• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Встречаем "конец света" в нетрезвом виде...(и кавычки тут не случайны)

Delirium Tremens 2012 (окончание)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ТРЕТЬИ СУТКИ


Богомол. Сова. Медведь. Страус. Ласка. И я. Мы сидим в центральной зале – в той самой, которую окружают остальные комнаты. Из колонок музыкального центра (страшно даже подумать, сколько он стоит) по квартире тихонечко разносится вступление из пинкфлойдовской «Стены».
Ласка поеживается и говорит:
- Может, мы…того? В смысле – перепили все?
Я отхлебываю из большой красивой бутылки. Читаю этикетку. Буквы расплываются перед глазами. Судя по буквам, я только что пригубил «Анизет де Бордо».
Мы продолжаем пить. По крайней мере, все, кроме Совы с Богомолом.
Хорошо, хоть Ласка о закуске позаботилась. Я тянусь к стоящей на низком стеклянном столике тарелке и беру пригоршню какой-то строганины вперемешку с луком и фасолью.
Страус бормочет. Обращается он словно бы не к нам, а к самому себе.
- Нет. До белой горячки нам всем далеко.
Он бормочет:
- Насчет алкогольного делирия существует масса заблуждений. По-моему, даже насчет шизофреников столько нет.
Страус бормочет:
- Понимаешь, чтобы испытать Delirium tremens, необходимо соблюсти три условия. Если их не будет, никакой «белочки» ты не словишь.
Голова Богомола лежит на коленях у Совы. Он медленно моргает, чем-то напоминая больное животное. Глаза подернуты мутной пленкой. Сова поглаживает его – скорее механически, нежели оттого, что испытывает какие-то чувства. Так поглаживают подвернувшуюся под руку собачонку: рука двигается по шерсти, а сам ты при этом продолжаешь общаться с хозяином. На собачку даже не глядишь.
Страус начинает говорить что-то бессвязное. Слова сливаются в сплошной поток. В месиво. Он, видимо, понимает это. Замолкает. Наверное, делает какое-то внутреннее усилие. Потому что спустя несколько секунд вылетающие из его рта звуки вновь становятся осмысленными.
- Delirium tremens может быть, во-первых, только у хронического алкоголика. Мы тут, конечно, все – люди пьющие. Но до алкоголиков нам еще далеко.
Я смотрю на Синюю спальню. Дверь в нее приоткрыта, и видны ноги Бобра. Носки на нем того же цвета, что и кровь. Только кровь не видно. Чтобы ее увидеть, нужно подняться и пройти в комнату.
Медведь обнимает Ласку. Он говорит:
- Кто сказал? Я вот, например, читал какую-то статью. В ней перечислялись симптомы алкоголизма. Десять или одиннадцать – не помню. И если у того, кто читает, имеются хотя бы три симптома из перечисленных, то это уже способ обеспокоиться. Я насчитал пять. Думаю, я не один здесь такой.
Медведь смотрит на меня налитыми кровью глазами. Чего он ждет? Чтобы я кивнул в ответ? Чтобы подтвердил, что тоже потенциальный алкоголик? Не дождется.
Страус словно не слышит его. Он кашляет. Изо рта вылетает что-то маленькое, похожее на комочек соплей.
Страус хрипит:
- Во-вторых, «белка» бывает только после запоя.
Я хочу спросить: твою мать, а у нас здесь что, если не трехсуточный запой? И мы продолжаем пить – правда, уже не потому, что соревнуемся. Игра закончилась. Теперь мы пьем от безвыходности. Никто не хочет пребывать в трезвом состоянии после того, что случилось. И дело даже не в смерти Бобра. Точнее, не в убийстве Бобра. Дело в том, что последовало за этим.
Страус булькает:
- И, в-третьих, на момент «белки» нужно быть трезвым.
«Анизет де Бордо», пройдясь по моей пищеварительной системе, смешалось с водкой. С водкой, которую я употреблял почти трое суток. По пятьдесят грамм в час. Эффект от такого коктейля почему-то получается успокаивающий.
Страус говорит (его голос доносится словно издалека):
- После запоя спать человек не может, есть он не может, пить он не может. Хреново ему необычайно. И обычно на второй-третий день такой жизни мозги вылетают. Начинается все постепенно. Вначале появляется тревожность, беспричинный страх, человек сам объяснить его природу не может, боится и все, включает весь свет в доме, телевизор, радио и так далее. Затем, в вечернее и ночное время, чаще при засыпании появляются какие-то элементарные галлюцинации. Тени по углам шевелятся, рисунок на обоях движется, нитки, паутина в воздухе, простейшие звуки - шорохи, всхлипы, скрип половиц, будто кто-то ходит по комнате.
Я сворачиваюсь на полу калачиком. Чья-то рука ложится на плечо. Ласка. Медведь смотрит на меня. Так, наверное, скинхеды смотрят на кавказцев. Я закрываю глаза.
- Первое время днем это все дело отступает и пропадает, это называется «люцидное окно». То есть временное просветление. В моменты таких просветлений человек еще может сам добежать до больницы. При развернутом делирии, галлюцинации эти уже преследуют человека постоянно. Видения яркие, красивые, эффектные, сценоподобные. Неотличимые от реальности, притом что краем сознания больной даже может понимать, что не может быть такого, но ведь вот оно! Вот! В общем, было бы все здорово, вот только они (галлюцинации эти) почти всегда имеют пугающий характер.
Мир погружается в неуютную тьму. Я хочу спросить у Страуса – откуда он все это знает – но ощущаю легкое покалывание по всему телу. Особенно в мошонке. Такое бывает, когда падаешь с большой высоты. Папашка называл это: «Яйца жим-жим».
Откуда-то сверху доносится голос Ласки:
- Зачем ты все это нам рассказываешь?
Что-то похожее на голос Страуса отвечает ей:
- То, что мы сейчас испытываем, очень похоже на Delirium tremens.
Голос Страуса проталкивается сквозь темную вуаль:
- Просто у нас другая отправная точка.
Страус говорит:
- У нас все не из-за водки.
Голоса Страуса и Ласки сливаются в некое подобие фона. К ним присоединяется бормотание Медведя. Я не различаю слов. Я чувствую руку Ласки. Чувствую, как ее пальцы пробегаются по шее.
Вижу лицо Бобра. Подбородок вымазан в крови. Один глаз открыт и смотрит на меня. На второй налипла запекшаяся бурая корка.
Я думаю о весне. О запахе свежей земли и журчании ручейков.
Обнаружив труп Бобра и Ласку, мы сразу поверили, что Ласка тут ни при чем. Сова завизжала прямо не по-совиному и кинулась к выходу. Было слышно, как в Серой спальне блюет Богомол.
Было слышно, как Сова кряхтит, дергая за ручку двери.
Сквозь полудрему – теперь-то можно спать и ничего не опасаться (ну, не считая того, что во сне тебя могут прирезать) – я слышу голос Страуса.
- Разве вы не помните, какое было число, когда мы начали играть?
Медведь кашляет.
Страус хрипит:
- Какое число какого года?
После Совы каждый из нас пробовал открыть дверь. Все, кроме Страуса. Безрезультатно.
Страус говорит:
- Когда мы начали играть, было 21 декабря.
Страус повторяет. По буквам:
- Двад-цать пер-вое декабря две тысячи двенадцатого, долбоебы!
На смену «флойдам» приходят «Линкин Парк». Честер Донингтон с высокого юношеского голоска срывается на первобытный рев.
- В соответствии с астрономическим календарём Майя 22 декабря 2012 года (в день зимнего солнцестояния) линия, соединяющая центр ядра Галактики «Млечный Путь» и центр Солнца, и линия, соединяющая центр Галактики и центр Земли, совмещаются каждые 26000 лет. При этом прогнозируются разрушительные последствия для Земли. В форме Апокалипсиса.
Голос Страуса обретает силу. Теперь он говорит, как хороший оратор. Он говорит:
- Я долго изучал этот вопрос. Эту проблему. Ну, все, что связано с Апокалипсисом. И пришел к одному выводу.
Я открываю глаза. Ласка продолжает гладить меня. Медведь смотрит на свои руки. Видно, ладони мелко-мелко вибрируют, только, думаю, не от страха. Думаю, у него тремор. Сова тянется за бутылкой раки.
- Апокалипсис можно пережить только одним способом. Находясь в состоянии алкогольного опьянения.
Ласка издает истеричный смешок. Несмотря на все, что произошло, я еле удерживаюсь, чтобы тоже не прыснуть со смеху. Может – это защита такая. А вот Сова не пытается сдержать себя. Она принимается хохотать. Ее хохот похож на уханье самой настоящей совы, и я в очередной раз думаю – какие же меткие прозвища дала нам Ласка.
Сова ухает, а Страус говорит:
- Трезвым может быть только жрец. То есть я.
Уханье Совы становится все выше. Переходит на фальцет. А Страус говорит. Очень серьезно.
- Для того, чтобы переродиться как следует, чтобы в новом состоянии чувствовать себя как можно комфортнее, нужно прихватить с собой несколько чужих жизней.
Я снова закрываю глаза. И в этот момент смех Совы прекращается. А потом кто-то принимается кричать. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять – это опять Ласка. Она орет и орет. Я чувствую какую-то возню.
Не хочется открывать глаза. Я устал. Очень устал.
Чувствую, как Ласка спихивает мою голову с коленей. Как на руку падает что-то тяжелое.
Я лежу и думаю – хрен с вами, Апокалипсис, так Апокалипсис.
Я чувствую, как что-то щекочет нос. Ощущаю запах шампуня Совы. Полынь и, кажется, роза. Отвратительное сочетание…
Что-то падает.
Честер Донингтон поет:
- …but nobodys listening…
Последнее, о чем думаю, перед тем, как вырубится: ну почему, Честер? Я тебя слышу. Ты - крутой чувак, Честер…


…Этот парень. Енот. Он даже не открывает глаза. Он лежит на ковре, с Совой на коленях. Он лежит, а кровь из Совиного горла растекается по рукаву его рубашки.
Он лежит, а Медведь и Ласка разбегаются в стороны.
Медведь несется в сторону Красной спальни. Ласка ковыляет на кухню. По ее бедру, по внутренней стороне, струится кровь. Можно было бы решить, что у нее месячные. Но я-то знаю, что это не так. Потому что эта кровь – из-за меня.
У меня в руке нож для рыбы. Длинное лезвие с зазубринами. Пятнадцать сантиметров стерильной стали. Я нашел его у Ласки на кухне. То есть там, куда она сейчас направляется.
У моих ног лежит Богомол. Его голова мелко-мелко трясется. Так иногда трясутся головы стариков. Бедняга. Не успел проблеваться как следует, а тут – новая напасть.
Этот парень. Енот. Он мне нравится. Он будет тем, с кем я встречу Новый день. Новый век. Енот очнется нескоро. Удивительно, как он вообще продержался так долго – учитывая, сколько снотворного я подмешал ему.
Пусть лежит. Я стискиваю нож и иду в кухню…


ЧЕТВЕРТЫЕ СУТКИ


Я смотрю на Страуса. Слежу за его уверенными движениями. И только теперь понимаю, что он действительно трезв как стеклышко. Как огурчик. Что он – ни в одном глазу.
В этот момент раздается звонок.
Страус поворачивается ко мне. У него за спиной занавесь держится на паре крючков. За окном темнота, почти такая же чернильная и плотная, как этот кусок материи.
Страус смотрит в коридор. На меня. В полутьме не видно, какое у него выражение лица. Видно только, как блестят белки глаз. Он говорит:
- Ну вот.
Звонок звенит еще раз.
Страус говорит (мне кажется – или я слышу в его голосе скуку?):
- Надеюсь, тебе будет, что вспомнить…
О да, хочу я ответить.
О да. Можешь быть уверен.
Я знал о том, что на четвертые сутки должны позвонить в дверь. В случае, если, конечно, «Зоопарк» растянется на четверо суток. Об этом мне рассказала Ласка. По секрету.
Ласка сказала:
- Кто знает, может, те, кто протянут так долго, будут пребывать в таком состоянии, что не смогут самостоятельно открыть дверь. Может, кому-то нужно будет вызвать врача, а остальные будут физически не в силах набрать номер. При затяжной пьянке всякое может приключиться.
Ласка сказала все это задолго до того, как я обнаружил ее с Медведем в Красной спальне. Лежащими в обнимку на кровати. Как будто спящими.
Очнувшись, я прошлепал наугад в Красную спальню. Голова гудела. Даже нет, не так. Не гудела. Звук был такой, словно ты сидишь близко к включенным колонкам, и в этот момент тебе звонят на мобильный. Колонки начинают хрипеть. Отвратительный звук.
Страус говорит:
- Алкогольный галлюциноз представляет собой психоз с преобладанием слуховых и вербальных галлюцинаций, галлюцинаторного бреда и аффективных расстройств, преимущественно в форме тревоги.
Пока шел, я какое-то время всерьез полагал, что все, что произошло под конец – бред. С перепоя. Что это убийство кошки и смерть Бобра – что всего этого не было. Я понял, что это не так, лишь когда увидел Медведя с Лаской лежащими в обнимку. Кровь на красном покрывале смотрелась не как кровь, а так, словно кто-то из них обмочился. Или они оба. Но я сразу смекнул, что к чему.
А потом к моей глотке пристроилось лезвие. И Страус вытолкал меня в Синюю спальню.
Страус стоит, обмотавшись куском черной ткани, похожий на Черного плаща из старого мультика. У него за спиной – прямоугольник окна. За окном ночь. Темная как бархат. Без звезд. Я думаю, что Страус мог бы не срывать ткань - все равно ничего не изменилось.
Страус говорит:
- Галлюцинозы занимают среди алкогольных психозов второе место после делирия.
Он говорит:
- Видишь ночь?
Замолкает, видимо, ждет ответа. Я молчу. Тогда он говорит:
- Эта ночь – она теперь навсегда.
Звонок раздается еще раз.
Ласка предупреждала, что тот, кто придет проведать нас, позвонит три раза. А потом откроет дверь. У того, кто придет нас проведать, будут свои ключи.
Страус смотрит на меня. Очень пристально. Он говорит:
- Я выбрал тебя.
Он говорит:
- Ты должен это ценить.
Я слышу, как далеко-далеко, в коридоре, в сотнях метров отсюда, открывается дверь.
Страус, кажется, не слышит этого. Он говорит:
- Ты будешь тем, кто прошествует в Новый век.
Потом закидывает голову и быстрым движением перерезает себе горло от уха до уха.
Стекло вздрагивает от порыва ветра. Страус сгибается пополам, и я не могу видеть, как он заканчивает то, что начал.
Потом Страус падает к моим ногам, а я встаю, перешагиваю через него – так же, как он до этого перешагивал через поваленный торшер. Я направляюсь в зал, чтобы встретить того, кто поприветствует меня на заре новой эры. Того, кому суждено стать моим спутником в нарождающемся мире.
3 апреля 2010г.
Cвидетельство о публикации 291964 © Седов N 04.04.10 18:51

Комментарии к произведению 2 (2)

Отличная концовка.

Но больше всего мне понравились стринги, подобранные Лаской под цвет сапог.Это сильно.

А глотки режут, это их дело. Лучше бы с бабами валялись.С бабой.

Ну да, только тогда триллера бы не вышло))

Впечатления самые лучшие.

Спасибо.

С уважением,

Виталий

Спасибо вам, Виталий!