• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Кошка воет на Луну (Часть III, главы 18 - 21)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Часть III


18.


Если попытаться вкратце охарактеризовать период жизни Аркаши с восьмого по одиннадцатый класс, то можно сказать, что это был период самоидентификации. Точнее, попыток самоидентификации. Потому что попытки эти, как и многое (да какое там многое – почти все) из того, что он делал в жизни, ни к чему в конечном итоге не привели.
Вот он – ссутулившийся над книжкой, не слышащий оглушительно барабанящего по оконному стеклу дождя, с головой ушедший в мир фэнтези. В этом мире женщины красивы и доступны, а мужчины сильны и отважны. По дорогам бродят странствующие маги, в черных лесах таятся безымянные чудовища. И где-то там, среди бескрайних степей и полуразрушенных городов, есть место и для него – не страдающего от подростковой болезни с латинским названием, не наславшего астму на Киллера. Не убившего Оксану и ее дочку.
Вот он – окунувшийся в реальность Стивена Кинга, реальность маленьких городков штата Мэн, темных улочек, детских страхов и жутких семейных тайн. Пытающийся с головой закутаться в атмосферу кинговских романов, втиснуться в нее, словно в матку, готовую благополучно принять его обратно.
Вот он в девятом классе, впервые услышавший «Нирвану». Сразу за ней следует полный боекомплект из классиков русского рока. Следующей его страстью становится хэви – металл. Сочетанием драйва и мелодики он надолго покорит сердце Аркаши, заполняя сосущую пустоту внутри, насыщая эмоциями ту часть души, которая, казалось, уже полностью разрушена страхом и чувством вины.
Вот он – десятиклассник – сидит перед преподавателем с гитарой в руках, пытающийся без запинки сыграть «Канцону» Федерико Милано.
Вот он в том же десятом классе, репетирующий что-то холодно-лирическое, заставляющее его сердце сжаться. Он настолько сосредоточен, что не замечает, как дверь приоткрывается и в зал заглядывает Сергей Сергеевич. Выражение лица Шелестова-старшего настольно потрясло бы стороннего наблюдателя, окажись он здесь, что тот, наверное, не смог бы достоверно истолковать его. Поначалу можно решить, что на лице Аркашиного отца написано благоговение, но лишь приглядевшись, можно увидеть, что это – самый настоящий ужас. Шелестов-старший долго стоит, замерев. Лишь когда сын прекращает играть, он тихонько закрывает дверь и идет в свою комнату. Когда Аркаша возобновляет игру, Сергей Сергеевич в своей комнате принимается петь чистым, красивым голосом. Если бы кто-то видел отца и сына одновременно, то наверняка подметил бы, насколько схожи выражения их лиц.
Вот он в одиннадцатом классе, впервые прочитавший Сергея Довлатова и Генри Миллера. Тогда же он решил поступать на факультет журналистики.
Кажется, жизнь потихоньку начинает налаживаться. Благодаря литературе Аркаша делает первые неуверенные попытки принять себя таким, какой он есть. Принять и простить.
«Я был дураком. Не ведал, что творил», - говорит себе абитуриент Аркадий Шелестов. И от этих слов призраки прошлого не то чтобы исчезают, но отступают куда-то вдаль, на периферию сознания.
Но именно в это время происходят события, отрезающие для Аркаши все пути к отступлению. События, после которых он уже не мог – да и не хотел - ничего изменить.


19.


Конец декабря – а на улице плюсовая температура. Всюду, куда ни глянь, лужи и ручьи. Снег тает, превращается в уродливые грязные кучи. Как туши мертвых зверей. Небо серое – оно и выглядит-то не как небо, а, скорее, как пленка. Мембрана. Люди под ней, подобно гигантским слепым гомункулам, передвигаются, тычутся друг в друга и не знают, как выбраться наружу.
Шелестов-младший стоит по щиколотку в талой воде, в которой плавают еловые иголки и кусочки коры. Он видит, как в могилу погружается гроб с телом Шелестова-старшего, и не чувствует ничего - разве только желание, как и этот кусок дерева с мясной сердцевиной, поглубже уйти во что-нибудь темное, и чтобы сверху тебя прикрыли толстым слоем темноты.
Когда наступает очередь кидать в могилу комья земли, Аркаша сгребает в руку смесь песка и глины. Юноше кажется, что его ком получился самым плотным, самым твердым, и когда он ударяется о крышку гроба, этот звук волнами выплескивается из могилы, ударяет Шелестову в барабанные перепонки и катится дальше – между ветвями берез, от ствола к стволу, постепенно растворяясь в воздухе, смешиваясь с сыростью и запахом хвои.


Возможно, если бы не университетская пьянка четыре дня назад, ничего не произошло бы. Впрочем, Аркаша все сильнее начинает верить в судьбу.
Чему быть, того не миновать.
Не алкоголь, так обязательно что-нибудь другое толкнуло его под руку, мозаика обстоятельств непременно сложилась бы таким образом, что отца не оказалось бы в живых. Кто-то незримый разложил перед собой карты Таро и удовлетворено кивнул, когда с последней безгубой ухмылкой оскалилась Смерть.
Ровно четыре дня назад студенты отделения журалистики Тачкинского Государственного Университета отпраздновали в стенах alma mater новый год – шумно, весело, в общем, по-студенчески. Шелестов за школьные годы отвык общаться со сверстниками. Тем не менее, за семестр он успел обзавестись парой приятелей. Вместе с ними на лавочке неподалеку от кафедры зарубежной литературы была распита буылка «Старой Самары», после чего товарищи решили сбегать еще за одной. Потом еще за одной.
Надо сказать, что опыт употребления алкоголя у Аркаши был практически равен нулю. Поэтому неудивительно, что путь до дома он проделал, петляя из стороны в сторону, как почерк врача с похмелья.
Аркаша очень боялся попасться на глаза матери. Боялся ее тяжелого взгляда и скрещенных поверх старенького клетчатого халата рук. Но мамы дома не оказалось. Вместо нее на лестничной клетке юношу поджидал свернувшийся калачиком отец.
Впервые за несколько лет Сергей Сергеевич сорвался. Развязался. И то ли с непривычки, то ли на радостях после долгого воздержания переплюнул свою прежнюю норму, в результате чего тело его прямо перед дверью квартиры приняло позу эмбриона. Сознание Шелестова-старшего, надо сказать, тоже не сильно отличалось от сознания зародыша.
В течение получаса Аркаша, кряхтя, затаскивал недееспособного предка вначале в коридор, потом на диван. В тот момент, когда юноша накрыл тело (которое в течение всей процедуры так и не сменило позу) покрывалом, боковым зрением он увидел, как из одного угла в другой метнулась бесформенная тень. Но наш герой, будучи и сам нетрезв, предпочел не обращать внимания на виденье.
Зайдя в зал, который они с матерью по-прежнему запирали на ключ (скорее в силу привычки, нежели из каких-либо других побуждений), Аркаша включил свет. Едва успев сделать это, он понял, что ему нужно, просто необходимо послушать музыку и направился к стоящей на подоконнике магнитоле.
Где-то посреди пути молодое, непривыкшее к воздействию алкоголя тело Аркаши качнулось вправо – прямо на шкаф.
Шкаф покачнулся, и с его верха на пол полетел один из Конструкторов. В следующую секунду раздался треск, и сотни маленьких деталей разлетелись по паласу.
Желание включать музыку тут же улетучилось. Уставившись на кусочки пластмассы, Аркаша молча постоял пару минут. Потом ногой замел обломки под шкаф. Еще через три минуты он уже лежал под одеялом, немигающим взглядом вперившись в стену.
Так он пролежал до самого утра, слушая, как, не включая свет, в комнату зашла вернувшаяся мать (наверное, опять задержалась у этой девочки – инвалида); как она проходит на кухню, гремит посудой; как тихо дышит во сне.
В соседней комнате лежал отец. Его дыхание Аркаша не слышал. И это пугало юношу. Словно дыхания не слышно не из-за того, что отец далеко, за стенкой, а потому, что тот уже не дышит.


Стук в дверь. Потом голос матери:
- Сережа! Вставай! На работу пора, - с возрастом ее голос не утратил командных ноток.
Спустя пять минут из коридора донеслись слова, которых он ждал всю ночь. Ждал и боялся.
- Алло, «скорая»? У меня муж умер. Приезжайте, - дальше последовал их домашний адрес.
Аркаша резко подтянул ноги к груди и впервые за последние тринадцать лет обмочился.


20.


Что-то в ней изменилось. И без того спокойная, она сделалась еще тише. В глазах появилась новая грусть. Внутренняя сила, которую Оля всегда чувствовала, никуда не делась, однако словно кто-то загнал эту силу глубоко-глубоко, вколотил сердцевину души, как вколачивают сваи в грунт.
Прошло столько лет, Олины сверстницы успели поступить в институт, а две или три уже женились. Маринка по-прежнему регулярно забегает в гости – правда, скорее по привычке, нежели из-за большого желания – врываясь, подобно торнадо, принося ворох новостей и рассказов.
У ее ровесников новые увлечения. Они меняются на глазах. Их тела приобрели новую форму.
Тела тех, кто изредка навещает ее, источают молодую энергию и жажду любви. Ее тело тоже меняется, только кресло не дает этим изменениям произойти так, как нужно.
В ванной она подолгу рассматривает свои некрасивые груди – словно обтянутые прозрачным целлофаном куски ветчины; бледную кожу, которая, наверное, никогда не узнает, что такое настоящий загар. На ноги вообще лучше не смотреть, потому что тогда захочется плакать.
Любовь Игоревна продолжает ходить к Оле. Девушка занимается по специальной программе для физически неполноценных детей.
Специальная программа.
Глубоко-глубоко внутри Оля ненавидит специальную программу. В то же время прекрасно понимает, что, если бы не программа, Любовь Игоревна не стала бы ходить к ней.
Они сидят вдвоем, наклонившись над тетрадкой с загнутыми, потрепанными уголками, и их головы почти соприкасаются.
Они сидят так долго, не замечая, что еще чуть-чуть - и прислонятся друг к другу.
Две женщины.
Одна добровольно отдала свою жизнь мужу и сыну.
У второй ни сына, ни мужа, скорее всего, никогда не будет. По крайней мере, она так считает.
Оля тайком смотрит на лицо Любови Игоревны. Ей кажется, что на нем застыла горечь утраты. Она не знает, что в чертах этого лица поселился страх.
Любовь Игоревна вслух читает задание, а перед ее глазами стоит лицо Аркаши в день похорон. Лицо, которое, если не считать возрастных различий (отсутствие морщин и растительности), как две капли воды похоже на лицо покойного отца.


21.


Если внимательно присмотреться, то остановка напоминает фигурку из трех пластмассовых панелек. Для полного сходства с конструктором недостает только маленьких кругляшек на поверхности.
Поеживаясь на кусачем январском ветру, Аркаша подходит к остановке. Руки в карманах куртки.
Левая рука прижимает к боку пакет с учебниками. Бледное лицо от холода разгладилось, сделавшись похожим на посмертную маску.
Быстро темнеет, и в сгущающемся сумраке черные коробки домов кажутся деталями гигантского Конструктора. Только если в тех Конструкторах, что расположились на шкафу у них дома, присутствует, пусть непонятная, но все-таки логика – то здесь на первый взгляд царит хаос.
Дома похожи на кубики, разбросанные гигантским ребенком.
Если взглянуть на все это сверху, то люди, наверное, уподобятся пылинкам или кусочкам сажи.
Две недели назад, когда после похорон все рассаживались в автобус, Шелестов увидел среди знакомых и родственников бородатое лицо. Именно лицо – ни во что был одет незнакомец, ни какого он был роста, Аркаша не запомнил.
Глаза у лица были устремлены прямо на него, а губы что-то нашептывали. Или напевали. Потом между ним и лицом кто-то прошел, и, когда пространство вновь очистилось, того уже не было.
Вывески на магазине, витрины, рекламные баннеры, перетяги, афиши – все это образует целостную картину, все объединено общей концепцией. Но Шелестов не видит ее, не чувствует взаимосвязи между заснеженными деревьями и пешеходами, которые торопятся побыстрее попасть домой. Или между исходящими паром крышками канализационных люков и проезжающими над ними машинами. В его судорожно работающем мозгу все, что он видит, предстает частями гигантской мозаики, а точнее – деталями гигантского Конструктора, которые необходимо сложить вместе, скомпановать. Его мысли, гоняющиеся друг за другом, как крысы в лабиринте, не могут остановиться ни на секунду и допустить, что все, что он видит вокруг, делает то, для чего оно и было создано – то есть просто существует.
Шелест покрышек и визг тормозов кажутся ему образчиками жуткой дисгармонии, частицами бездны, коей является весь мир. Голосами самых могущественных демонов они призывают его присоединиться к их безумию.
Когда после похорон он самым последним сел в автобус, ему показалось, что вместо утробного урчания мотора откуда-то снизу донеслось горловое пение. Лица остальных пассажиров показались ему отвратительными. Какими-то неживыми. Еще большее отвращение он испытал, когда увидел их на поминках. Некоторые еще пытались изображать скорбь, но большинство уже сбросило с себя маску сочувствия и вовсю принялось уплетать пироги и запивать их водкой. Ему тогда захотелось взять нож и полосовать их – до тех пор, пока оттуда, где должны быть лица, не будут свисать кровавые лохмотья.
Не дождавшись своего троллейбуса, Аркаша переходит дорогу и начинает получасовой путь до дома.
Когда выплывающие из темноты люди проходят мимо, он следит за ними боковым зрением.
Люди претерпевают удивительные метаморфозы. Их движения становятся угловатыми, а силуэты сплошь состоят из ломаных прямых.
Чертыхнувшись, Шелестов запрещает себе следить за фигурками. Но через некоторое время с каким-то мазохистским упоением вновь принимается наблюдать за ними.
На фоне темнеющего, почти черного неба углы зданий и светящиеся надписи на вывесках начинают двигаться. Углы состыковываются, примыкают друг к другу. Горящие окна кажутся россыпями страз – их цвет зависит от цвета занавесок. Эти россыпи образуют новые, неизвестные созвездия. Словно астролог, юноша разглядывает их, пытаясь вникнуть в тайный смысл. С упорством ученого-фанатика он вглядывается в причудливые очертания, закрывает глаза, стараясь их запомнить. Но созвездий слишком много. Слишком трудно выделить из этого хаоса схожие, повторяющиеся элементы. И Шелестов, обескураженный, сбитый с толку, идет домой – туда, где с двухметровой высоты шкафа взирает, готовый спуститься в этот мир, его бог. Бог, от служения которому он так долго и, как показывает время, безуспешно пытался уклониться.
Cвидетельство о публикации 288786 © Седов N 17.03.10 00:01

Комментарии к произведению 1 (1)

"...в сгущающемся сумраке черные коробки домов кажутся деталями гигантского Конструктора. Только если в тех Конструкторах, что расположились на шкафу у них дома, присутствует, пусть непонятная, но все-таки логика – то здесь на первый взгляд царит хаос..."

Надеюсь, этот отрывок вам понравился!

С уважением,

Седов N