• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Ночь перерождения (II)

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Двадцать два дня минуло с тех пор, как я очнулся на стальной койке. В бревенчатом доме посреди леса. В царстве кошмара.
На кровати напротив теперь лежит парень лет двадцати. Он не из пассажиров автобуса. Новая находка сестер. Даная рассказала, что его нашли лежащим без сознания на обочине лесной дороги – той самой, с которой сюда притащили меня и других пассажиров. Пулевое ранение в левом боку.
Даная приходит регулярно. Мы подолгу разговариваем. Кажется, я ей нравлюсь, хотя не уверен, что слово «нравлюсь» вообще подходит к таким существам, как она и другие сестры.
Когда я спрашиваю, способна ли она выглядеть так же, как могут выглядеть остальные сестры, она морщит лоб.
Она говорит:
- Ты имеешь в виду – способна ли я проявлять свой истинную сущность?
На ней просторная клетчатая рубашка с большими ярко-красными пуговицами. Черные мешковатые джинсы. На ногах – большие зимние кроссовки.
Ее пальцы унизаны перстнями. Не разбираюсь во всяких ювелирных тонкостях, но, кажется, камни в перстнях – не стекляшки-подделки, а настоящие. Драгоценные.
Даная говорит:
- Мое «я» спит во мне. Оно проснется после того, как я присоединюсь к трапезе. То есть после того, как мне позволят это сделать.
Даная поправляет упавшую на лоб прядку волос и рассказывает:
- Легенда гласит, что святого Иакима затравили собаками. После того, как он умер, собаки съели его тело. То, что осталось.
У нее низкий грудной голос. Она говорит и проводит пальцами по одеялу. Машинально. Ее глаза устремлены к картине на стене.
Она говорит:
- Эти собаки и стали первыми сестрами.
Парень на соседней койке хрипло дышит. На груди у него вовсю трудится Хома. Серая пушистая мерзость прогрызает отвестие. Расширяет его. Лезет внутрь. Понимаю, что этот бедняга сейчас ощущает.
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, спрашиваю, кто такой святой Иаким.
Даная улыбается. Ее глаза вспыхивают, как две маленькие молнии. Отблески падают на оконное стекло. Наверное, если смотреть на избу снаружи, может показаться, что внутри работает телевизор.
Она говорит, это человек, живший далеко отсюда. Очень далеко.
- Правда, определение «человек» в данном случае не является оптимальным.
Она говорит:
- Правильнее было бы сказать существо.
И добавляет:
- Или даже сущность.
Иногда я тайком наблюдаю за ней. За тем, как она передвигается по комнате.
Ее движения идеальны.
Их можно было бы назвать грациозными, если бы не эта самая идеальность. Каждый шаг, каждый жест словно выверен по линейке, измерен невидимым трафаретом.
Все слишком четко. Слишком точно.
В этой точности проскальзывает какая-то искусственность.
Ненатуральность.
Бутафория.
Некоторые фразы в ее исполнении – такие же искусственные, как и движения. Не знаю, в чем тут дело – в интонациях или в том, как она расставляет акценты.
- Вы очень любите давать всему названия и придумывать новые термины, - продолжает она, а ее рука поглаживает мою руку. – Можешь называть то место, откуда родом святой Иаким – и мы, сестры – параллельным миром. Или другой планетой. Или четвертым измерением. В любом случае, людям с их уровнем развития того, о чем я говорю, не понять.
Мы приходим в ваш мир, выражаясь вашими временными категориями, примерно раз в восемь лет. Каждый раз выбираем новое место. Получаем то, что нам нужно, и уходим.
- И что вам нужно?
- Ты сам все видел.
Я вспоминаю завернутый в покрывало труп водителя.
Вспоминаю чавкающие звуки в утренней тишине.
Шепот: «…сподиисусехри…»
Выдавливаю короткий смешок. Наверное, нервы.
- И что, все дело в этом? В крови?
Даная пристально смотрит на меня.
Потом тоже усмехается и говорит:
- Кровь – просто жидкость. Мясо – только материя. Но они содержат…как бы это лучше выразиться…Наверное, самое подходящее слово на вашем языке – «информация». Да. Поглощая вас, мы получаем кое-какую информацию о вашей цепочке ДНК.
- Ты будешь удивлен, но наша с вами генная структура очень похожа. Таким образом, поедая вашу плоть и впитывая кровь, мы узнаем кое-что о самих себе.
Она смотрит на меня. Наверное, мне кажется – но на долю мгновения в ее взгляде мелькает что-то вроде симпатии. Бред, конечно.
- Извини. Я утомила тебя. Отдыхай. Приду завтра.
На соседней койке корчится коренастый парень. Кто он? Жертва бандитов? Или сам тоже – представитель какой-нибудь ОПГ? В его теле засели несколько граммов свинца, и маленький грызун делает все для того, чтобы этот кусочек металла исчез из организма. После того, как это произойдет, выйдет из организма и сам Хома.
Подойдя к двери, Даная оборачивается и произносит. Очень серьезно.
- И помни, что я говорила о снах.


* * *


В ту ночь, когда Даная пробудила меня от кошмара – того самого, с «колодцем» из лиц - она положила под подушку небольшой камень, очень похожий на кусок темного янтаря. На нем был выцарапан какой-то знак или руна. Он сильно затерт – видимо, сделан очень давно – поэтому невозможно понять, что он из себя представляет.
Не знаю, из-за камня или по какой-то другой причине, но сестры меня не трогают. Однажды я спросил Данаю, почему меня до сих не постигла участь остальных.
Она только покачала головой и пробормотала что-то вроде «осталось недолго». Сказала это так тихо, что я еле расслышал. Но переспрашивать не стал. Шестое чувство подсказало – не стоит.
Снова ночь. Лежу в темноте и слушаю, как по подоконнику барабанят капли. Еле различимое «бум-бум».
Значит, уже весна. Правда, я могу об этом только догадываться. Сестры продолжают игнорировать мои вопросы – да и я сам после того, что произошло тогда, под утро, предпочитаю лишний раз к ним не обращаться. Даже Даная ничего не отвечает – а она, вроде бы, относится ко мне хорошо. Если это слово тут вообще уместно.
Я по-прежнему слаб. Подозреваю, сестры подмешивают что-то в пищу. Однако моих сил вполне хватило бы на то, чтобы попробовать добраться до дороги.
Правда, я не знаю, где она – дорога. И все-таки я бы попытался.
Но стоит отойти от избы, как тут же появляется одна из сестер. Стоит и молча смотрит. В этот момент она излучает какую-то жуткую, темную энергию. Угрозу. Словами этого не передать. И я возвращаюсь обратно. Не хочу узнавать, что будет, если не сделаю этого.
Ручейки талой воды сбегают вниз по стеклу, сливаясь друг с другом. Образуя абстрактные узоры.
Скрип двери. Шаги. Не поворачиваю голову – и так знаю, кто там.
В последнее время сестры питаются все чаще. Кажется, они куда-то торопятся.
Если верить Данае, сестры родом «из другого места». Очередная искусственная речевая конструкция в ее исполнении. Почему-то она очень ее любит.
Может быть, их пребывание вне «другого места» ограничено временными рамками? Надо будет спросить об этом.
Слышу шорох одежд. Каждый раз, когда кормятся, сестры одеваются в просторные балахоны из какой-то грубой ткани. Их бесформенные силуэты - все, что можно разглядеть в темноте.
За последние две недели на соседней койке успели побывать пятеро «пациентов». Мужчина лет тридцати, девочка-подросток, две женщины (обеим на вид было около пятидесяти) и грудной младенец. И всех постигла одна та же участь.
Где сестры берут их? Наверное, все на той же дороге. Может, сами подстраивают аварии. Почему я раньше об этом не подумал? Вполне возможно, что и наша авария не была случайностью.
Время поджимает, и они становятся все смелее. Может, даже доходят до ближайших населенных пунктов – кажется, незадолго до аварии автобус проезжал мимо какой-то деревушки.
Как они заполучают своих жертв? Затаскивают силой? Завлекают обманом? Не знаю и знать не хочу.
Сестры обступают соседнюю койку. Женщина, которая лежит там (ее, находящуюся в полубеспамятстве, принесли сразу после младенца) днем успела рассказать мне, что работает бухгалтером. Что у нее девятилетняя дочь, которая из-за задержек в развитии никак не может перейти в следующий класс. Что в ближайшее время нужно решить вопрос о ее переводе в группу для умственно отсталых.
- Но моя дочь – она не отсталая, понимаете? Она просто не такая, как все. Просто мыслит чуть-чуть по-другому.
Я кивал и думал: «Тебя все это волновать уже не должно».
Я кивал и думал: «Надеюсь, муж сможет воспитать девочку один».
Сейчас я лежу и жалею о том, что нет волшебной кнопки, какого-нибудь реле, отключающего слух. Или, еще лучше – зрение. А идеальный вариант – вообще вырубающего сознание. Знаю ведь, что сейчас произойдет.
Женщина рассказала, что возвращалась из командировки. Остановила машину и отошла по нужде. Недалеко. Всего на несколько шагов. За деревце. А потом – тишина. И теперь она здесь.
С каждым разом сестры становятся все одержимее. Все неистовее. Их трапезы все сильнее напоминают бойню.
Женщине не приносили Хом. Она ведь не пострадала, как я или водила. Ее не нужно было восстанавливать, прежде, чем сделать пищей.
Раньше сестры, кажется, растягивали удовольствие. Не уверен, но, по-моему, перед тем, как растерзать жертву, они наслаждались ее муками. Такое ощущение, что высочайшее удовлетворение они получали в момент, когда крики человека достигали предельно высокой точки. Теперь все происходит гораздо быстрее.
Короткий визг женщины обрывается, не успев набрать силу.
Сестры больше не ждут, пока насытится мать Адана. Расталкивая друг друга, они рвут на тело части. Пол рядом с койкой быстро темнеет от крови. В борьбе за кусок побольше некоторые поскальзываются и падают. Слышно, как когти царапают пол. Кто-то из сестер встает на четвереньки.
Что-то падает у изголовья моей кровати. Ступня. От свалки отделяется фигура, хватает ее и отправляет в рот – туда, откуда расходятся щупальца. Два сапфирово-синих глаза смотрят на меня. Потом, издав громкое мяуканье, тварь бросается обратно.
Теперь до меня доходит - зачем доски регулярно покрывают новым слоем красной краски. Причина банальна.
На красном фоне не так заметна кровь.
Вспоминаю старый анекдот, в котором Чапаев надевает перед боем красную рубаху. Чтобы не было видно кровь. А его боевые товарищи надевают коричневые штаны.
Видимо, сестричкам не чужды кое-какие эстетические принципы.
Поначалу кажется, что у меня начинается кашель. Сильный. Раздирающий горло. Чуть ли не заставляющий выплюнуть легкие. Но потом понимаю, что кашель тут ни при чем.
Это смех. Первый с того момента, как очнулся. Смех до истерики. До слез. Он все нарастает и нарастает, заполняя собой комнату. Заглушая хруст и чавканье.
Сестры затихают. Смотрят на меня. Друг на друга. Некоторые склоняют свои кошмарные головы на бок. Кажется, они в недоумении.
Сестры слушают меня, мою сольную партию в этом джэм-сейшене крови. Ненадолго я становлюсь лидером джаз-бэнда. Задаю основную тональность в импровизации на тему «Ночное безумие».
А потом сестры тоже начинают смеяться. Словно бы нарочно контрастируя со мной, они делают это звонко и мелодично. Из их глоток доносится заливистый девичий смех.
Сливаясь воедино, наш смех уносится наружу – за окно, к верхушкам деревьев, к звездам. В этот момент я уверен, что, если замолчу, то услышу, как звезды смеются в ответ.


* * *
Весна набирает обороты. Снег почти исчез. По крайней мере, на ветках его давно уже нет, а на земле он лежит большими грязными кучами.
После той ночной истерики на меня навалилось странное спокойствие. Перестал считать дни и соседей по комнате. Я вообще ко многому потерял интерес. В каком-то рассказе была фраза: «Дни и ночи затянуло сплошной серой пеленой». Банальное высказывание. И какое-то корявое. Но оно неплохо описывает мое нынешнее положение.
Только моя пелена – она красного цвета.
Дни я провожу, сидя у окна и беседуя с Данаей. Ночи – зажмурив глаза. Стараясь вспомнить какую-нибудь молитву, стихотворение или песню – что угодно, лишь бы заглушить доносящиеся от соседней койки звуки. Но получается у меня плохо.
Каждую ночь жду, что войдут сестры и накинутся на меня. Прямо с порога. Повизгивая, запуская когти в плоть. Вырывая клочья мяса. Но этого не происходит.
Часто вспоминаю о Наде. О том, как лежали, обнявшись, на ее диванчике, а на компьютере играли «Kanzas».
«Dust in the wind. All they are is dust in the wind».
Строчки, отражающие хрупкость и мимолетность жизни.
Последнее время я ощущаю эту мимолетность как никогда ранее.
С детства, как и миллионы других пацанов, я хотел самоутвердиться. Эта тяга доказать себе, что я не слабак, не оставляла и в более зрелом возрасте. Я прыгал с парашютом. Кидался с моста с прикрепленным к ноге канатом. Пробовал заниматься единоборствами.
Теперь понимаю, что все это было ерундой. Ребячеством. Пустой тратой времени.
Сейчас могу с уверенностью сказать: я пережил то, чего еще никому на земле переживать не доводилось. Ну, то есть если верить Данае, доводилось, но никто из этих людей не выжил. Можно сказать, что я самоутвердился. Только гордость меня не переполняет. И радости – никакой.
Надя. Работа. Товарищи. Все это словно заволок туман. Точнее, пелена. Красная.
Снова темнеет.
Койка напротив пуста: с очередным «пациентом» сестры расправились вчера, а новый еще не появился. Когда открывается дверь, я почти уверен: теперь это уж точно за мной. Даже делается немного легче.
Кто там сказал: «Ожидание смерти хуже самой смерти»?
Но входят не сестры. Точнее, не все. Только одна. Даная.
Осторожно ступая, она подходит к кровати. Я приподнимаюсь, но она поднимает руку, качает головой. Я читаю по ее губам: «Не надо».
На ней просторная зеленая накидка, полностью скрывающая фигуру. На груди черный символ. Крест, заключенный в круг. От круга во все стороны расходятся лучи. Я вспоминаю камень, который она мне подарила. Который лежит сейчас под подушкой. Теперь понимаю, что рисунок на камне - точно такой же. Один-в-один. Только на камне он был сделан очень давно.
Перехватив мой взгляд, Даная говорит:
- Это символ Перерождения.
Ничего больше не объясняя, она поднимает одеяло. Садится на меня. Начинает медленно двигаться. Вперед-назад. Под накидкой у нее ничего нет.
В этот момент я напрочь забываю, кто она такая на самом деле. Может, потому, что у меня уже несколько месяцев не было девушки. А, может, потому, что сейчас в ней есть…как бы это поточнее описать? Что-то болезненно-притягательное. Томное и одновременно животное.
Когда она стягивает с меня трусы, я уже чувствую эрекцию. Она вводит в себя член.
В момент оргазма перед глазами возникает картина – настолько ясная и ощутимая, что очень трудно оставаться в здравом рассудке и напоминать себе: это всего лишь галлюцинация.
Я вижу каменное плато, которое тянется от горизонта до горизонта. Кое-где из-под камня выходят на поверхность странные скалы. Каждая имеет по четыре грани.
Издалека доносится пение. Поначалу слабое, еле различимое, оно потихоньку нарастает.
Человек бы назвал это пение дисгармоничным. Только я, судя по всему, слышу его так, как слышат жители этого чужого мира. Слышу – и нахожу в нем странную красоту. Чувствую все оттенки гармонии, пропускаю через себя все мелодические переливы.
Вдалеке, среди четырехугольных скал, появляется небольшая процессия. Вижу ее издалека и не могу разглядеть лиц идущих, но в своей галлюцинации уверен, что это сестры ордена святого Иакима.
Та, которая возглавляет шествие, несет что-то в руках. Большой красный комок, похожий на кусок свежего мяса.
Из-за спины раздается долгий протяжный вой. Оборачиваюсь и вижу метрах в ста циклопических размеров здание. То самое, которое скрывал собой изображенный на картине святой Иаким. Строение похоже на купол, из которого в разные стороны под немыслимыми углами торчат башенки, до того хрупкие на вид, что, кажется, готовы в любую минуту отломиться и рухнуть, влекомые силой притяжения. Кстати, она здесь в разы сильнее земной – ощущаю сильное давление на плечи.
Вой нарастает, ввинчиваясь в фиолетовое небо. Прокатываясь по безжизненной равнине. Словно тот, кто живет внутри здания, почувствовал приближение процессии.


Пение прерывается, и сестры отвечают тому, кто ждет их внутри, таким же воем. Только тише и слабее.
Видение исчезает.
Даная стоит рядом с кроватью. На ней та же зеленая накидка. Только знак на груди исчез.
Она говорит:
- Теперь тебе надо уходить. Очень быстро.
Что-то изменилось в ее лице. В нем появился едва уловимый оттенок той отрешенности. Такую я видел до этого у других сестер.
Она повторяет. С трудом, словно выдавливая из себя слова.
- Тебе надо уходить.
Кивает в сторону сложенной на стуле одежды.
Не задавая лишних вопросов, натягиваю джинсы.
Даная молча наблюдает за мной. Искоса поглядывая на нее, замечаю – или это кажется? – как ее лицо временами преображается. Трансформируется. На несколько секунд оно преображается в звериную морду. В продолговатое рыло со щупальцами у рта.
Через пару минут мы вдвоем уже шагаем мимо изб («корпусов», как называют их сестры). Под ногами хлюпает жидкая черная грязь.
Идти с каждым шагом все легче. По мере того, как я удаляюсь от своего «корпуса», слабость пропадает. Зато Даная, наоборот, регулярно останавливается. Сгибается пополам. Кривит губы.
В окне одного из строений маячит силуэт матери Аданы. Она стоит и смотрит на нас. Молча. На лице застыла маска ненависти.
Даная берет меня за локоть – то ли для того, чтобы не упасть, то ли желая подбодрить – и говорит:
- Не бойся. Она не может остановить нас. Сейчас. Потому что сейчас я сильнее. Но это продлится недолго.
Дом с Аданой, которая сегодня потерпела поражение, остается позади.
В лунном свете вырисовываются очертания изб. Вижу колодец. Какие-то сараи. Интересно, что они скрывают внутри? Что в них прячут сестры?
Даная говорит:
- Каждые восемь лет святой Иаким должен обретать новый облик. Перерождаться. И каждый раз честь родить младенца, в которого войдет его дух – младенца, которому будут поклоняться следующие восемь лет - выпадает самой молодой из сестер.
Даная рассказывает – то, что я видел сегодня, пока мы с ней были вместе, происходило на самом деле. Только не в этом, а в другом – ее и сестер – мире. Она рассказывает, что ни одно из перерождений не надо вынашивать. Ребенок появляется на свет сразу же после зачатия. Там. В ее мире.
Даная говорит:
- Я сразу поняла, что ты подходишь на роль отца. И сестры со мной согласились.
Она говорит:
- Отцом ребенка должен стать человек, который не может уйти от своего прошлого. Такой человек, как ты.
Ты не можешь забыть ту женщину. Мы это сразу почувствовали.
Она, что, говорит про Надю? Откуда она знает?
- Мы много чего знаем. Точнее, ощущаем. Одна из благодатей, которыми одарил нас святой Иаким.
- В каком-то смысле, - говорит Даная, - та женщина спасла тебя. Потому что, если бы ты не вспоминал о ней, мы бы не обратили на тебя внимания. И с тобой произошло бы то же, что и с другими.
Иногда ее голос переходит в низкое звериное рычание.
Над тропинкой нависла еловая ветка. Даная отводит ее в сторону. Пропускает меня вперед и говорит:
- Мы можем существовать в двух мирах одновременно.
Чувствуется, что слова даются ей с трудом.
- Там ребенка уже принесли в дом к Зверю, который будет охранять его в течение восьми лет. А здесь я очень проголодалась.
Шорох справа. Кто-то притаился в кустах.
- Зачатие отнимает много сил, - говорит Даная. Она либо не слышит шорох, либо делает вид, что не слышит. – Мне нужна пища. Скоро я стану такой же, как остальные сестры. И тогда уже не смогу себя сдерживать.
Кусты раздвигаются, и я вижу лицо мальчишки. Он улыбается. Улыбкой, которая больше похожа на оскал хищника.
Он ждал нас. Получается, его кто-то предупредил. Адана? Наверняка.
Даная даже не смотрит в его сторону. Она рассказывает:
- У вас есть такое существо - mantis religiosa. Богомол обыкновенный. Еще есть некоторые виды пауков и скорпионов. После спаривания мы поступаем с партнером также, как их самки. То есть обычно поступаем.
По ее лицу снова пробегает судорога. Глаза приобретают сапфировый оттенок.
Мальчишка выпрыгивает из кустов, отрезая нам путь к выходу с территории Лазарета. Встает на четвереньки. Видимо, собирается прыгнуть еще раз - на меня или Данаю. Плотную ночную тишину разрывает высокий тонкий визг.
Даная вторит мальчишке. Только звуки, которые издает она, больше напоминают рев голодного животного. Она бросается, опережая прыжок соперника.
Передо мной – не та Даная, с которой совсем недавно я занимался сексом.
Передо мной – хрипящая, брызжущая слюной тварь, каким-то чудом все еще сохраняющая человеческий облик.
Я слышу, как, ломаясь, хрустят кости. Как визг мальчишки переходит в жалобный скулеж. Затихает.
Вижу, как его кровь заливает тропинку. Смешивается с черной весенней жижей. Не в силах оторваться, загипнотизированный этим отвратительным зрелищем, ловлю пробегающую по телу мальчишки – совсем еще ребенка - предсмертную судорогу.
Следующие несколько минут тишину нарушают только чавканье вперемешку с мерзкими звуками. Такие бывают, когда наклоняешься над поверхностью воды и, едва касаясь губами, начинаешь всасывать прозрачную жидкость.
Потом Даная поднимается и поворачивается ко мне. Вместо лица – кровавая маска. Кровь капает с подбородка. С кончика носа. С мочек ушей. Верхняя половина зеленой накидки потемнела.
Даная говорит:
- Теперь я утолила голод. Но это не надолго. Надо торопиться.
Она пропускает меня вперед. Я обхожу лужу, от которой поднимаются тонкие струйки пара. Обхожу лежащие в луже останки мальчишки. Почему-то вспоминаю вдруг, что ни разу не слышал, чтобы кто-то называл его по имени.
Мы идем к выходу с территории Лазарета. Слышу за спиной хриплое дыхание Данаи.
Я знаю, что на какое-то время она не опасна. То есть, мне хочется так думать. Но на сто процентов не уверен.
Дни, которые я провел в Лазарете, эта ночь – и бесчисленные другие ночи, наполненные криками и смертью – все это сливается воедино. Наверное, мозг не может выдержать таких нагрузок. И начинает воспринимать все на так остро. Начинает привыкать.
Мы идем по тропинке, и я, не оборачиваясь, спрашиваю у Данаи. У матери моего ребенка. Матери с лицом, которое перемазано кровью. Кровью другого ребенка.
- А что будет с младенцем…с перерождением святого Иакима, когда пройдет восемь лет?
Мы проходим мимо очередного «корпуса». Отражение Данаи в оконном стекле пожимает плечами.
- Зверь съест его. А потом мы снова придем сюда – или в другое место. И будет еще одна Ночь Перерождения.
Голос Данаи из-за спины говорит:
- Мы живем циклами. Проходим их снова и снова каждые восемь лет. После очередной Ночи Перерождения все начинается заново. У некоторых из вас это называется сансарой.
Я спрашиваю:
- А как долго длится ваша жизнь?
Пауза. Тишину нарушают только звуки наших шагов. Потом ее голос сзади отвечает:
- Что значит – как долго? Мы живем от Ночи до Ночи. И это продолжается бесконечно. Разве может быть по-другому?
Я молчу, потому что не знаю – что ей ответить. Наш разговор начинает смахивать на общение слепого с глухонемым.
Через пару минут мы подходим к калитке, за которой плотной темной стеной возвышаются хмурые сосны. Если бы Шишкин когда-нибудь нарисовал ночной лес, то, наверное, изобразил бы его именно таким. Могучим. Языческим.
Пахнет хвоей и гниющим подлеском. Неподалеку раздается крик филина. Заунывное, протяжное «ыыыыы».
Поворачиваюсь к Данае. Лучше бы я этого не делал.
Передо мной сгорбленное существо. Издевательская, сюрреалистичная смесь человека с кабаном или медведем.
На несколько секунд успеваю поверить, что вот сейчас она – оно – бросится на меня, вгрызаясь в живот, нанося когтями смертельные раны, с хлюпаньем высасывая кровь.
Но вместо этого различаю речь. Уже не данаину, не людскую. Звериные связки с трудом исторгают звуки, отдаленно напоминающие человеческий голос:
- Иди по тропинке. Минут через сорок доберешься до дороги. В это время суток машины бывают редко, но рано или поздно кого-нибудь тормознешь. И запомни – не двигайся по дороге направо. Ни в машине, ни пешком. Когда случилась авария, ты ехал именно оттуда. Теперь там – твое прошлое. И оно принадлежит нам.
Зверь хрипит:
- Ты должен забыть о своем доме, о родных, и особенно – о той девушке, с которой расстался.
Зверь клекочет:
- Ты должен поселиться в новом городе. Не звони родным и знакомым. Отсеки от себя прежнюю жизнь, как отсекают зараженную гангреной конечность. Потому что если не сделаешь это, мы найдем тебя. И тогда уже я не смогу сдерживать ни себя, ни сестер.
Щупальцы вокруг звериного рта извиваются. Словно живут самостоятельной жизнью. Сквозь их сплетение в сырой воздух вылетают звуки. Складываются в слова:
- Я могу попытаться объяснить, но ты все равно ничего не поймешь.
На измазанную кровью накидку стекает оранжевая слюна. Маленькие глазки смотрят на меня. В этих глазках – голод, тупость и космическая пустота.
- Просто запомни – прошлое принадлежит нам. Сестрам.
Перед тем, как развернуться, задаю последний вопрос. Вопрос, который не дает покоя уже не первый день:
- Почему ты не поступила…почему не съела меня?
Чудовище-Даная долго молчит. Очень долго. Кажется, что она уйдет, так и не ответив. Или все-таки завершит ритуал – так, как до этого на протяжении бесчисленных Ночей Перерождения завершали его другие сестры. Но я, набравшись невесть откуда взявшейся, дерзкой храбрости, не тороплю ее. И терпеливо, упорно жду. Вместе со мной ждут сосны, ночная живность и журчащие между вековых стволов ручейки талой воды.
Наконец, зверь отвечает:
- Я уже говорила, что, когда мы поглощаем вас, то получаем информацию. Мне не довелось попробовать тебя. Но, общаясь с тобой, я поняла одну вещь. О таких, как ты. Или мне кажется, что поняла.
Она – оно – смотрит на меня. На секунду мне мерещится, что в этом взгляде сквозит что-то вроде скорби. Или одиночества. Ясное дело, показалось.
- Такие, как ты – вы тоже перерождаетесь. Только делаете это по-другому. Для нас Перерождение – это бесконечная цепочка повторений. А для вас – шаг в неизвестность.
Я думаю о сансаре.
Зверь рычит:
- Для нас жить в прошлом - благодать. А для вас – пытка. Я отпускаю тебя, чтобы посмотреть, сможешь ли ты переродиться. Не так, как мы – а по-вашему. Без ритуала. И если да – то мне интересно, как ты это сделаешь. Теперь иди.
Через час я шагаю по федеральной трассе М-5 (Москва – Челябинск). Небо на востоке, то есть прямо передо мной, потихоньку розовеет. Боязливые лучи пробиваются сквозь стволы сосен.
Мимо меня проехало пять машин. Все они шли в ту сторону, откуда я иду. В ту сторону, откуда ехал автобус.
Приходится идти, регулярно оборачиваясь, чтобы не пропустить машину, если она вдруг появится.
Как только я вышел за калитку, слабость пропала. От неожиданности я даже качнулся и чуть не плюхнулся в грязь.
Под ботинками шелестит щебенка. Я шагаю и стараюсь не думать ни о чем.
Все эти вопросы.
Кто такие сестры?
Откуда они пришли?
Кто такой святой Иаким?
Что значит фраза: «Прошлое принадлежит нам?»
Обо всем этом я буду думать потом. Когда доберусь до людей. Когда меня перестанет бить дрожь. Когда окончательно пойму – почувствую - что все позади. Когда выпью чая. Или пива. К деньгам в кошельке сестры не притронулись.
В спину бьет свет фар. Торопливо разворачиваюсь и поднимаю большой палец.
Водитель толкает дверь изнутри. Наклоняется над сидением. Долго и внимательно изучает меня. Наконец, кивает и тяжелым басом грохочет:
- Ну, давай-давай, хватит уже валяться. А то вон подруга тебя заждалась.
Я хочу спросить: какая подруга?
Хочу спросить: что значит «хватит валяться»? Я, простите, не валяюсь. Я стою.
Хочу сказать: я уже навалялся.
Но вместо слов связки выталкивают сиплое бормотание.
Силуэт водителя становится размытым. Словно между ним и мной натянули прозрачную целлофановую пленку.
Тело становится вдруг неуклюжим. Мышцы словно делаются глиняными. Вены как будто наполняются ртутью. Каждое движение приносит боль.
Мир перед глазами плывет. На смену запаху хвои приходит вонь хлорки и чего-то еще. Чего-то химически-лекарственного. Я чувствую, как по щекам катятся слезы…


Четыре дня минуло с тех пор, как я очнулся в госпитале. В самом настоящем, с нормальными медсестрами. С нормальными пациентами.
Напротив меня Надя. Она гладит мою руку. Ее губы плотно сжаты. Собственно, губ как таковых не видно. Видно лишь тоненький шовик-полосочку. Верный признак того, что она вот-вот разревется.
Четыре дня с тех пор, как я очнулся в месте, где для лечения пользуются нормальными инструментами. Нормальными лекарствами. В месте, где по ночам не приходится слушать крики умирающих и звериный рев.
Надя рассказала, что, когда они с матерью отыскали меня, шансы на то, что я выживу, равнялись пятьдесят на пятьдесят. А потом я резко пошел на поправку.
В отключке я пролежал около двух недель.
За окном – осенний среднерусский пейзаж.
Два дня назад падал снег. Но почти сразу растаял. На то, чтобы земля полностью покрылась снегом, потребуется еще около месяца. Это если учитывать, что, когда я попал в аварию, была середина октября.
Надя говорит, что теперь все будет хорошо. Что мы будем вместе. И прочие наивные, но приятные до ужаса вещи.
До ужаса – хорошее словосочетание.
Вначале я верил ей.
То есть – нет. Вначале я, конечно, был в шоке. От такой резкой «смены декораций». От того, что с лесной дороги попал прямиком в госпиталь.
Но потом успокоился. Вспомнил ощущение, которое не покидало меня в Лазарете. Пока я лежал в «палате», мне часто казалось, что все происходящее – сон. Что скоро произойдет что-нибудь – и я проснусь.
Я подолгу говорил с матерью. С Надей.
Пока той же ночью, засыпая, не сунул руку под подушку. И не ощутил там что-то твердое.
Пока не извлек из-под подушки камень. На камне был начертан символ. Крест, заключенный в круг. Во все стороны от круга расходятся лучи.
Сейчас я лежу и слушаю Надю. Когда закрываю глаза, перед глазами встает серая равнина. Плоская. С четырехугольными скалами.


Я сжимал камень и вспоминал слова Данаи. О времени. О перерождении. Надя в очередной раз пересказывает, как переживала – начиная с того момента, как я исчез. Словно что-то предчувствовала. Как оборвала телефоны всех друзей. Как они с матерью звонили в милицию и скорую – до тех пор, пока не увидели выпуск новостей про аварию на трассе «Москва-Челябинск».
Я перебиваю ее. Говорю:
- Выйди.
Она какое-то время молча смотрит на меня. Потом так же молча выходит. Увидела по глазам, что сейчас лучше не спорить.
Я поднимаюсь с кровати. Шаги даются легко. Те таблетки, которыми пичкали меня врачи – я их не употреблял. Прятал под матрац.
Врачи не знают, что я давно уже не чувствую боли. С того самого момента, как проснулся. Словно, пока я пребывал в отрубе, кто-то усиленно колдовал над моими ранами.
Например, маленькое пушистое существо с острыми коготками.
Словно я валялся без памяти гораздо дольше, чем две недели.
Например, всю зиму – и начало весны.
Я одеваюсь, забираюсь на подоконник.
Окна второго этажа не забраны решеткой.
Сейчас я распахну створку и спрыгну. И пойду куда угодно, но не направо.
Я все уточнил. У врачей. То место, где случилась авария – оно где-то справа. Где-то далеко-далеко. В лесу.
Я пойду куда угодно, только не туда. У меня целых три варианта.
Вперед. Налево. Назад.
Три варианта – это не так уж и плохо.
Главное – не идти направо. Потому что маленький кусочек твердой породы – породы, добытой в далеком, чужом мире – убедил меня лучше всяких слов в одной простой вещи.
В том, что мое прошлое принадлежит не мне.


16 февраля 2009г.


Cвидетельство о публикации 283985 © Седов N 16.02.10 21:54

Комментарии к произведению 1 (1)

Добрый день, Николай!

Да и будущее-то принадлежит условно.

Очень понравилось

С уважением,

Виталий

Спасибо, Виталий! Вообще-то, думал тему будущего развить попобробнее. Но потом решил - пусть триллер остается триллером.

С уважением, Седов N