставил кого-то в берлогу,
непонятно, за что и зачем.


Я доставил его саквояжик,
отражение, кашель и тень.
И дорожную душу. Моя же –
никого не ждала из гостей.


Я провёл человека обутым,
узнавая родной запашок,
а моя посмотрела, как будто
человек на помине вошёл.


Только лысый от осени ясень
поклонился ему из-за штор.
Я доставил себя восвояси,
непонятно, зачем и за что.

   

СЕНТЯБРЬ


Владу Павловскому


I


Всякому заблудшему очень
Часто вспоминается дом.
Снова беспризорница-осень,
Капая своим чередом,
Болью выступает на лицах,
Будучи сама без лица,
Вовремя сумев заселиться,
В тёмные пустые сердца.


Каждое бесхозное – гложут
Страхи. Людоедка-луна
Вправила голодную рожу
В рёберную клетку окна.
Крутятся небесные спицы,
Щёлкает стальной метроном.
Хочется мертвецки напиться
Крепким и живительным сном.


II


Если обветшало снаружи,
Значит, износилось внутри.
Ржавым перископом из лужи
Выгляни тайком. Посмотри,
Только ли тебя поломала
Строгая механика лет:
В городе, ни много, ни мало,
Надцать миллионов калек.


В прошлом – непроглядная темень,
Сколько с ректоскопом ни лезь.
Либо панацея – не время,
Либо пустота – не болезнь.
Осень ощетинилась крысой.
Шарит по сусекам. В груди –
Только ядовитый огрызок.
Вечная зима впереди.


III


Снова рокировка за шторой –
Ливни, холода, листопад:
Серия ходов, за которой
Следует заказанный пат.
Руку ни связать, ни отрезать –
Водит заводная рука
Петли. Неуёмные бесы
Пялятся в тетрадь с потолка.


Этим бы под кожу да иглы,
Чтобы пробирало до слёз!
Кончились щенячие игры.
Старый отметеленный пёс
Тычет в ледяное колено,
Тихо намекая – пора.
Где-то на отшибе Вселенной
Есть и для него конура.

   

СТРЕКОЗА


сентябрь. угораздило в такую
хорошую погоду приказать.
сверяют. констатируют. пакуют.
а мимо пролетает стрекоза.


и помощь не окажется скорее,
и молодость закончится, когда
не станет горожанина старее.
и время принимается как дар,


и сердце водружается на место.
средь белого сентябрьского дня
четыре человека из подъезда
выносят человека. не меня.

   

ДОСТОЕВСКИЙ


Сижу на жопе в остроге города,
И в ней давно не играет детство,
Уже пернатые метят бороду,
И никуда от себя не деться.


Ко мне такие подходят девушки!
А я смотрю идиотом в точку.
– Вставай, пойдём погуляем, дедушка!
– Да, нагулялся. Спасибо, дочка.


– Сидишь?
– Сижу себе.
– Как седалище?
И я, беззубый, смеюсь по-детски.
И ни сюда уже, ни туда ещё.
– Бывай! Отсиживай. Достоевский.

   

ПЯТНО


Олесе


Ветер уже фальшивит на полутон,
В городе на глазах вымирают птицы –
Это симптомы осени, а потом...
Грянет потоп –
И только бы мне не спиться.


Каждый убогий вечер одно кино:
Дождь перематывает свою бобину,
Буду смотреть по кругу, пока вином
Не загорчит заснеженная рябина.


Время со всеми тварями – на Ковчег,
Время пересчитать одного цыплёнка –
Может, конец наступит чуть раньше, чем
Кончится допотопная киноплёнка.


Город задраит люк и уйдёт на дно.
В иллюминатор выгляну напоследок –
Перед глазами ярким тугим пятном
Больно и постепенно растает лето.

 

***


на ладони на юге на озере
навсегда одинокая родинка
это день это наша эротика
это лучшая точка на осени


это лучшая точка на осени
отголосок любовного запаха
навсегда одинокая запонка
на ладони на юге на озере

 

***


Когда на Новый год пропылесосил
и вывесил бельё на Первомай,
и вынес барахло рогами в осень,
из пачки сигарету вынимай.


Сказать начистоту, зима жестока.
Не стой перед окном, садись на стул.
Зима, бесчеловечная настолько,
что лучше помолчать начистоту.

 

***


ты огласила свой разрыв
со мной при вскрытии граната.
так смачно жахнула граната,
настолько мощным был разрыв,


что каждый раз дрожит стекло
при встрече кожицы и стали,
а пальцы дёргаными стали.
как много времени стекло


в пустую раковину. день
как день, как день,
как новый месяц.
в ночи ворочается месяц,
как нож, куда его ни день.

   

МОЛЧА

как убойные коровы,
все поэты плачут молча,
угадав на пике мая
свой ноябрьский финал.


по природе несуровы,
не щетинятся по-волчьи,
обреченно принимая
заколоченный пенал.


наблюдая за полётом,
удивляются, иначе
говоря, не понимают,
для кого же небо, ведь,


вон, летают кашалоты,
а они стоят и плачут,
обескрыленные в мае,
и не могут улететь.

 

***


запорошило капот
перегоревшей листвой.
маленький аэропорт
имени осени.
твой
маленький аэродром.
точка в последнем пике.
поле на стыке ветров
для самолётов,
никем
не управляемых.
срез
времени.
чей-то плацдарм.
кто-то успеет на рейс.
кто-то ещё опоздал.

   

КЛОП


лютая прёт на зиле,
кегля протеза в пол!
встретить её на силе
воли клопа в упор –
лихо! но это финиш-
ная прямая, клоп.
кем ты себя увидишь
после удара в лоб?
если тупой и смелый,
бестолку говорить.
соотнеси размеры:
лютая – фаворит.
это нормально – слюни,
сопли, другая слизь.
   Бога верни рулю. Не
время рулить. молись.

   

НА ЭСКАЛАТОРЕ


1


поправ георгия со змеем,
в эпоху молота в серпе
аборигены подземелья
воздвигли город на себе.


там по стремительным потёмкам
летит смирительный вагон –
в него протиснешься ребёнком
и вытеснишься стариком.


хотите нет, хотите верьте,
там русь незримая в дверях,
круглогодично дует ветер,
и круглосуточно горят


неколебимыми свечами
лихие чаши на цепях,
но люди их не замечают,
как будто спят.


2


без денег, племени и нэйма
спускаюсь в царствие ветров.
моё мышление тоннельно.
моё мышление – метро.


я стану мифом и легендой
без года, месяца и дня.
не дай господь аборигенам
ассимилировать меня.


они обучены в цейтноте
раздобывать себе еду,
и сквозь народ-победоносец
я переходами иду,


не подавая взгляда нищим,
переходя из года в год,
и выход есть: кто не наищет,
обрящет вход.


3


когда совсем увязну в беге,
остановлюсь и достою
на эскалаторной ступеньке
судьбу за номером свою,


и ветер вырвется из кассы.
в одну из тысячи гробниц
я буду медленно спускаться,
не глядя вниз.

 

***


о, розовый демон детства!
мне хочется чупа-чупса,
мне хочется эмэндэмса.
сегодня такое чувство –


такое, как взрыв поп-корна,
как выстрел из кока-колы,
а люди бредут покорно
домой, на работу, в школу.


а мне бы взмахнуть ушами
как плюшевый микки маус,
а в небо воздушный шарик
спускается, поднимаясь.

   

ИСКАТЕЛЬ

 

Я молчал о невидимом так,
как молчать не могли фонари.
И однажды немая звезда
научила меня говорить.


Я бродил по земным валунам,
подбирая цветные слова.
И однажды слепая луна
научила меня рисовать.


Я любил бело-чёрную ночь,
но бежал от неё в cinema.
И однажды глухое кино
научило меня понимать.


Я пытался летать и летал
на летальном весле по мирам.
И однажды живая вода
научила меня умирать.

 

***


дециметровое окошко
переключая наугад,
поймаю женщину и кошку,
и человека-паука,


ещё мужчину-росомаху,
ещё летучего мыша,
по-русски пьющего собаку
и, сытый, выйду подышать


на крыши города, на вегу,
на мир балконного кота,
но человека-человека
я не поймаю никогда.

  

ДЕВОЧКА


ябрьским утром девочка в ярко-белых
вязаных крыльях выглянет за порог,
припоминая, всё ли она успела
давеча взять и сделать наоборот,


не по порядку: злилась, не стала злее,
чаще всего не жаловалась на власть,
не умерла, состарилась, не взрослея,
даже однажды чудом не родилась.


не обращалась к ангелам, иже с ними,
верила в рок, любила тяжёлый рок.
девочка в ярко-белом плетёном нимбе
ябрьским утром выглянет за порог,


припоминая, всё ли, шагнёт на гравий,
зная о том, что времени впереди
много и нет, не торопясь, расправит
крылья, посмотрит в небо и полетит.

   

ТИШИНА


ну вот и мы с тобой переезжаем.
присядем, а?
так стыдно перед старыми вещами.
смотри: зима!


и, кстати, посмотри на антресолях:
в одну из шуб
завёрнута фарфоровая совесть
и прочий шум.


Cвидетельство о публикации 295002 © Константин Кроитор 21.04.10 23:58