• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Быль
Форма: Рассказ
Плачет Азия...

Шекспировские страсти

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ШЕКСПИРОВСКИЕ СТРАСТИ
 В первый раз я увидел Виктора, когда его привез ко мне в усадьбу один из приятелей. Из джипа неуклюже влез мужчина, одетый в странный наряд: на дворе осень, а он в сандалиях. Потрепанные брюки, засаленная курточка, небритое, запойное лицо, седые волосы. Обычный бомж, просто в необычном месте. Витя стоял и озирался по сторонам. Потом, набравшись смелости, спросил:
 – А вы меня не убьете?
 Я впал в недоумение:
 – Бог с тобой! С какой такой радости?
 – Ну как. Вот возьмете и прибьете за какую-нибудь провинность.
 – И часто тебя "убивают"?
 – Частенько. То зубы почистят, то кулаки разомнут. Особенно молодежь. Любит она нашего брата. Подвыпьют, и ну упражняться. Только ребра трещат.
 Приятель отвел меня в сторонку:
 – Вот, понимаешь, бродил по рынку как неприкаянный. Попросил на опохмелку. Ну я и предложил трудотерапию. Не прогонять же его теперь в самом деле. Шестой десяток мужику, а его все пинают, точно он футбольный мяч. Погляди на него в работе. Может, толк какой и выйдет. Говорит, трудолюбивый. До первой бутылки, естественно. И все же…
 Делать нечего. Назвался Робинзоном, привечай Пятницу. Хотя дело было в понедельник.


 И отпечаток день тяжелый
 на лица наши наложил.
 Проснулся утром как покойник:
 я душу воскресенью заложил.
 Ну а субботе завещал тромбон –
 в субботу отчего-то гон:
 гоняю зайцев по полям,
 друзей в долги вгоняю,
 погоде вторя в унисон,
 я на кровать девиц роняю.
 И струи серого дождя
 смывают грим с лица вождя…
 Какой я вождь: так, краснокожий.
 Хотя и со своей рогожей.


 Стали жить поживать, болячки наживать: потуги сорванной спины как отголоски целины.
 Три дня и три ночи Виктор отлеживался и отъедался. После впрягся в работу. Правда, род деятельности выбрал себе сам. Предложил, прищурив глаз: "А давай я корнями займусь. И тебе польза, и мне разминка". Трудился мужик на совесть. Я на одном конце усадьбы никого не трогаю, он – на другом. Морды у обоих красные – от работы. Пот застилает глаза: вкалывать приходилось ударными темпами – не за горами были первые заморозки. Поселился работник в старой бане. Я укомплектовал его постельными принадлежностями, рабочей одеждой и обувью, а еще телевизором, видеомагнитофоном и кучей видеокассет, оставшихся от прежней технологически устаревшей жизни. Но обедали мы вместе: не любил Виктор готовить. За обедом рассуждали на актуальные темы: что, где, когда. Пить чай Витя уходил на улицу: свежий воздух пьянил не хуже водки.
 Поутру работник косил траву. К слову, утро у него начиналось поздновато: я успевал воз и маленькую тележку дел переделать, пока Витя занимался чайной церемонией. Сглаживая острые углы, он, отводя глаза, винился: "Проснулся с петухами, а солнышко еще не взошло. Вот и улегся опять. И тут нате – обед!" Глядя, как работник расправляется с луговыми травами, я плакал горючими слезами. Казалось, что Витя воюет со змеями, так упоенно махал он косой, точно палкой. Бил сверху вниз. Дергаясь, словно паралитик. Увидев в первый раз диво дивное, я подошел к работнику и тактично объяснил, как лучше и ловчее косить траву.
 – Вот смотри, – я взял косу и сделал пару взмахов, – как надо правильно косить. Не нужно напрягаться. Коса должна стелиться перпендикулярно траве, точно утренний туман. Вжик. Вжик. Косить надо выверенными, точными движениями, которые сродни песне. Тогда и уставать не будешь, и коса целее будет. Погляди, ты же всю землю лезвием исковырял. Поставь правильно ведущее плечо, и сам оценишь разницу. И еще. Косить лучше всего ранним утром. Когда роса. Когда трава тяжела, наполнена влагой. А ты выходишь под самое солнце. В арабских странах люди, занятые на тяжелых работах, в это время перекуривают, а работают утром и вечером, когда солнышко не так активно. Когда светило в зените, трава вялая, сухая, что бумага. Попробуй срежь ее. Пустая трата времени.
 Виктор выслушал лекцию спокойно. Он мирно сидел на валуне и курил, пуская в небо колечки дыма. Когда я выдохся, он подхватил вербальное знамя и отбрил меня:
 – Я с детства с животными вожусь. И косить для них сено частенько приходилось. Мне так сподручней. Кому какое дело, как я косой махаю. Выпусти меня на поле, я весь колхоз умаю. А тут, подумаешь, поляна. Управлюсь в срок.
 Я махнул рукой:
 – Ладно. Поступай, как знаешь. Я же как лучше хотел. Трудишься как на барщине. В сердцах. А ведь можно и удовольствие от косьбы получать.
 Спустя неделю, Виктор, за обедом, поинтересовался:
 – Когда стихи писать будем. А, Вадимыч?
 – Какие еще стихи? – опешил я.
 – Как это какие? Твой приятель, когда меня сюда вез, сказал, что ты стихи пишешь. Мол, будете вместе бумагу марать. Я и подумал грешным делом, что приеду, и займемся мы творчеством. Ну, ради разминки, и землицу покопать можно, и дровишек наколоть, и водицы натаскать. Но факультативно. Так как? Когда стихами мы поля укроем? А то все порученья роем над головой седой летят. Посадим скуку на кол. Словесно – я Геракл.
 Поняв, в чем суть чужих надежд, я подыграл:
 – Как скажешь. В таком случае, подходи ко мне часика в два ночи. Как раз разгар творчества. Я ведь ночами пишу. Днем и вечером – стройка да хозяйство, дела текущие. Вот и остается ночное бдение. Ну что, придешь?
 Виктор запричитал:
 – Вот влип! Как в демократию замполит. Думал, будем творить. А на деле приходится силы морить. Ой-ой-ой…
 Любитель поэзии, всерьез расстроившись, взялся за голову и вышел из домика, позабыв про дымящийся на столе чай.
 Как-то подручный заглянул в гостевой домик, где я заканчивал утеплять второй этаж, и, оглядевшись, высказал пожелание:
 – Мне бы такие хоромы. Зажил бы припеваючи!
 Я подстегнул мотивацию:
 – За чем же дело стало? Заливаем фундамент – и вперед. Сам, своими руками построишь себе жилище. А я всегда подсоблю, если что. И советом, и делом.
 Витя недоверчиво покосился:
 – Правда, что ли, или шута передо мной ломаешь?
 – Шут живет в каждом из нас. И стоит только посадить его себе на шею…
 – Читать мораль дело нехитрое. Открыл басни Крылова – и ну дразнить гусей.
 – Где раньше-то жил-поживал, а, Вить?
 – В подвале. У меня там на трубах матрацы постелены. Зимой точно в тропиках: сомлеть можно. Только крысы одолевают. Шастают по лежанке туда-сюда, спать не дают. Но быстро привыкаешь. Те же домашние животные. Чего ж их бояться.
 – Ладно, Витя, проехали. И все же джокер из тебя никудышный.
 – Это почему же?
 Я махнул головой в сторону Витиного фронта работ:
 – Запал на работу имеется.
 Работник хитро ухмыльнулся:
 – Это я в охотку. Выкапывать корни – это мой конек. Жуть как люблю корчевать!
 – Корней-то уж не осталось.
 – Вот об этом я и хотел поговорить.
 – Ну, слушаю, слушаю. Рассказывай, чего надумал.
 – Курочек бы мне, Вадимыч. А? Как ты считаешь? Представь, заходишь ты утром в курятник, а они, курочки, сидят, нахохлившись. Берешь их на руки и гладишь, гладишь. Яички опять же. Свои, домашние. Страсть как курочек люблю!
 – И что же от меня требуется?
 – Нужно построить курятник. А лучше переоборудовать под него старый сарай. Так быстрее.
 Я почесал затылок, пораскинул мозгами, и обрадовал работника:
 – Валяй. Сарай в полном твоем распоряжении.
 Виктор просиял:
 – Вот это дело! Вот это я понимаю. Пойду трудиться. Надо еще один корень выкорчевывать. И все. Дальше занимаюсь курятником.
 – Да обожди ты, торопыга! Расскажи-ка лучше, как ты до такой жизни докатился. Сколько уже бродяжничаешь-то?
 Витя опалил разгладившееся лицо языками морщин: вспыхнули и превратились в золу минуты забытья. Работник вспомнил, что он по-прежнему на земле и статус его не определен, как сказали бы ушибленные компьютером пользователи. Кряхтя и ворча, подручный мой выполз из домика – крыльца еще не было, и приходилось скакать козочкой – и только оттуда, со свободы, ответил:
 – Пятнадцать лет уже, как по миру брожу. У меня ведь тоже когда-то была семья, квартира, машина и куча планов на будущее. Ходил в моря рефмехаником. Зарабатывал неплохо.
 – Ну и где подвох? Неужели с семьей что случилось?
 – С семьей полный порядок. Все проще. Жена выгнала из дому, вот и оказался на улице.
 – Просто так не выгоняют. Какая-то причина должна быть. Ты ж не собачка. Нормальный, вменяемый мужик сам уходит, после объяснений. Только не в подвал, а в новую, достойную человека разумного, жизнь.
 – Не скрою, выпивал я тогда крепко. Кто трезвенник, киньте в меня "чекушкой". Друзья-товарищи мои тоже за ворот закладывали. Но их-то из дому не выгоняли. Кормили, обстирывали, терпели.
 – Мне думается, что ты что-то не договариваешь. Гульнуть-то любил, а, Вить? Небось, всех баб в округе перещупал. Ну и какой супруге это понравится?
 – Всякое бывало. Я, в молодости, парнем видным был. Да я и теперь хоть куда. Отмылся, перья почистил, приоделся. Осталось зубы вставить и бабу найти.
 – Не густо у тебя с жизненными ориентирами. Да и кособокие они какие-то. Несет тебя ветром по морю-океану в неизвестном направлении. С якорей тебя сорвало, а парусом ты не разжился. Весла же отвергаешь сам: не к лицу такому молодцу улицы мести. Лучше выпить и… цвести в снах таинственных, манящих. Слаб ты, Витя, нутром. Ой слаб. Никто тебе, кроме себя самого, не поможет. Так уж устроен мир. Нет, ты не думай, – кусок хлеба и горсть монет подадут. Но внутренним стержнем не одарят. Его каждый человек сам выковать должен. Сам. Ищи молот, наковальню – и вперед.
 Работник недоверчиво покачал головой:
 – Все это красивые слова под голубые глаза и русые волосы. А чумазого и к роднику умыться не подпустят. Ты вот тут про якоря толковал. Я как представлю себе судно, стоящее на "мертвом", семейном, якоре, так и ногами слабею. Мимо него проплывают яхты, лайнеры, белоснежные пароходы, а он только цепью им вослед гремит. Мука – и только.
 – Чудак-человек, – возразил я, – "мертвый" якорь не тюрьма. Ключик от него всегда на виду. И держит человека на одном месте вовсе не он. А любовь, родство, привязанность. Какими путами ты человека ни опутывай, только он все равно в мыслях и мечтах далеко-далеко. А владеть телесной оболочкой – это все равно, что ласкать резиновую куклу. Да, она послушна и тиха. Но отчего-то не щекочет потроха, и голова не шалая при этом, хоть в темноте, да хоть под ярким светом. Следует различать, где партнер, а где коновязь. А ты все твердишь: "Я граф, я князь!.. И улица – мое имение". А сам, в минуты озарения, все ищешь чистую кровать. Так, Витя, не бывает. Сначала сними грязные сапоги, а уж потом лезь на теплую печь. И не худо бы ее прежде как следует протопить. Так и проживешь остаток жизни Будулаем. Только тот, в отличие от тебя, был натурой цельной. Не побирался. Дышал полной грудью. Смотрел людям в глаза – без поволоки, так присущей новому, далекому от искренности, обществу.
 Витя осклабился:
 – Мой слух не уступит редакционной правке, и пропустил он только "теплую печь". Вопросов больше нет? Тогда я наконец пойду.
 Работник показал мне спину и тяжело поковылял к сараю. Пришлось адресовать последний вопрос горбу-батюшке:
 – Дети-то у тебя есть?
 Виктор споткнулся. Медленно обернулся и ответил:
 – А как же. Сын у меня взрослый. Только мы не общаемся. Пахнет от меня дурно и вид непрезентабельный. Но факт остается фактом. Родная кровь имеется. Хотя я и сам на общении не настаиваю. Отчего-то нет желания. Отцами гордиться должны.
 Витя отвернулся и продолжил свой путь, ставший длиннее на целую жизнь. В глазах его стояли слезы. Но то были не слезы раскаяния. В соленых мутных каплях закипало отчаяние и обида. Обида, в первую очередь, на людей. Каждому из нас порою кажется, что на земле есть человек или тайный орден, который отвечает за все наши неудачи. Мол, недосмотрели, недостаточно помогли, прошляпили, поступили несправедливо. И невдомек, что окружающая нас действительность всего лишь плод наших совместных усердий и стараний, равно как и равнодушного нейтралитета. Хоть ставь все в кавычки, хоть нет, но мы сами источники всех своих бед. Они лишь следствие нашего разумного поведения. Ну а мой недавний собеседник добрел-таки до сарая и, взяв в руки молоток, принялся вбивать в доски свою собственную несостоятельность – гвоздь за гвоздем, сильно, красиво, яростно. Я залюбовался его работой.
 Всю последующую декаду Виктор мучил старенький кособокий сарай. Выравнивал его – причем строеньице благополучно съехало на другую сторону – обшивал ветхие стены новыми досками, утеплял мрачное просторное нутро, освещаемое тусклой одинокой лампочкой. Я, проходя мимо грандиозного строительства, многозначительно кашлял, и, сдерживая смех, хмурил брови: долгострой в усадьбе не в чести. Витя только разводил руками:
 – Думал, грешным делом, что быстро управлюсь, а оно вон как вышло. Равняешь его, равняешь, а толку…
 Однажды я улыбнулся и поддел мужика:
 – Когда глаз крив, и молоток бодлив. Пальцы-то не отбил себе ненароком?
 – Пустяки. Пила тупая, вот это проблема. Пойду точить.
 Отобедав, работник вооружился напильником и принялся "чистить" пиле зубы. За этим занятием его и застал вечер. "Завтра закончу, – махнул рукой Витек, – ведь не горит". "А хоть бы и горело, – за него мысленно закончил я мысль, – мне какое дело?
 На следующее утро Виктор вышел на работу не в духе. Не лукавя, пояснил:
 – Холодновато в бане-то становится. Река опять же рядом. Когда я уже переберусь в теплое местечко?
 Я не понял юмора и уточнил:
 – Ты печку-то на ночь топишь или на горячую проспиртованную кровь надеешься?
 – Так ведь дрова нужно притащить. Потом растопить печь. Одна морока, одним словом. Я поступаю проще: одеваюсь потеплее и ложусь под два одеяла.
 – Это, Витя, не морока, а уют. Как можно лениться, когда дело касается твоего собственного здоровья и благополучия. Не на дядю ведь спину гнуть, на себя родимого.
 – Дырку пальцем не заткнешь. Нужно решать проблему коренным образом.
 Коренным так коренным. Вечером того же дня я переехал из своего жилища в новую баню, а работнику торжественно объявил:
 – Перебирайся, друг любезный, в новые апартаменты. Тут тебе и печь из огнеупорного кирпича, которая до самого утра не остывает, и большой импортный телевизор, и видео, и все такое этакое. Теперь ты доволен?
 Витя растерялся:
 – Так сразу? Я ведь не настаивал. Просто пояснил текущую обстановку. Чтоб, так сказать, приняли к сведению.
 – Вот я и принял. Оперативно. Ты что, не рад?
 Витя вяло парировал:
 – Да рад, рад. Только вот теперь нужно вещи перетаскивать на новое место жительства. Ходить туда-сюда. Каждый круг полкилометра.
 – Ну что ты разворчался? Вспомни, тебя ж привезли сюда босого и голого. Когда ты успел скарбом обзавестись? Ладно, не суть. Возьмешь тачку и за один раз перевезешь все свои немудреные пожитки. В чем проблема-то, не пойму?
 – Неохота суету наводить. А что касается вещей, так у вас в усадьбе чего только нет. Тут и одежда, и посуда, и всякая нужная ерунда. Вот и подобрал себе одежонку кой-какую да чайники-кофейники. Ой, чую, надорвусь. Может, до утра переезд отложить. Выпью утречком кофейку и начну таскать помаленьку.
 – Ты ж работящий мужик, и тут вдруг такие речи.
 – Работящий, все верно. Только в охотку. А вообще-то я "сачкануть" люблю. Машину, например, чью-нибудь помыть. Как следует, не спеша. Часика этак три-четыре. Прогибаться я умею. Жизнь научила. А через это мне польза всякая: когда деньжат подкинут, когда продуктов, но чаще интерес мой к железным коням водкой подогревают. Вот не хочу пить, а поднесут – как тут устоять?
 Мне все же удалось расшевелить своего подручного. Он, скрепя сердце, взял тачку и, спустя полчаса, въехал в мою берлогу. Дел было на копейку, а слов потрачено на рубль. Словоблудие отличительная черта ленивого, от природы, человека. И пенять тут можно только на себя. Никаким уставом, положением и инструкцией дисциплину не привьешь. Ее можно только взрастить в себе.
 Три сентябрьские недели пролетели незаметно. Витя все больше мрачнел, хандрил и часто раздражался. Забываясь, покрикивал на меня: "Запустили хозяйство, а я отдувайся". Но я быстро остудил клокочущий самовар, когда работник, со своей очередной тирадой, попал под горячую руку, бросив ему в сердцах язвительную гранату:
 – Я четвертый год безвылазно тут тружусь, не разгибая спины и не покладая рук. Ты же пришел на все готовенькое, а поучаешь. Тебя бы сюда в первое лето, когда кругом был один бурьян да колючие кусты и деревья. Будем считать, что тема закрыта. Иначе – вот ворота, вон дорога идет от самого порога. Ищи сам, где хозяйство крепче. Я и без помощника обойдусь.
 Виктор помрачнел, но взял себя в руки, представив свой убогий подвал, крыс и вечный сырой полумрак. Отвернувшись от меня, только и проворчал:
 – Четвертый год, понимаешь, четвертый год. И где же город-сад? Вокруг степной Целиноград, работе конца и краю не видать.
 На следующее утро Витя, выйдя из дому и увидев меня – а новая баня была на дальнем конце усадьбы, и нас разделяли полторы сотни метров – крикнул что есть мочи:
 – Вадимыч! Бабу хочу! Когда ты мне бабу подыщешь? Как я тут зимой без бабы? Ни пожрать приготовить, ни бельишко постирать. Ску-ко-та!!!
 Когда работник подошел к бане и осклабился, в ответ на мой немой укор, я поинтересовался:
 – И много ли у тебя в последнее время женщин перебывало?
 – Много не много, а бабы ко мне как на мед летели. Чуть ли не каждый день кроватные пружины на прочность проверяли. На меня знаешь какой спрос был!
 – Где?
 – Как где? В наркологическом диспансере, естественно. По сравнению с другими запойными мужиками я красавец. А разве нет? Согласись, я ведь выгляжу моложе своих лет.
 – Ты, Витя, прямо младенец. Только умом. Ни такта в тебе, ни здравого смысла. Одни дремучие инстинкты.
 Работник махнул рукой:
 – Чушь все это. А подремать – это я завсегда готов. На новом месте тепло, светло и спать мягко. Поужинал – и к телевизору. Сегодня ночью до четырех утра видео смотрел. Словно в запой уходишь. Никак не оторваться. Лежишь, а в голову всякие грешные мысли лезут. Бабу бы мне. А?
 Через неделю Виктор уехал с оказией в Петропавловск. На побывку – выправить кой-какие документы и облагородить себя общением с женским полом. На прощание он попарился в баньке. Вымыл голову с массажным гелем – перепутал с шампунем по запарке. Бодро собрался, часто моргая: после геля пощипывало глаза. Сказал: "Через десять дней буду". Я не стал его удерживать. В конце концов, каждый волен выбирать сам, где, когда, как и с кем ему проводить время.
 Накануне отъезда работника в каменные джунгли мы допоздна засиделись в его избушке: зацепились друг за друга языками. Беседа точно язвенная болезнь – тлеет, тлеет, и вдруг как вспыхнет! Витя был необычайно суетлив и приподнято весел. Беспрестанно балагурил, кривя улыбкой рот, отчего обнажались редкие гнилые зубы. Курил, стряхивая пепел прямо на пол: все одно подметать, чего ж бисер метать? В самый разгар дебатов кастрюля, стоящая на газовой плите, пошла на взлет, запахло горелым: ужин приказал долго жить.
 – Мать моя горемычная! – подхватил кастрюлю Витя. – Без мужа в доме стужа, – и, заглянув в булькающее нутро, добавил: – Вроде съедобно.
 Я поинтересовался:
 – Что хоть готовишь-то?
 – Суп не суп, а на кашу не тянет. Рецепт прост: берем картошку, капусту, тушенку и бросаем все это в воду. Солим. Доводим до кипения и варим до готовности. Хотя в готовности одни условности. У каждого свой вкус. Кому-то пюре хочется, а кто и полусырым варевом не побрезгует: витамины там, польза всякая. Белая горячка у каждого своя.
 Я заглянул в кастрюлю и сморщил нос:
 – У тебя же холодильник полон мяса. Лень-матушка одолела? А чего капусту и картошку как следует не порезал? Плавают здоровенные картофелины, завернутые в капустные лохмотья.
 – Вот и славно! Получается, вышли голубцы. А ведь изначально ставил вариться суп. Сейчас, – Виктор, целя в муху, смачно долбанул по столу грязной тапкой, снятой с немытой заскорузлой ноги, – кушать будем. Правильно сделал, что зашел на огонек.
 Муха впала в кому, я – в гастрит. Только и простонал сквозь улыбчивые зубы:
 – Что-то аппетита нет. Да и перекусил я недавно.
 – Тогда чайку.
 Виктор произвел ревизию стола и выудил с его окраин грязный, заляпанный бокал, наполовину заполненный плесневелой бурой жидкостью.
 – Сейчас сполосну, – Витя метнулся к ведру, куда сливалась грязная вода.
 Я поднялся из-за стола и поспешил откланяться:
 – Извини, Витя, пойду я. Нужно еще за компьютером посидеть. И так уже засиделись.
 – Ну вот! – всплеснул руками работник. – И чай не идет в рот. Так у меня компот есть. Налить?
 – Это тот, что я варил месяц назад?
 – Он самый.
 – Что ж ты его до сих пор не допил?
 – Запамятовал. Ну, так как, кишки пополощешь или ну его?
 – Боюсь, что похмелье поутру замучает. У тебя ж кругом сплошной пенициллин. Спокойной тебе ночи, фармацевт.
 Выйдя из домика, я вдохнул полной грудью и направился к себе в баню. В спину мне светила ущербная луна, идущая на убыль, а волосы ворошил легкий, но нагловатый ветерок. До моего слуха долетел звон упавшей на пол кастрюли и сочные маты раздосадованного работника – он добил-таки полуживую стряпню, смахнув ее с печи неуклюжим движением. "Вот и поужинали, – философски подытожил я, прибавляя шаг – вслед уже неслось: "Вадимыч! Ужину пи…ец! Бабу бы мне! Ба-а-абу-у-у!!!"
 Напарник уехал. А я перебрался поближе к воротам, в Витину избушку, где на стекле маленького оконца остался, немым укором, отчетливый след его тапки: одолели мухи, вечные спутницы немытой посуды, а ее скопилась уйма. Да уж, ситуация. Скис мой незваный соавтор. Как говорится, поэта на Руси легко обидеть. Гораздо проще на груди пригреть конфетных фантиков серебряную медь. Кое-как привел все в первоначальный вид. И началась у меня тяжелая рабочая полоса: бетонные работы. Нужно было успеть все до морозов. Вкалывал с утра до позднего вечера, делая лишь пятнадцатиминутный перерыв на обед. Ну и, естественно, поминал добрым словом своего помощника: как он там, в городе? Прошла, неделя. Потом другая. Приятель, с которым работник уехал в город, рассказал мне, что Витя лечится в наркологическом диспансере и что он просил передать мне, что как только выпишется – а курс лечения составляет двадцать один день – сразу приедет. Минул месяц, за ним другой. Виктор так и не появился.
 С первым снегом я выбрался на побывку в город. Вышел у ЦУМа из автобуса и уже было хотел перейти через дорогу, как услышал за спиной:
 – Ты чего не здороваешься? Зазнался, что ли?
 Я обернулся и увидел Виктора. Он, сгорбившись, сидел на скамейке внутри автобусной остановки. Лицо землистое, глаза красные. От него за версту разило алкоголем.
 – Ну, привет, – нейтральным тоном поприветствовал я бывшего работника.
 – Ты, это, давно из "наркушки" выписался?
 Этот вопрос поначалу поставил меня в тупик, но потом я сообразил, в чем дело, и пожурил мужика:
 – Совсем ты, Витя, мозги пропил. Уже людей не узнаешь. Спутал майского жука с молью.
 По лицу бомжа промелькнула тень тревоги. С минуту он всматривался в мое лицо. И вдруг заплакал:
 – Вадим, ты? Ты нашел меня! Я верил, верил, что ты найдешь меня! Как там мой курятник? Курочек еще не завели?
 Я стушевался под градом вопросов, но более всего меня выбили из седла крупные тяжелые слезы, которые Витя размазывал по лицу грязной дрожащей рукой.
 – Ты ведь заберешь меня обратно? – продолжал атаковать мое расползающееся в разные стороны сознание представитель дна человеческого. – Не оставишь тут, в городе?
 Пока я подбирал подходящие слова, бомж зашел с флангов:
 – Давай я тебе свои стихи почитаю. Вот послушай:


 Я говорил со многими людьми.
 Меня они совсем не понимали.
 И гнали от себя меня они,
 И тумаками щедро угощали.


 Зачем меня так привечает жизнь,
 И отчего все тщетны так потуги?
 Ведь от людей уйти легко,
 А вот вернуться – только через муки.


 Люди, стоящие на остановке в ожидании автобуса, стали прислушиваться к словам подвыпившего бомжа и с интересом посматривать на бродячего поэта. Виктор мгновенно уловил людское настроение, и принялся читать в распев, точно он не чтец, а певец. В нем галопирующими темпами загружалось программное обеспечение скомороха:


 Ну почему вы отвергаете меня?
 К чему такие каверзы и байки?
 Мы вышли обоюдно из огня.
 Что ж до того, что в шубе вы, я – в майке.


 Заразен человек не грязной кожей.
 И вирусы гнездятся в голове.
 А то, что я хожу с немытой рожей,
 Так в море я купаюсь, пусть во сне.


 Подвал сырой, сырое одеяло
 И сыро на душе в погожий день.
 Я сохну от хорошего скандала:
 От встряски зацветает даже пень.


 Почувствовав себя неловко – окружающие гадали: собутыльники или случайные собеседники – прерываю вечер поэзии:
 – Давай-ка, Витя, заканчивай обличать, на сегодня, по крайней мере, хватит. Я тебя завтра найду. Только ты не пей. Тогда и поговорим. На трезвую голову. А сейчас в тебе винные пары бродят да бодаются.
 Виктор схватил меня за руку. Приложил мою ладонь к своему небритому морщинистому лицу. Запричитал:
 – Я ведь знаю – ты хороший человек. Ты меня не бросишь.
 Без паузы бродяга приклеил к лести свое выстраданное четверостишие:


 Ну признайте меня, обогрейте!
 Плюньте в душу горячим плевком.
 Или просто, как правду, убейте
 Равнодушным жестоким пинком.


 Я, смущенный, осторожно выпростал руку и подался прочь, бормоча:
 – Увидимся завтра. Извини, спешу.
 Витя пробуравил меня глазами, полными слез, и гротесковым голосом воскликнул:
 – Не надо меня спасать! Не нужно! Суждено мне загнуться от холода и голода – так тому и быть.
 Я бочком-бочком двинулся прочь от остановки, а бомж бил меня острыми локотками рифмованных фраз:


 Я гибну! На исходе дня
 Льдом неокрепшим полынья
 Меня окутает. И враз
 Мое разгоряченное начало
 Вдруг станет вялым как мочало.
 И пот холодный прошибет,
 Когда могильный вой
 Найдет моих ушей нежнейший трепет.
 А на губах недетский лепет…


 Прибавив шаг, я перешел через дорогу, но отчего-то захотелось обернуться. Бросив взгляд на остановку, я остановился: Виктор метался в толпе, покрикивая: "Не жалейте, люди денег, я вам песенку спою. Ну а если не дадите, то вас на … я пошлю!" "Вот так актер!" – подумал я, заинтригованный происходящим. Затерявшись среди спешащих мимо меня людей на фоне серого, замызганного пыльными ветрами дома, я стал наблюдать за пронырливым бомжем. Тот времени даром не терял. Цеплялся к людям. Клянчил деньги. Ругался матом. Особенно не нравились Виктору бабушки. Завидев старушку, бомж гневно тряс недельной щетиной: "Чего, старая карга, притопала? Небось, за булками пожаловала. Ходите тут. Высматриваете. Пошла отсюда, Пенсионный фонд в другой стороне. Попробуй-ка поживи без пенсии. А я погляжу, как ты выкрутишься. Пошла в … старая сплетница!.." Оскорбления сыпались до тех пор, пока ни в чем не повинная жертва нападок не скрывалась из виду. После этого бомж переключался на другую тщедушную и медлительную жертву. Мужиков Витя сторонился: могут и очи минут этак на десять потушить. Приходи потом в себя, отлипай от асфальта. Закусывай слабым и не трогай сильного – это бомж затвердил как отче наш. Промышляя в одном и том же районе, бродяга имел возможность наблюдать за одними и теми же людьми. Утром они уходили на работу, а вечером возвращались. Попрошайки – хорошие психологи и физиономисты: улавливают и настроение, и статус спешащего мимо человека. А чем еще заниматься под гнетом уймы свободного времени?
 Весь вечер Виктор не выходил у меня из головы. Даже улегшись в кровать, я долго ворочался и кряхтел, старчески: думы мои были исполосованы морщинами, настолько крепко они засели в моем мозгу.
 На следующий день я вновь отправился на остановку. Хотелось серьезно переговорить с Витей. Ну и просто было любопытно: а как бывший работник поведет себя сегодня? Может быть, вчерашний день исключение, сбой системы, случайность, навязанная воспоминаниями о сытой, благополучной жизни.
 Виктора на остановке не было. Тогда я зашел в здание рынка. Пройдясь вдоль рядов, нахожу его. Бомж топчется посреди торгового зала, шныряя глазами по лицам покупателей. Становлюсь в сторонке и незаметно наблюдаю за мужиком. Тот спокоен. Жует жвачку и что-то высматривает. Лицо циничное и равнодушное. Но вот он увидал одетую с иголочки даму, выбирающую фрукты. Витя мгновенно преобразился. Нацепил на лицо жалкое выражение. Скрючился и, прихрамывая, направился к приглянувшейся ему женщине. Подойдя к ней, бродяга пустил слезу:
 – Женщина, помогите, Христа ради! Подайте на пропитание.
 Дама оглядела Виктора с ног до головы и посоветовала:
 – Работать надо, а не попрошайничать. У тебя что, родных нет?
 Сборщик подати вставил в приоткрывшуюся дверь носок ботинка:
 – Сестра у меня здесь торгует. Только не любит она меня. Бьет каждый день и домой не пускает, хотя квартира общая. А работать я не могу. Инвалид я.
 Женщина недоверчиво покосилась на собеседника, но тот так правдоподобно ронял на холодный каменный пол слезы, что сердце сердобольной покупательницы не выдержало – она достала из кошелька сотенную купюру и подала ее просителю:
 – Держи. Купишь себе чего-нибудь поесть.
 – Премного благодарен! – залепетал коленопреклоненно Витя. – Вы такая добрая, такая хорошая женщина. Я не ошибся в вас. Дай бог вам здоровья и процветания!
 Бомж покинул обстрелянную территорию и переместился в соседний зал, где торговали колбасой. Лицо его вновь приняло равнодушный и надменный вид: вам и не снилось, как я пронырлив, сквозило во всей его позе. Приглядев очередной "кошелек", Виктор опять преобразился. Стал заметен и жалок. Выставил ладошку. Заскулил: "У меня тут бывшая жена торгует. Выгнала меня из дому. Привела сожителя-бугая…" Так повторилось несколько раз. И каждый раз бездомный актер выдумывал очередную душещипательную историю. В голове Виктора копошился змеиный клубок: конченый циник душил незаурядную, но ленивую и непутевую личность.


 На городской помойке рос,
 И там умру, такой вот крест.
 Но очень мучает вопрос:
 Кто заработал, тот и ест?


 Мне расхотелось подходить к Вите. Отчего-то было противно и пакостно на душе. Будто туда заползла ехидная коварная змея. Я вышел с рынка и пошел на автобусную остановку. Впереди меня ждали поля, лес, река. Ждала усадьба. И лучший помощник в моем деле – усердие. Человек, без чувства собственного достоинства, ничего путевого не достигнет. Это ему ни к чему. Лизать нужную попу – фишка, модная во все времена и эпохи. Но тогда и Господь не поцелует. Почему? – Догадайтесь сами.


Cвидетельство о публикации 285487 © Вершинин В. В. 24.02.10 10:46

Комментарии к произведению 3 (0)

Спасибо за добрые слова. Довелось в жизни многое посмотреть и прочувствовать, вот и захотелось поделиться впечатлениями с другими.

Понравилось. Интересный рассказ.

Интересный у вас стиль; которую уже вещь читаю - впечатляет (а вот комментировать мне трудно : автор все сказал, "ни добавить, ни убавить...") Разве что в истории о егере и его подопечных финал рановато "наступает", как мне кажется.. Но и там - на удивление живые характеры зверья и перепетии сюжета))