• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Эта глава, вероятно, последняя в рассказе о Герое моего повествования "Перчатки без пальцев и драный цилиндр". "Вероятно", потому, что жизнь все время подбрасывет новые и новые детали о жизни моего Героя и тех, о ком он упоминает. Кто знает, что будет дальше... В начале главы есть несколько повторов из "Послесловия для российского читателя". Это вызвано готовящимся изданием в одной из стран ЕС.

Перчатки без пальцев...

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Глава, в которой говорится о том, о чем Герой не хотел рассказывать автору. Новые загадки и предположения.
У читателя, может возникнуть желание "вычислить" героя. При настоящем журналистском расследование, конечно, это возможно. Однако, по-моему, не это главное. Для меня существенным были оценки, характеристики, его отношение к событиям участником, которых он был. А о том, что он был внутри системы, об этом говорят детали, которых не придумать, которые нельзя знать, даже занимаясь историей, или фантазируя на исторические и прочие темы. Там более, что все темы наших встреч, бесед, заранее не оговаривались, а были  спонтанными. Да и сами встречи носили нерегулярный характер, могли быть с разрывом в две недели, месяц, полгода, если он уезжал в Грузию.
Чем заинтересовал меня мой герой? Своим отношением к прошлому и настоящему. Гоглидзе, будучи разведчиком и советским офицером, на вопрос : "Если бы у вас был выбор, в какой армии вы бы служили?" – не колеблясь, ответил: "Конечно, в немецкой". Речь, понятно, не идет об идеологической близости. Мой собеседник беспощадно развенчивает фашизм. Однако он объективно оценивает дух товарищества, взаимоуважения, взаимопомощи, столь характерные для немецкой армии, в которой прослужил 7 лет. Гоглидзе особенно интересен своими взглядами, столь непривычными для человека, воспитанного советской идеологией.
Чрезвычайно важны и нравственные оценки, данные героем книги. Выбирая между моралью, совестью и долгом, герой всегда выбирал последнее. Именно это дало ему право заявить, что благородство и романтика в разведке исключаются, остаются лишь "грязь и подлость. Честный человек в разведке не работает". То есть подчеркивается известный тезис: "цель оправдывает средства", причем неоднократным доказательством в ходе повествования. Понятно, что этот выбор характерен для всех спецслужб, любых эпох и государств. Однако в советское время в литературе и кино советский разведчик всегда выступал носителем высоких моральных принципов.
Судьба Героя позволяет взглянуть и на проблему взаимодействия человека с чужой средой. Что делается с человеком, который очень длительное время живет в абсолютно другом окружении, и как он после возвращения на родину может аклиматизироваться. Это особенно интересно в случае с СССР, который с одной стороны пытался построить общество кардинально отличающееся от западного, а с другой стороны, для которого западная культура была основой для подражания со времен Петра.
"Не делайте меня героем". Шаг за шагом, перед нами эволюция личности Разведчика, сформировавшегося под влиянием большевистского окружения и родни, где представлены аристократы разных кровей: шведы, немцы, русские, грузины, - от революционной романтики и героизации профессии до переломного момента – посещения русского эмигрантского кладбища Святой Женевьевы, где под камнями лежит "сама русская история". Это посещение стало началом длительного процесса прозрения, завершившегося, в конечном, счете, нелегким признанием на закате жизни: "перчатки без пальцев и драный цилиндр"!
Интересный, ярчайший персонаж, опрокидывает многочисленные схемы, штампы советской и российской литературы о разведчиках, о войне. Многоплановость, насыщенность повести интереснейшей информацией и духом времени надеюсь не оставит равнодушными ее читателей. Судьба героя была причудлива и богата событиями, неоднократно напоминала детективный сюжет.
Мои беседы с Гоглидзе неоднократно переходили в жаркие споры, уж слишком по-разному мы были воспитаны и выросли в разное время. Лишь отголоски этих словесных баталий можно найти в книге. Однако в этих спорах я не ставил целью разоблачить обе бесчеловечные тоталитарные системы фашизм и советский строй, частью, "винтиком" которых был Гоглидзе. Мне важно донести до читателя голос человека "с той стороны". Можно соглашаться или не соглашаться с оценками и суждениями, обладающего острым критическим умом собеседника, принимать, или, негодуя, отрицать, однако правильны или не правильны его оценки – это другое дело. В наше сложное время необходимо научиться слушать противную сторону, попытаться понять ее аргументы. Попытаться и захотеть разобраться.
Достоверно ли все, что рассказано? Не раз в беседах я ставил перед героем вопросы-ловушки. Кстати, мой герой хорошо ощущал мое недоверие и поэтому заявил: "Если Вы мне не верите, то я или Сервантес или Шекспир. Но раз я ни тот и ни другой, то приходиться мне верить..." Однако Гоглидзе не обязан был рассказывать о себе "правду, только правду и одну правду". Будучи творческим человеком, он сам "писал свою жизнь". Некоторые изложенные факты и сейчас вызывают сомнения, документально не подтверждаются и, к сожалению, далеко не все можно досконально проверить. Однако в ходе подготовки к изданию мне удалось обнаружить в картотеке Бухенвальда, хранящейся в архиве Яд Вашем, личные карточки С.Котова и Н.Кюнга, упоминаемых героем. В том же архиве обнаружились сведения об упоминаемом им комбриге Б. Дворкине и "историках". Подтвердились сведения о "датских полицейских" и т.д.
Мы знаем, что, несмотря на обилие разоблачительной литературы о революции, войне, о разведке, многое и до сих пор – спустя более полувека после войны - не подлежит оглашению. На мой официальный запрос о разведчике в архивную службу ФСБ получил ответ:
"Сообщаем, что управление регистрации и архивных фондов ФСБ России не располагает сведениями в отношении Гоглидзе Бориса Михайловича ( он же ... )"
Спецслужбы умеют хранить свои тайны.
Уважаемый читатель, учитывая все сложные обстоятельства биографии героя, я, как автор построил сюжет, порой нарушив хронологию повествования, или включил в него некоторые документальные свидетельства из опубликованных источников, либо архивные документы. Вместе с тем, я написал не научную работу, а - что для меня было намного важнее, - некий беллетристико-исторический опус, не дав ему никакого литературного определения. Хотя, возможно, мое повествование ближе к повести. Именно эта форма позволила мне представить читателю иной взгляд, даже частично мировозрение, иное толкование общеизвестных сюжетов войны. Вместе с тем, я достаточно критически отношусь к некоторым рассказам героя. Историю о французском журналисте я не случайно назвал сказкой. Ирония присутствует и в называниях некоторых глав, но ведь и сам мой герой ироничен.
Кажется сказано все, однако, Уважаемый читатель, не торопись закрыть книгу, хотя тебе кажется все известно, история завершена. И все-таки дочитай эту главу. Впереди тебя ждет много сюрпризов и открытий, в свое время они оказались столь же неожиданными и для меня. Истинная история Героя оказалась намного сложнее его рассказов.
Через несколько недель после выхода первого издания книги, мне позвонили несколько человек и сказали, что узнали моего героя, назвали его настоящую фамилию, часть из этих людей подтверждали уже известное мне, так как работали вместе с ним в 60-е годы на киностудии, кто-то занимался в организованном им тренажерном зале. Одна из звонивших, Марина Гельман, по моей просьбе написала мне письмо, в котором рассказала о нем подробней, в результате чего "нордический характер" разведчика заискрился новыми душевными гранями. Даже имя разведчика, произнесенное Мариной, прозвучало для меня непривычно тепло и мягко по-домашнему. "С дядей Веней я познакомилась в 1981г., когда начала заниматься на курсах мультипликаторов, организованных при студии "Грузия - Фильм". Меня довольно быстро приняли на работу, и наше знакомство продолжилось. Дядя Веня (так его называла вся студия) или "Веня" для тех, кто перешагнул 40 - летний рубеж, был весьма примечательной фигурой во всех смыслах.
Во-первых, внешне. Полностью выбритый череп, манера держаться абсолютно прямо, немного странная походка: из-за ранения. Во-вторых, он был самым "круто" зарабатывающим мультипликатором, не напрягаясь, работал быстро и качественно. Иногда гнал откровенную халтуру, но был настолько классным специалистом, что даже халтура во многих случаях смотрелась удачно.
Очень любил молодёжь, со смаком объяснял нам, какие мы зелёные, несмышлёные, как надо жить и т. д. Причём, надо сказать, советы оказывались дельными. "Ты, – говорил Веня, – сначала паши, шуруй, заработай репутацию, а потом и схалтурить можно, с репутацией, под твоей подписью и халтура пройдёт".
У него была большая собака: сенбернар, кажется, её звали Рокки. Дядя Веня жил недалеко от студии, и его часто можно было встретить гуляющим с огромным псом. Что удивительно, было нечто потрясающе общее в походке хозяина и питомца. Они переставляли ноги "неправильно" и совершенно одинаково.
У Вени дома всегда было много животных: кошки, собаки, большие и маленькие. И все очень дружили.
Последующие поколения: сын, невестка, дочь, зять, внуки предпочитали жить вместе, в этом теплом доме. Редкость в наше время.
Веня всегда поддерживал хорошую спортивную форму. Дети и внуки воспитывались соответственно. Здоровое тело нужно было для защиты здорового духа от тех слоёв населения, которые признавали и понимали только язык силы. В защите нуждающимся – не отказывали.
Для тренировок Веня соорудил в подвальчике спортзал. Да-да, настоящий спортзальчик, с тренажёрами собственного изготовления, гирями и штангами. Веня увлекался "культуризмом", как тогда называли bodybilding. В то время власти не поощряли культуризм. Чем-то он не вписывался в советскую идеологию. А в дяди Венину подпольную "качалку" валил народ. Многие со студии тренировались бесплатно. Вообще, дядя Веня умел помогать, когда надо. Устроил моего сынишку в хороший детский сад напротив работы. Однажды услышал, что я ищу дефицитное лекарство для мамы, отправился в закрытую партийную аптеку и принёс мне флакон, сказав, чтобы сообщила, если понадобится ещё. Полагаю, что я была вовсе не единственной, кого он выручал. Народ любил пошутить и поворчать, как Веня любит всех воспитывать, поучать и т. д.
Рассказы его казались иной раз такими нереальными, слишком из "кина" про Штирлица, Кузнецова или Зорге.
Однако, в целом, его любили. Без него студия казалась скучной, он был частью её лица. Я рада, что мне довелось и тут, в Израиле, с ним встретиться. Я привезла его к себе домой в Петах-Тикву, на пару дней. Гордо продемонстрировала свою компьютерную мультипликацию, показала телестудию, похвасталась кантри-клубом, куда продолжала ходить в "хедер кошер" (так на иврите называют спортивный зал для занятий бодибилдингом. – А. Ш.).
В спортзале дядя Веня чувствовал себя, как рыба в воде, всем объяснял (по-русски и по-немецки), как правильно тренироваться.
К сожалению, я ему больше внимания не уделила. Как-то, всё откладывала. Пару раз навестила и в Иерусалиме - и всё".
Как видно из рассказа Марины, перед нами предстает талантливый, активный, щедрый на общение человек, готовый протянуть руку помощи, имеющий связи и уважаемый в советско-партийных органах: иначе как бы он достал необходимые лекарства и устроил в детский сад ребенка Марины. Вместе с тем, это человек, готовый бороться за свои принципы, не мирящийся с любой несправедливостью, подтверждения этому в письме нет, однако в телефонном разговоре Марина рассказала, что на одном из собраний, "дядя Веня влепил пощечину секретарю парторганизации", и это сошло ему с рук.
Среди других звонков наиболее важным оказался звонок Владимира Мельникова. Рассказанное им было столь интересным и неожиданным, что я попросил его написать о встречах с разведчиком. После получения и прочтения его записей, я понял, что биография моего героя намного запутанней и трагичней той, которая была им рассказана.
Но вначале несколько слов о звонившем. Его судьбе заслуживает отдельной книги. Владимир Захарович Мельников в 1950 г. 18-летним студентом стал одним из организаторов молодежной группы – Союза борьбы за дело революции (СДР). В его состав входили 16 старшеклассников и первокурсников московских ВУЗов, в основном дети репрессированных. Они, разочарованные в сталинском режиме, решили бороться за восстановление справедливых, как им казалось, ленинских принципов руководства страной. Цель организации – свержение существующего строя, была продекларирована в написанных ими нескольких листовках. В феврале 1951 г. группа была раскрыта и арестована.
Мельников был приговорен к 25 годам лагерей с последующей ссылкой и поражением в правах на 5 лет. Вот в лагере и пересеклись судьбы теперь уже двух героев повествования. Как оказалось, В.Мельников много лет разыскивал моего героя, не подозревая, что он был рядом. К сожалению, ко времени нашего разговора с Мельниковым его уже не было в живых. И хотя Мельников назвал мне подлинную фамилию Разведчика, а потом своего сотоварища по ГУЛАГу, я продолжу использовать псевдоним своего героя – Гоглидзе, так как несмотря на мои неоднократные беседы с сыном героя повествования, я так и не получил согласия на публикацию его подлинного имени, поэтому и остаюсь верным данному мною слову. Гоглидзе, по словам Мельникова, "был выдающейся личностью. Я понимаю Ваш к нему интерес. Я и сам был под обаянием его личности, да и остаюсь сегодня, через 50 лет".
Как же случилось, что Гоглидзе оказался в ГУЛАГе? Он разделил судьбу многих советских разведчиков. Таких как, например, Шандор Радо – всемирно известный ученый-картограф. В 70-е годы он был президентом Венгерского географического общества. В своей книге "Под псевдонимом Дора. Воспоминания советского разведчика", он рассказывает о работе под его руководством советской разведывательной сети, действовавшей в годы войны в Швейцарии. Ален Даллес в книге "Искусство разведки" писал: "Советское командование использовало фантастический источник информации, находившийся в Швейцарии…" Речь шла о Шандоре Радо. Его имя стоит в одном ряду с советскими разведчиками Леопольдом Треппером, и скончавшемся в декабре 2008 г. Анатолием Гуревичем. Они оба были руководителями лучшей разведывательной сети известной сегодня под названием "Красная капелла". Кроме общей военной судьбы разведчиков, их объединяет и послевоенная трагедия: все они, после выполнения задания и возвращения в Советский Союз, отсидели в советских тюрьмах и лагерях от 10 до 20 лет. Таким образом, судьба Гоглидзе вовсе не исключение, а, увы, закономерный итог.
Встреча Мельникова и Гоглидзе произошла в апреле 1952 года в пересыльном лагпункте на окраине Караганды – Майкудук, который являлся центром Песчанлага. Начальником лагпункта был ст. лейтенант Удодов, именно тот, о котором Разведчик, упоминает в 10 главе. Мельников подтвердил, слова героя что "Удодов был редкой сволочью". Однако Удодов строго следил за всем происходящим в лагере, все проверял сам, не надеясь на подчиненных. Большинство бывших заключенных, с которыми мне приходилось беседовать, говорят, что не видели начальника лагпункта, который не был бы сволочью.
И вот теперь самое главное из рассказа В.Мельникова. Среди прочих заключенных там находился Володя Рейхман, сидевший по делу, похожему на дело Мельникова. Жил Рейхман в Ленинско-Кузнецке и к моменту ареста в июне 1951 года успел сдать экзамены на аттестат зрелости. В их группе было человек 6-8. Почти подельники и погодки подружились быстро. "Летом, может быть в начале осени 1952 года, прибегает ко мне в барак Володя и рассказывает, что по этапу пришел его тренер по боксу Гоглидзе. Не могу сказать, что его рассказ произвел на меня какое-либо впечатление, В то время Майкудук был лагерной пересылкой и туда по этапам приходили и врачи, и учителя, и колхозники, и бывшие военнопленные, и бендеровцы – так почему тренеры должны были быть исключением?
Прямо Володя не говорил, а как бы намекал, что хорошо бы мне познакомиться с Гоглидзе. Сам Володя не то чтоб не хотел, а как-то стеснялся встретиться с ним. Это было очень странно. Обычно земляки охотно общались.
– Володя, почему ты не хочешь сам встретиться с Гоглидзе?
– У меня с ним произошла очень некрасивая история. Ленинско-Кузнецк – город небольшой, все друг друга знают. Однажды иду я с приятелем вечером в кино, и буквально на шаг впереди идет пара – молодая очень красивая женщина, а под руку ее держит какой – то старый мужик. Мы их никогда в городе не видели. Идем и громко обсуждаем их, подробно разбираем, почему он ей не "подходит". Неожиданно "старик" отстает на шаг, хватает нас за шиворот и не больно стукает лбами.
– Мальчики, надо быть поделикатней. Никогда громко не обсуждайте женщин в присутствии мужчин, никогда громко не обсуждайте мужчин в присутствии женщин. У вас могут быть большие неприятности.
Подержал он нас еще несколько секунд и отпустил. На следующий день приходим мы в детскую спортивную школу на тренировку по боксу, а у нас новый тренер, тот самый "старик", который преподал нам урок вежливости. Мне и сейчас стыдно к нему подойти.
– Володя, а за что он сидит?
– Не знаю. Мы с ним одновременно сидели в Кемеровской областной тюрьме. Там разнесся слух, что его забрали в Москву, так как на одном из допросов он отбил печень начальнику следовательской части Кемеровского областного управления МГБ полковнику Баландину. (Упомянут у меня в 6 главе книги. –А.Ш.)
Познакомился я с Гоглидзе в ближайшее воскресенье на поверке. В Майкудуке, как и в других лагерях, минимум два раза в день устраивались поверки, то есть пересчитывали заключенных. На поверку уходило полтора-два часа. Строй на поверках, был, как правило, свободный, не надо было строиться ни по бригадам, ни по баракам. Поэтому люди группировались по интересам. Я уже не помню всех, но была довольно большая группа интеллигенции: Аркадий Викторович Белинков – известный литератор,(после освобождения он написал книги о Н.Тынянове, Юрии Олеше. – А.Ш.) тогда тянувший второй срок; подельник Димитрова по Лейпцигскому процессу 1933 года Попов; Тютчев – инженер, родственник поэта; Фрадкин – редактор дальневосточного литературного журнала (это он обратил внимание на роман Ажаева "Далеко от Москвы", был его первым редактором
и уговорил Симонова напечатать роман); Михаил Король – журналист и военный деятель, кажется, бригадный комиссар ( См. 10 главу книги.–А.Ш.); Жора Белозерцев – советский, а затем власовский офицер, знаток военной истории; Пятков – юрист, богатейший бессарабский помещик, племянник царского сенатора, в Румынии член профашистской организации "Железная гвардия"(к моменту ареста в 1940 году ему было 25 — 26 лет); Роман Сеф – поэт; Кашевадский – персональный шофер Вышинского, великолепный знаток Москвы, арестован он был в примерно в 1950 году и получил 5(!!) лет ИТЛ, кажется, за сионизм. Он был единственным на лагпункте, кто освободился в 1953-м по амнистии; Володя Рейхман; мой подельник Гриша Мазур; Исаак Моисеевич Певзнер – экономист, и другие. Патриарх заключенных (с 30 года без перерыва в тюрьмах и лагерях) Якубович на поверку не выходил.
Я не случайно перечислил эти имена. Многие из них в соответствии со своим уровнем образования и знаниями могли бы вести университетский курс. Не ограниченные никакими рамками, они часто спорили друг с другом по самым разнообразным вопросам, и это было очень интересно.
Это не были близкие друзья. Люди группировались по человеческой потребности поговорить, потрепаться, "почирикать". За время "стояния" на поверке группы по три-четыре человека то распадались, то соединялись в другом составе. Шел треп ни о чем и обо всем. В рамках того, что человек хотел рассказать о себе, все было рассказано и пересказано по нескольку раз. Но всплывали новые истории, комментировались чужие рассказы, сообщения по радио и из газет, реже книги. Мне было двадцать лет, и мне все было интересно. Я с удовольствием слушал теорию искусств Белинкова, а также рассказы Белозерцева о войне и о власовском движении. Если бы не плен, он стал бы крупным военным историком.
– Познакомьтесь, – сказал Певзнер, – это Авенир Михайлович Гоглидзе, тренер по боксу, а это Володя Мельников, студент-химик.
Мы церемонно обменялись рукопожатиями.
Авенир Михайлович заметил:
– Скажи Володе Рейхману, чтобы он меня не боялся. Но уму-разуму я его научил. Иду с женой, а два нахала на всю улицу кричат: смотри, какая красотка, какие стройные ноги, какие шикарные волосы, а с ней старый лысый хрен. Я им и преподал урок вежливости. Скажи, ему, что я его простил.
Замечу, что Авениру Михайловичу было в то время 35-36 года. Роста он был выше среднего, скорее высокого, волосы черные, без седины, лысина со лба до макушки. Худой. Впрочем, в лагере все были худыми или очень худыми.
Так началось мое знакомство с Гоглидзе. Жил он в четвертом бараке. Гам же жили Белинков и Певзнер. Насколько мне помнится, особой близости у Авенира Михайловича с Белинковым не было, но с Белинковым мало кто мог дружить, у него был очень тяжелый характер, а вот с Певзнером Гоглидзе дружил. Певзнер и еще один заключенный Беньяш работали на "китайской кухне", где они готовили из посылочных продуктов. "Китайская кухня" - явление довольно редкое в лагерях. Некоторым присылали в посылках крупы, их надо было где-то готовить, иметь посуду и т. д. Был отдельный домик, где была небольшая кухня. Заключенные отдавали эти крупы Певзнеру или Беньяшу, которые варили им. И Певзнер и Беньяш получали прекрасные посылки, пользовались безупречной репутацией абсолютно честных людей, и за свою работу ничего не брали. Более того, из своих посылок они иногда подкармливали молодых вечно голодных. Там, на "китайской кухне", в тепле иногда собирались, чтобы потрепаться. Часто приходил туда и Гоглидзе.
И вообще среди перечисленных мною людей Авенир Михайлович чувствовал себя очень уютно. Он охотно вступал в споры, доводы его были убедительны. Он мог сходу перечислить всех маршалов Наполеона, начертить расположение кораблей Нельсона при Абукире и Трафальгаре, рассказать о трагедии под Таллинном в 1941 году, где был уничтожен почти весь Балтийский флот, о лагере пленных немецких подводников где-то около Нью-Иорка, где пленных не избивали и не морили голодом, а допрашивали с применением "детектора лжи". От Гоглидзе я впервые узнал о существовании этого прибора и об использовании его при сборе коллективной информации. Несколько тысяч пленных было пропущено через "детектор лжи", и американцы получили всю информацию о немецком подводном флоте.
Он был старше меня лет на 15, так что не было равенства ни в возрасте, ни в жизненном опыте, ни в знаниях. У меня был к нему неподдельный интерес младшего к старшему. Он во мне ценил благодарного слушателя, никогда не передающего частных разговоров другим, и бескомпро-миссное неприятие советской власти.
Очень любопытны были споры, скорее дискуссии, между Гоглидзе и Жорой Белозерцевым. Оба прекрасно знали военную историю. Каждый выстраивал собственную концепцию какой-нибудь военной кампании, и они совместно находили недостатки в своих теоретических построениях. Мог быть разыгран какой-нибудь поход Александра Македонского или Наполеона, в другой раз Пуническая война и походы. Чингиз-хана, Тимура или Финская война 1939-1940 годов. Это касалось и ВМВ в целом, и отдельных ее операций, власовского движения и т. д. Меня и по сей день удивляет эрудиция этих людей. У Белозерцева было хоть какое-то военное образование: он окончил Подольское военно-артиллерийское училище, где, по его словам, хорошо преподавали военную историю, а во власовской армии (в плен он попал раненым и доведенный голодом в лагере военнопленных до дистрофии, дал согласие на службу у немцев) служил адъютантом командира офицерской школы. Поскольку должность была не тяжелой, у него оставалось много времени для изучения военной истории. Но у Гоглидзе не было никакой систематической военной подготовки. Когда он успел овладеть таким непростым курсом? Думаю, что моя любовь к военной истории идет от их споров.
В основном мы виделись на поверках, иногда я заходил к нему в барак. Однажды я был свидетелем его драки в бараке. Один из литовцев поругался с Белинковым и обозвал его "жидом недорезанным". Сам Белинков не мог ему ответить, он был физически слабым, с больным сердцем. Вмешался Авенир Михайлович, началась драка, он одним ударом сбил литовца с ног, и на этом конфликт закончился. Но особенно много мы беседовали в апреле 1953 года, когда нас собирали на этап в Темир-Тау. Мы оказались на соседних, нарах, в первом бараке, переделанном в лагерную тюрьму – БУР(барак усиленного режима). Существует примета, что строитель тюрьмы должен обязательно в нее попасть. Не знаю, насколько эта легенда соответствует действительности, но инженер Тютчев, который переделал жилой барак в тюрьму, первым туда и попал.
Постепенно из разговоров вырисовывалась биография Авенира Михайловича. Родился он в Петербурге в январе 1917 года и поэтому называл себя человеком николаевского засола. Его отец был грузин, мать – не уверен, но кажется, еврейка. А может быть, и имя его Авнер, а не Авенир. Вообще непонятно, был ли этот брак официальным, и если да, то может быть, она была крещеная еврейка, иначе брак нельзя было вообще заключить. С другой стороны, революционеры – большевики могли вступать и в неформальный брак, и тогда вероисповедание не имело значения. После революции семья жила то в Ленинграде, то в Тбилиси, и я не уверен, хорошо ли Авенир Михайлович знал грузинский. Отец был членом ЦК компартии Грузии и работал директором винодельческого совхоза, мать – не знаю, работала или нет. Но сам Авенир Михайлович был человеком ассимилированным, никакая грузинская культура в нем не чувствовалась. Русский язык его был без малейшего грузинского акцента.
Учился Авенир Михайлович в Ленинграде в Технологическом институте на электротехническом факультете и одновременно в Академии художеств. В 1939 году в Тбилиси открылся в каком-то из институтов факультет связи и молодой Гоглидзе перевелся туда. Институт он окончил в 1940 году.
В 1940 - 1941 гг. он участвовал в союзных соревнованиях по боксу в легком весе и занял какие-то призовые места. Выступал под фамилией Гоглидзе, которая стала его спортивным псевдонимом. Объяснение того, что он сменил фамилию, было очень простое: отец член ЦК Грузии, а сыну морду бьют. К этому времени я уже знал его настоящую фамилию.
Как видите, широта интересов была огромна.
В Красную армию Гоглидзе был призван в конце 1940-го или в начале 1941 года и попал в военную разведку. Во всяком случае, он подробно рассказывал об отступлении Красной армии, и в частности армии Чуйкова летом 1942 года, в преддверье Сталинграда. В Вашей книге он говорит, что был в то время в отпуске, но как бы в действующей немецкой армии. Нам же рассказывал, как он и еще несколько офицеров ГРУ пытались навести какой-то порядок, наладить управление в отступающей лавине красноармейцев. Где правда?
Дальше он работал в немецком тылу. Где-то в 1943-м возвратился с задания. Он рассказывал примерно так:
– Вышли мы из немецкого тыла вчетвером, трое мужчин и женщина -радистка. Задание выполнили, остались живы. Выдали нам новую форму прямо со склада со знаками различия интендантов. Пошли мы все вчетвером в ресторан, кажется, на Белорусском вокзале, отметить выход на Большую землю и заодно обмыть новое обмундирование. Смотрим мы на нашу радистку влюбленными глазами: каждый из нас ей обязан жизнью. Сидим мы, тихо пьем за нашу радистку, за ее глаза, за ее волосы, за ее смелость и т. д. Трое мужиков ухаживают за одной дамой. А рядом за столиками шумно гуляют офицеры. Наконец и на нас обратили внимание.
Нашу даму приглашают танцевать, а ей не хочется танцевать, ей хочется с нами посидеть. Ведь не только наша жизнь зависела от нее, но и ее от нас.
Подвыпивший летчик стал приставать:
– С какого вы фронта? Ах, вы не фронтовики, то-то на вас новая форма героев - интендантов. И девка с вами даже не ППЖ , а просто б..
– Ребята, да гуляйте спокойно. Ну какое вам до нас дело? Не трогайте нас и нашу даму не оскорбляйте. - Да кто ты такой? Дальше пошел чисто русский разговор, который перешел в драку. Бить тыловых крыс, интендантов, бросились и с других столиков.
– Мы бы, наверное, отмахнулись, но получивший по морде летчик,
орденоносец, герой, выхватил пистолет и стал стрелять. Спьяну он
промахнулся, но мы втроем одновременно выстрелили в него. Нас учили
стрелять, не вынимая оружия из карманов. Жалко его было. Пришел патруль, забрал нас, но мы дали телефон, по которому позвонил старший. Нас освободили через час.
А через несколько дней мы опять были заброшены за
линию фронта.
Другая его история такая:
В 1943 году с русского фронта немцы отозвали гауптмана (соответствует капитану вермаха. –А.Ш.) СС и направили на должность замначальника цеха сборки ФАУ - 2. Этот немец благополучно доехал до Варшавы. Когда он пересаживался с поезда на поезд, его взяли наши разведчики и убили.
Я спросил Авенира Михайловича:
– Вы его сами убили?
– Нет, я его не убивал. Это сделали другие люди в моем присутствии.
– Но немцы потом могли опознать труп?
– Труп исчез. Его разорвало на мелкие кусочки. А я с его документами поехал на завод, где собирали ФАУ -2 и где я проработал полгода. Убитый немец был инженер, выпускник Лейпцигского высшего технического училища (подобное русскому МВТУ им. Баумана). У нас с ним были схожие специальности. Все документы и моя подготовка была сделаны заранее. Затем мне приказали исчезнуть. Я взял отпуск и уехал в Бельгию. Меня случайно задержали на эльзасской границе. Хороших документов у меня не было. Мой немецкий язык с русским и грузинским акцентом определили как эльзасский. Поскольку я не называл свою национальность, меня долго допрашивали, а затем отправили в Бухенвальд, как лицо без гражданства.
Я спросил, как протекали допросы, били или нет.
– Нет, не били, но следователь тушил об мои руки сигареты, а курил он
без перерыва,
И действительно на руках у Авенира Михайловича были шрамы. По Бухенвальду его знали два человека: подполковник Бенифатьев, командир погранполка, попавший в плен раненым, и один польский еврей (Ян, фамилию не помню), офицер АК. После войны Ян занимался переправкой евреев из СССР в Польшу, за что и был арестован. Стараниями разведки Авенир Михайлович был переведен из Бухенвальда в какой-то маленький лагерь, откуда ему организовали побег.
После войны Авенир Михайлович работал в комиссии по репатриации. Не помню, но каким-то образом среди немецких военнопленных в американской зоне он увидел своего следователя, забрал его у американцев и расстрелял. Немец был поражен, узнав в Гоглидзе советского офицера.
История, с которой Вы начинаете книжку, была рассказана мною Авениру Михайловичу. Я ее прочитал, кажется, в "Огоньке" (автора не помню) в 1949 или 1950 году, еще до ареста. Только действующим лицом был там офицер, а не художник.
Я спросил его, насколько такая история вероятна. Ответ был утвердительным.
– Понимаешь, разведчик должен вести себя так, как ведут окружающие его люди, иначе он провалится. Наказать плетьми - вообще не разговор. Более того, немцам не разрешалось вступать в половую связь с не немками. Для солдат существовали бордели, куда попадали, и не немки. Офицеры тоже устраивали себе женщин, К этому относились терпимо. Лишь бы не было скандала. И у меня были такие женщины. В общем, эта история про меня. Со мной могло быть нечто подобное.
Из органов Авенир Михайлович ушел в 1949 году, так как он уже не занимался разведкой. Почему-то последнее место службы, по его словам Венгрия. Какие-то у него были неприятности. На следовательскую работу он переходить не хотел, а в центральный аппарат его не брали. Не могу утверждать точно, но, по-видимому, было какое-то решение не брать бывших нелегалов в центральный аппарат, так как боялись, что они могут быть перевербованы другой разведкой. Уже в более поздние, более либеральные времена такие советские разведчики, как Ким Филби, тоже оказались в СССР не у дел.
Мне было непонятно, почему он поселился в Ленинско-Кузнецке, в маленьком провинциальном шахтерском городке. Ответ был уклончив: он хотел затеряться. Но если, как вы пишете, у него жена была из Кузбасса, то все становится понятным.
Одним словом, Гоглидзе начал работать инженером-механиком то ли на шахте, то ли в управлении шахтами (может быть, в тресте), но и там у него не заладилось. И тогда он ушел в спортивную школу.
Зарплата механика в шахте, думаю, была много больше, чем тренера в спортивной школе. Но Авенира Михайловича это не смущало. Хочу заметить, что, несмотря на изменение статуса шахтера на учителя, положение Гоглидзе было и осталось привилегированным. В числе прочих наград по его словам, Авенир Михайлович имел именное оружие - подарок Сталина. К именному оружию выдавали патроны. Ящик с патронами был у него на даче. К нему по воскресеньям съезжалось местное начальство "пострелять из пистолета". Если все это правда, то, думаю, это было одной из причин ареста Авенира Михайловича - уж больно раздражающим фактором были "пострелялки".
Арестовывали Гоглидзе со страхом, думали, что он начнет стрелять, "не вынимая оружия из кармана". Но все обошлось тихо, без выстрелов.
Обвинение стандартное – измена родине военнослужащим, шпионаж в пользу немцев. На одном из допросов полковник Баландин стал кричать на него, обвиняя в измене родине (основание – фотография в немецкой форме), и ударил Авенира Михайловича. В ответ Гоглидзе отбил полковнику печень. Эта история разнеслась по всей тюрьме и обросла всякими легендами.
– Я его ударил так, что всю жизнь меня помнить будет. Печень у него отбита.
Гоглидзе тут же этапировали в Москву. Запросили ГРУ и получили ответ, что никаких претензий нет, что выполнял задания командования, имеет награды и т.д. Статья "измена родине" отпала, остался "террор против представителей органов ГБ". Так что А.М.Гоглидзе превратился из изменника в террориста. На его личном деле было написано: "На работу за зону не выводить. Склонен к побегу". Я не помню, чтобы он работал и в хоззоне. Я уже писал, что в апреле 1953 года нас собрали на этап и разрешили взять вещи из каптерки. Авенир Михайлович надел на себя какое-то странное, очень удобное обмундирование. По его словам, это было обмундирование английского морского десантника.
На этап Авенир Михайлович идти не хотел. "Мне здесь хорошо, не работаю, режим сносный. От добра добра не ищут". Каким - то образом он через нарядчика Рамазана Рамазановича Рамазана добился исключения себя из списка этапируемых. Думаю, напомнил о надписи на его деле.
Мы расстались и, к сожалению, навсегда. В январе 1956 года меня этапировали из Федоровки (Песчлаг) в Москву - шел пересмотр моего дела. Машина с заключенными ездила с лагпункта на лагпункт, собирая всех, занаряженных на этап. Был очень сильный мороз, и нас подвозили к вахте и выпускали попрыгать на 15-20 минут, чтобы как-нибудь согреться, пока конвой получал следующего этапируемого. На одной такой остановке я встретился с Романом Сефом. Между прочим, он рассказал, что Гоглидзе получил постановление об освобождении, но отказался выйти из зоны, пока ему не вернут форму майора. Это вызвало у начальства страшный переполох. Но через день или два он получил форму с погонами майора, и когда выходил из зоны, начальник лагпункта капитан Удодов взял под козырек.
Это все, что я помню про A.M. Гоглидзе. В лагерях правда шла рядом с вымыслом, придуманной биографией. Иногда преследовалась определен-ная цель, а чаще человек как бы писал роман, где действующим лицом был он сам, поэтому не значит, что A.M. Гоглидзе мне и вам говорил правду. Для меня A.M. Гоглидзе остался милым, интеллигентным, энциклопедически образованным старшим товарищем. Вам, историку, просеивать и отделять вымысел от правды".
В. Мельников, конечно, прав, говоря о задаче историка. Однако реальная жизнь намного сложней. И провести четкую грань между фантазией, правдой и вымыслом героя или автора порой трудно, да и не хочется. Уж очень увлекательным кажется построенный совместно мир. Тем более, что в жизни случается такое, что не под силу придумать даже писателю- фантасту. Однако будет нечестным с моей стороны утаить от читателя еще одну версию жизни Авенира Гоглидзе.
В ноябре 2007 г. на международной конференции в Риге я встретился со своим знакомым коллегой-историком Борисом Соколовым. Он прочитал мою книгу и попытался, как он сам пишет, "реконструировать подлинную биографию Авенира Михайловича Гоглидзе, замечательного художника и не менее замечательного рассказчика". Ему, живущему в Москве, известному писателю и историку было намного легче заняться поисками документов, и он направил запрос в ФСБ. Если на мой запрос из Иерусалима ФСБ ответило, что не имеет никаких материалов о Гоглидзе, то Соколов, направив запрос, получил ответ, датированный 18 декабря 2007 года. В документе подлинную фамилию героя я опускаю:
"Уважаемый Борис Вадимович!
На Ваше заявление сообщаем, что в архиве Управления ФСБ России по Кемеровской области находится на хранении архивное уголовное дело (АУД) № П-15717 в отношении … Авенира Михайловича, он же Гоглидзе Борис Михайлович.
Согласно документам, имеющимся в АУД, … А.М., 1918 года рождения, уроженец г. Москвы, проживавший до ареста в г. Ленинск-Кузнецком Кемеровской области по улице Ленина д. 2, кв. 2, работавший тренером по боксу в спортивной школе, был арестован 14 февраля 1951 года УМГБ по Кемеровской области.
… А.М. был обвинен в том, что "систематически среди окружающих проводил антисоветские разговоры, в которых клеветал на советскую действительность, восхвалял военную мощь Америки и жизнь трудящихся в капиталистических странах, восхвалял уничтоженных врагов народа" (так в деле).
Состав семьи на момент ареста … Авенира Михайловича: отец – … Михаил Сократович, 1882 года рождения; мать - … Екатерина Модестовна, 1882 года рождения; жена – ... Анна Никодимовна, 1925 года рождения; дочь – … Кармен Авенировна, 1947 года рождения.
Он был осужден Военным трибуналом Западно-Сибирского военного округа 3 марта 1952 года по ст.ст. 58-10 ч.1, 58-8 УК РСФСР к 25 годам исправительно-трудовых лагерей, с поражением в правах на 5 лет, с конфискацией имущества.
(Тут стоит объяснить, что ст. 58-10 это – антисоветская агитация и пропаганда, а ст. 58-8 – совершение террористических актов. –А.Ш)
Определением Верховного суда СССР 18.01.1956 года приговор Военного трибунала Западно-Сибирского военного округа по ст. 58-8 УК РСФСР отменен, по ст. 58-10 ч. 1 мера наказания снижена до 5 лет ИТЛ, конфискация имущества из приговора исключена. На основании указа "Об амнистии" … А.М. из мест заключения освобожден.
Заключением прокуратуры Кемеровской области 8 февраля 1993 года … А.М. полностью реабилитирован.
В период с 1937 года по 1941 год … А.М. обучался в Тбилисской художественной академии, в 1941 году проходили курсы в Тбилисском артиллерийском училище. В июне 1942 года ушел на фронт добровольцем. 7 июля 1942 года в деревне Лукьяновка Воронежской области при попытке прорваться через кольцо немецких войск, … А.М. был ранен в левое плечо, вследствие чего был взят в плен. В плену находился до апреля 1945 года, после освобождения сменил фамилию … и имя (Гоглидзе Борис). С августа 1947 года по июль 1950 года … А.М. проживал в городе Кемерово, работал в Центральной механической мастерской, на шахте "Северная", Кемеровском подковном заводе.
Заместитель начальника Управления Г.П. Удовиченко (подпись)".
Далее Соколов обоснованно предполагает, что из этого ответа следует, что раньше второй половины 1942 года Гоглидзе никак не мог попасть в Германию. И учился он только в Тбилисской художественной академии, а вот про Тбилисское артиллерийское училище умолчал, потому что оно в легенду не вписывалось. То, что в Кемеровской области Гоглидзе оказался только в августе 1947 года, заставляет предположить, что он сравнительно поздно был репатриирован из западных зон оккупации Германии или Австрии, может быть, уже в 1946 году. Он мог провести несколько месяцев в фильтрационном лагере в Германии, а потом – в Сибири. Именно такая судьба, постигла, например, будущего писателя Юрия Пиляра, бывшего бойца Красной Армии и узника Маутхаузена. После освобождения он с товарищами несколько месяцев провел в фильтрационном лагере в советской оккупационной зоне в Австрии, а затем для дальнейшей проверки их отправили в один из сибирских лагерей. Между прочим, Пиляр-то как раз был немцем, из рода баронов Пиллар фон Пильхау. Род этот также состоял в родстве и с фельдмаршалом Михаилом Кутузовым. Не исключено, что Гоглидзе был знаком с Пиляром, и это знакомство побудило его придумать немецкую ветвь своей родословной и связать ее с Беннигсеном, который одно время был начальником штаба у Кутузова.
Слова Мельникова о том, что одет Гоглидзе был в потертую военную формы британского десантника вполне правдоподобны. Хорошо известно, что некоторые советские военнопленные после освобождения завербовались в британскую армию, где успели до репатриации прослужить несколько месяцев. Вероятно, Авениру Михайловичу довелось послужить в одной из британских воздушно-десантных дивизий. Другой же рассказ, насчет того, что перед освобождением Гоглидзе потребовал вернуть ему мундир майора, - это расхожая легенда, применяемая к различным известным личностям, например, к Константину Рокоссовскому, который будто бы потребовал, чтобы ему перед освобождением доставили мундир и белого коня. <…>
Между прочим, от советских орденов Гоглидзе избавился почти так же, как и писатель Владимир Богомолов. Авенир Михайлович будто бы имел два ордена Ленина, ордена Красного Знамени и Красной Звезды, а за службы в германской армии имел два железных креста. И, по его словам, после трагических событий апреля 1989 года на проспекте Руставели в Тбилиси, "мы с женой после апрельских событий в Тбилиси пришли в ЦК и партбилеты вместе с наградами на стол швырнули". Богомолов же, будто бы в начале 50-х отсидев почти год под следствием по ложному обвинению, после освобождения швырнул возвращенные ему награды в мусорную урну".
Соколов полагает, что вся история Гоглидзе, как правильно заметил Мельников, родилась во время заключения в лагере. "Ведь там от умения красиво сочинить себе биографию, превратив ее в настоящий роман, способный увлечь соседей по бараку, порой зависело выживание".
Переплетение судеб столь неожиданно, как, по-видимому, и предначертано. Как оказалось, Борис Соколов знаком с известным литературоведом Марленом Коралловым, в прошлом узником ГУЛАГа. Кораллов встречался в Майкудуке с Гоглидзе. По словам Соколова, Кораллов отметил очень важное обстоятельство: "Вдоволь наслушавшись тюремно-лагерного трепа, давненько пришел я к выводу, что зэки врут покруче, чем рыбаки и охотники. Врут не все, не всегда, однако же, образуя в России мощный народный пласт, и не случайно, а по мотивам историко-социально-психологическим. Согнутым в три погибели необходим реванш. Как в глазах счастливчиков, кому до сих пор везло проскакивать мимо тюряги, так и в собственных, потускневших. Униженным и оскорбленным надо оставаться личностями. Загремев в лагерь, молодой лейтенант, как правило, жаждет себе присвоить звание капитана. А хорошо бы майора. Командир полка раз-другой нечаянно вспоминает, что приходилось командовать корпусом. А отсидев пяток или семь—девять годков, начинает в это твердо верить. И не пробуй его опровергнуть".
Мне кажется, это очень существенное замечание. Вспомним блистательный фильм Акиро Куросавы "Расемон": четыре рассказа, четыре различных толкования одного и того же происшествия представлены в этом фильме. Свидетели и участники вспоминают события неоднозначно и уж, конечно, только то, что хотят вспомнить и рассказать, поставив себя, по их мнению, в наиболее выгодное положение, чтобы оставить о себе лучшее впечатление. Зритель сам должен сделать вывод том, что и как произошло на самом деле. Причем, в каждом из рассказов есть доля правды. Так и в моем повествовании пусть сам читатель сделает свой выбор.


15


Cвидетельство о публикации 279550 © Шнеер А. И. 19.01.10 14:31

Комментарии к произведению 8 (3)

Это невероятно интересно.Рад, что совершенно случайно попал на Вашу страницу.С уважением Эдвард!

Спасибо. Искренне рад Вашему посещению.

Спасибо за поздравления, Аарон Ильич!

Спасибо нашим дедам и отцам,(а у меня и бабка воевала),

С ПРАЗДНИКОМ!

С Новым годом! ВСего самого доброго!

Прочел эту главу и перечел книжку. Вопросов, конечно, куда больше, чем ответов, но разве и в жизни не так7

Спасибо тебе, дорогой. Обнимаю тебя.

Заходил ещё раз перечитать.

Привет, Арон!

АРОН, дорогой, с Днём рождения! :)

Счастья тебе и благополучия, улыбок и радости, тепла и нежности...

Всегда греет осознание того, что у меня есть такой Друг! Спасибо!

Успехов в творчестве, новых исследований, находок, публикаций!

С Днём Рождения, Арон!!!!!!!!!!!!!!

Будь здоров и пусть будут благополучны все, кого Ты любишь!!!

С теплом,

от себя и по поручению Твоих питерских читателей и почитателей Твоего творчества. Спасибо, что Ты у нас есть!!!

Арон, нужное дело делаете!

С днем рождения и дальнейших успехов в ваших поисках и творчестве!

Юрий, спасибо большое. Простите, что так поздно отвечаю. вСего самого доброго.

Очень интересное исследование! Спасибо, дорогой АРОН! И не хочется, чтобы глава оказалась последней... Ещё!

Помню, что будет завтра! :)