• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения

Капитан ГБ Сперанский. Часть вторая. Шолохов-3

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Куземко Владимир Валерьянович.
КАПИТАН ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СПЕРАНСКИЙ.


Опыт исторического реконструирования.




Часть вторая. ШОЛОХОВ.




3.
1932-й стал годом нарастающего триумфа молодого Шолохова.
"Новый мир" с №1 по №9 публиковал первую книгу романа "Поднятая целина", причём без цензурной правки, с личного разрешения Генсека… Неплохой форсаж литературной карьеры!..
Соседи по журнальным номерам: Гладков, Леонов, Новиков-Прибой, Пильняк, Сергеев-Ценский, Эренбург, Ясенский; Безыменский, Васильев, Луговской, Мандельштам, Пастернак; Либединский, Шагинян… Почётная компания!.. Но в почёте ли среди них Шолохов?..
Небось, кривили губы: "Выскочка… Прогнулся перед ХОЗЯИНОМ агиткой за колхозы, и банкует… Пусть не хлам, как "Бруски" Парфёнова, но тем позорнее!.."
Со смешком вспоминали рецензию в "Правде": "Роман Шолохова может послужить своеобразным учебником о деревне. Читайте эту книгу в момент хлебозаготовок, во время сева, в момент уборки, она будет пособием, как успешнее решить задачу".
Хихикали: "И это - ЛИТЕРАТУРА?!. Позорище!.." Завидовали…


Вот когда зародилась изоляция Шолохова в писательской среде. "Засел в Вёшенской, от столичной обязаловки избавлен, но пенки – снимает!.."


Между тем "Поднятая целина" никакая не агитка - талантливо, хоть и завирально… Но при этом достоверно и по характерам, и по общему фону!.. … И не только - плата за "Тихий Дон", но и умелое творение донским казакам положительного имиджа в глазах Советской власти!.. Они после гражданской вне закона, - даже в Красной Армии служить не имеют права… А Шолохов переломил своим романом отношение к ним к лучшему!.. Да за одно это не зря жил на свете…


А ведь ещё и - "Тихий Дон"!..
С начала года в журнале "Октябрь" (редактором вместо А. Серафимовича здесь уже Ф. Панфёров) началась публикация 3-й книги. Получилась скомкано…
В №№ 1—4 напечатаны главы XIII—LIII, однако со значительными изъятиями и переделками не только ряда сцен, но и многих фраз, вроде: "Посыпали хороших слов, и попер человек, как рыба на приваду" (разве - не про коммунистическую пропаганду?), или: "Комиссара видел, весь в кожу залез, и штаны и тужурка, а другому и на ботинки кожи не хватает. Да ить это год ихней власти прошел, а укоренятся они, — куда равенство денется?" - ну не голая правда ли о социализме!..
Но, чуя поддержку Сталина, Шолохов не мирится с произволом "шестёрок", , и на четвертом номере "Октября" публикацию "Тихого Дона" прервал. И лишь после нажима из ЦК на Парфёнова в очередном № 5/6 (май — июнь), в самом конце, петитом, напечатаны три фрагмента со следующим редакционным уведомлением: "По техническим причинам (рассыпан набор) из № 1 и 2 в романе “Тихий Дон” М. Шолохова выпали следующие куски".
Оставшиеся главы третьей книги были напечатаны в №№ 7, 8 и 10 "Октября" за 1932-й год.


В том же 1932 г. Шолохов выпустил отдельное издание - "Тихий Дон". В 3-х книгах. Издание переработанное" - в Гослитиздате, восстановив ряд купировавшихся в журнале мест. Отношения же с "Октябрём" и лично Парфёновым, как и с близкой к нему группой литераторов, сильно осложнились…


Среди них оказался и старый наставник Серафимович. Но пока ещё они переписывались, по старой памяти.
Так, 23 апреля 1932-го года Шолохов писал ему: "…водку (о ней Вы писали мне, адресуясь к жене) не пью... Не то чтобы совсем перестал... а так, очень слегка и страшно изредка. Под старость (обязательно!) вовсе откажусь от этого "яда" и буду, как Вы, проповедовать — устно и в печати — "противление" сему злу."


Вот даже как… Предрасположенность Миши к бутылке (наследственная - от отца!) заметна окружающим уже теперь в такой степени, что давний старший друг решил обсудить этот вопрос письменно с его женою. Но понравилось ли уж вкусившему "царственного" внимания Михаилу назойливое стремление "какого-то" Серафимовича совать нос в его личные дела?!. И не тогда ли возникла трещина в их отношениях?..


Кстати, в этот же день, 23 апреля 1932-гои года, ЦК ВКП(б) принял постановление "О перестройке литературно-художественных организаций" - ликвидированы РАПП (Российская Ассоциация Пролетарских Писателей) и все прочие писательские организации, что было предпосылкой для сплочения в скором будущем всех литераторов в единую фалангу "автоматчиков партии" - Союз Советских Писателей.


Зачем?.. У "коллективизации писателей" цель была та же, что и у коллективизации крестьян – так власти легче их грабить!.. Разумеется, готовились отнимать у писателей товар специфический - их умы, совести и души. Основные методы отъёма – кнут и пряник.


Многие писатели роспуск РАППа тогда встретили с восторгом. Так, крестьянский литератор Сергей Клычков заявил: “Наконец-то ласточка искусства может лететь туда, куда захочет”. Бедолага!.. Его потом долго травили как “кулацкого писателя”, а 8 октября 1937 года чекисткая пуля оборвала его жизнь. Долетался…


25 апреля из сказочного Сорренто в Москву насовсем вернулся Максим Горький. В Большом театре состоялось его чествование, наградили орденом Ленина, а его имя по инициативе секретаря ЦК Павла Постышева присвоили городу Нижнему Новгороду,
столичным Центральному Парку Культуры и Отдыха и Тверской улице...


23 мая 1932-го года со страниц “Литературной газеты” впервые прозвучал термин "социалистический реализм”, - его ввел в оборот доверенный человек Сталина в писательской среде, главный редактор по совместительству газеты "Известия" и журнала "Новый мир" (в нём как раз публиковалась "Поднятая целина") Иван Гронский, заявившим: “Массы требуют от художника искренности, правдивости, революционного, социалистического реализма”.


Позднее он чем-то не угодил Сталину. 30 июня 1938 года его пригласили в НКВД.
"Совесть моя была абсолютно чиста, поэтому я без страха отправился на Лубянку" - вспоминал позднее. После ареста и пыток (ни в чём не сознался!) получил 15 лет лагерей, и отсидел их от звонка до звонка. Писал жене из лагеря: "Посылай мне жиры (сало, шпик), сахар и табак (махорку), желательно самосад — он крепче. Если можешь, вышли теплые носки, пару коробок зубного порошка и зубную щетку, да штуки четыре носовых платков и пару простых черных карандашей". А ведь буквально вчера это был преуспевающий сановник Империи… Вот он - реализм "по-социалистически"!..




7 июня 1932-го года – в своём письме 2-му секретарю ЦК ВКП(б) Л.Кагановичу отдыхавший на Юге Сталин второй (и последний) раз зафиксировал для потомков своё отношение к Шолохову:


"В “Новом Мире” печатается новый роман Шолохова “Поднятая целина”. Интересная штука! Видно, Шолохов изучил колхозное дело на Дону. У Шолохова, по-моему, большое художественное дарование. Кроме того, он – писатель глубоко добросовестный: пишет о вещах, хорошо известных ему. Не то, что “наш” вертлявый Бабель, который то и дело пишет о вещах, ему совершенно неизвестных (например, “Конная армия”)".


Уже ни о каких "грубейших ошибках" и речи не идёт. "Изучил колхозное дело", "глубоко добросовестный", "пишет о хорошо известных ему вещах"!.. Однако вот не сразу бросающаяся в глаза тонкость: "исправившийся" и написавший вполне советскую "поднятую целину" литератор при этом – лишь "большое художественное дарование", тогда как он же, сотворивший политически сомнительный "Тихий Дон" именовался куда звучней: "знаменитый писатель нашего времени"… На уровне подсознания Сталин выдает себя - шедевриальное он ставит ВЫШЕ полезного!


О Бабеле: отвоевав полгода в 1920-м году в Первой Конной Армии, и описав с натуры собственные впечатления, он разбирался в этом предмете несколько лучше самого Сталина, в окопах отродясь не бывавшего, и судящего о войне с позиции тылового штабиста… Но Бабель написал ненужную Правду о р е а л ь н ы х конармейцах, - где ему ровняться с нужной "сказкой о коллективизации", рисующей всё как надо, а не как было на самом деле… Впрочем, красные бойцы описаны у него не просто натурально, но и как бы карикатурно, слишком уж ехидно… Эту внутреннюю бабелевскую насмешку над "своими" Сталин почувствовал, и - озлобился!


Само сравнивание Бабеля именно с восхвалённым Шолоховым говорит, что цену "вертлявому" Сталин всё же знал, но не нравился тот Вождю – и точка!..


Сравним обоих: Бабель старше, образованнее, обаятельнее… Его многие любят!.. Почти всех он очаровал, всем кажется безумно талантливым… И этот вроде бы смешной увалень - ещё и ужасно нравится женщинам!..


А Шолохов в общении - прост, тускл, молчалив… По мнению общающихся с ним в тот период маститых коллег: малоинтересный человек!.. Даже странно, что именно он сотворил "Тихий Дон", а не они…


…Чего ждал от Шолохова Сталин? Качественного исполнения интеллектуальных заказов Власти! Писать быстро, талантливо и полезно! Оба уже созданных романа - лишь аванс. В каждые последующие два-три года – ещё по заказанной книге! Шедевр либо нужное… 30 лет дальнейшего усердия во благо Советской власти – вот и ещё десять "Донов" и "Целин"!..


Скажу сразу: Шолохов не оправдал сталинских надежд…






… Как-то, узнав, что Вересаев назвал "Поднятую целину" “полуправдой", Шолохов тотчас посетил этого старейшего писателя, и они откровенно побеседовали. В дневнике Вересаев потом записал шолоховскую исповедь: тот поведал Сталину во время встречи с ним у Горького 26 октября 1932 года о наблюдаемых им ужасах коллективизации. Сталин слушал молча, не перебивая, потом молча встал и вышел из комнаты. Вот и весь разговор!..
Ну и зачем оправдывался?.. Сам Вересаев, вовремя уйдя от опасной современности в биографии великих и переводы классиков, вполне благополучен в дальнейшем: Сталинская премия, орден от власти…


Совесть. Душа Шолохова - не спокойна…


…Кстати о мероприятии у Горького 26 октября 1932-го года - получилась незаурядно, не очередная проработка-накачка властями литераторов, а единственная в истории советского строя неформально-дружеская встреча Вождей с Писателями. Гостей прежде всего поразил великолепный особняк хозяина, подаренный правительством, щедрое угощение. Всем наглядно показали: будешь писать нужное - откроются большие возможности…
Кто был?.. Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Постышев, Бухарин… Горький, Гронский, Шолохов, Иванов, Киршон, Авербах, Фадеев, Бабель, Зазубрин, Катаев, Никифоров, Леонов, Сейфуллина, Кольцов, Афиногенов, Павленко, Гладков, Панфёров, Луговской, - всего полсотни душ.


Говорили о Литературе и литераторах, острили и смеялись, пили и ели, присматривались друг к другу…
Позднее один из участников, литератор Корнелий Зелинский, вспоминал: "Писатели собираются петь. Фадеев уговаривает Шолохова спеть с ним вдвоем. Рядом с высоким Фадеевым Шолохов кажется маленьким. Он стоит в темной шерстяной рубахе, с голой, стриженой, большой головой и неловко улыбается, желая избежать всеобщего внимания. Фадеев запевает один. Ему подтягивают. Горький сидит молчаливо, будто недовольный".


Непубличность и застенчивость Шолохова бросается в глаза. Он явно не из тех (в отличие от того же Фадеева), кто - душа любой компании… Не интеллигентен и не блистателен!..


На этом собрании Горький публично называет наилучшего (после себя) из советских писателей – это… нет, вовсе не Шолохов, а Леонид Леонов. Названный важничает, пикируется со Сталиным о Достоевском, короче - ИЗОБРАЖАЕТ!..
(Леонов прожил в итоге почти сто лет, написал кучу книг, восхвален до небес и опремиален без счета… Но кто сегодня считает его гением?..)


После обмена мнениями о разном Сталин толкнул большую речугу… Говорил о том, чего ждёт партия от писателей…
В ответ на предложение Фадеева выпить за здоровье Шолохова - торжественно произнёс: "Человек перерабатывается самой жизнью. Но и вы помогаете переделке его души. Это важное производство - души людей. Вы - инженеры человеческих душ. Вот почему выпьем за писателей и за самого скромного из них, за товарища Шолохова!"


Вот так понимал он главную задачу советских писателей - "производить души людей", то есть делать нормального человека - "советским". А это – не автономно мыслящая и по своей свободной воле поступающая Личность, но некий "совок", раб советского социалистического государства, настолько оболваненный и зомбированный пропагандой (то есть - и посредством литературы), что пашет на него практически бесплатно, без малейших укоров совести топчет ногами любого противника существующего строя (по указке начальства, разумеется), а случись войне ради идей мировой революции – безропотно умирает по приказу властей, не задавая лишних вопросов!


Навязываемый стране Сталиным тоталитарный строй не смог бы существовать без умелого и постоянного оболванивания масс, превращающего советский народ в народ-зомби. Вот зачем тогда, в начале 30-х годов, ему понадобились писатели!..




Впервые на этой встрече Сталин уточнил сформулированный И.Гронским главный писательский метод: "Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не заметить, не показать того, что ведет ее к социализму. Это и будет социалистический реализм!.."


Расшифруем… Хороший писатель должен писать Правду. Но советский писатель обязан использовать лишь ту часть Правду, которая "ведёт к социализму". Естественно, все остальные части Правды при этом следует замалчивать. Однако Правда, излагаемая лишь частично - это и есть Ложь. Отсюда подлинный смысл сталинского указания писателям: врите так, чтобы это было выгодно режиму – в благодарность получите достойные места у Кормушки!..


А кто намёка не понял – тот сдохнет… Так решил Сталин.


Лидия Сейфуллина (Горький с любовью называл её "человечицей, влюбленной в литературу"), много пившая, и потому не сдержанная на язык, выкрикнула с места: "Что же, Иосиф Виссарионович, получается? Только что вы нас освободили от РАППовской опеки, а теперь хотите опять на писателей хомут надеть?!"
Ну что с алкоголички возьмёшь?.. Тем более – пишет "нужную" прозу о колхозной деревне и советской молодёжи… Сталин хмуро промолчал. (В 1937-м её мужа, литератора и знатока оренбугского казачества В. Правдухина, расстреляли, саму же Сейфуллину к 50-летию в 1939-м году одарили Трудовым Красным Знаменем - в качестве моральной компенсации. Она долго писала в инстанции и хлопотала за мужа, не зная, что его давно уже шлёпнули, и что перед смертью он показал на неё как на активную контрреволюционерку... Смирно продолжала писать для Советской власти "нужное"… Пила…)


Под конец, выпив лишнего, Сталин неосторожно брякнул писателям что-то о том, как в начале 20-х умиравший Ленин просил у него яда для себя… На следующий день, протрезвев, гневно допытывался у отвечавшего за мероприятие Ивана Гронского: "Что именно я сказал?! Почему не остановил?!!" С тех пор звезда Гронского и начала закатываться…


Шолохов в завязавшейся дискуссии не участвовал, отмалчивался за столом, а вскоре и вовсе ушёл.




…Знаменательный эпизод той встречи.


Поэт В. Луговской произнёс пышный тост "за здоровье товарища Сталина". В ответ на это изрядно охмелевший писатель Г. Никифоров, вскочив, закричал на весь зал: "Надоело! Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина! Небось, ему это даже надоело слышать!.."
Косо зыркнув, Сталин вскочил и, протянув через стол руку литератору, пожал его кончики пальцев с прочувственными словами: "Спасибо, Никифоров, правильно. Надоело это уже…"


Все посмеялись, тут же позабыв про это. Если потом и вспоминали, то в таком духе: "Подхалим Луговой рассердил скромного Генсека, но справедливый Никифоров внёс ясность, и теперь Сталин за него мазу держит…"


Ага, как же…


Была у Сталина опасная для окружающих привычка разводить самокритику!.. То свои якобы существующие недостатки вдруг публично бичует, то льёт помои на (оказывается - существующий!) культ его личности, а то и вовсе подаёт в отставку (между прочим – в сто какой-то раз!) со словами: "Где уж мне, дряхлому?!. Дорогу молодым!"…
Сам же смотрит в оба, кто как реагирует… Не совсем тупаки - сразу хором вопят: "Какие недостатки?! Какой культ?!. Да это ж народ обожает!.. И не отпустим от кормила нашего Отца-Благодетеля!!!"
Но изредка находились наивные… Не то чтоб совсем уж поддакивали этим самокритичным тирадам, но - опровергали неубедительно, почти ухмыляясь, с подленьким оттенком: "Верно, старик, вышел ты в тираж… Пора и честь знать!.. Пришёл час вырвать державный руль из старческих ручонок!.."


Угу!.. Сталин тотчас злобно отругивал первых и ласково благодарил вторых, но первых в итоге ждало повышение, вторые же однажды - исчезали…


…Кто был Георгий Никифоров?.. Из рабочих, юным участвовал в декабрьском восстании 1905-го года в Москве, с 1917-го года в партии, после гражданской стал пописывать романы (легче, чем у станка пыхтеть)… Объективно, как литератор - крепкий "троечник". Звёзд с неба не хватал, но хоть искренно верил в то, что пишет.
Из литературной энциклопедии:
"Творчество Никифорова наполнено пафосом борьбы за чистоту революционной практики пролетариата. Характерен сюжет, изображающий опасность неминуемого мещанского перерождения рабочего-партийца, переброшенного в соваппарат; и лишь возвращение в родную стихию заводского труда сохраняет рабочему его классовое качество. Одним из первых показал средствами художественного творчества политические черты вредителя, бюрократа, классового врага, показал тактику использования ими легальных условий".
Роман "У фонаря" (1927 год) – самое известное произведение автора, выдержавшее за 10 лет (1927-1936) восемнадцать изданий. (Кстати, начинается он с эпиграфа из речи А.И.Рыкова на пленуме Московского Совета 9.03.1928 г.). В романе "изображена борьба с бюрократизмом и карьеризмом, разоблачается "ползучая нечисть", примазавшаяся к партии, остро и смело изобличаются приспособленцы и вредители, в показываются приемы их вражеской деятельности"…
Короче – вполне советский, полезный и нужный режиму литератор! Сталин его уважал, и даже защищал от нападок вечно озлобленных лидеров РАППа. .


Так, неделей раньше встречи у Горького, выступая перед группой коммунистов-РАППовцев, Сталин восклицал: "…Что вы делали? Вы выдвигали и расхваливали своих, выдвигали подчас не в меру и не по заслугам, замалчивали и травили писателей, не принадлежащих к вашей группе, и, тем самым, отталкивали их от себя, вместо того чтобы привлекать их в вашу организацию и помогать их росту. Что вы сделали, например, с Никифоровым?.. Ведь Никифорова буквально раздели и смешали с грязью. Да, да, смешали с грязью. Между тем это не плохой писатель. А вот вы его затоптали в грязь!.."


Так чем отблагодарил зараза-Никифорова В то время, как Вождь публично назвал его "неплохим", этот наглый писака при свидетелях вдруг провокационно вякнул!..


…Однако этот эпизод пока не имел немедленных последствий. Разве что теперь улыбался Сталин Никифорову при встречах на различных официозах ласковее и памятливее.


…Прошло четыре года с хвостиком. В начале 1937-го года поднялась волна расстрельных репрессий против писательского сообщества. (И до этого прессовали, но не так массово и смертельно!)


Прогуляться ль выйдешь дорогая, Все в тебе ценя и прославляя, Смотрит долго умный наш народ. Называет "прелестью" и "павой" И шумит вослед за величавой "По стране красавица идет". Так идет, что ветви зеленеют, Так идет, что соловьи чумеют, Так идет, что облака стоят. Так идет, пшеничная от света, Больше всех любовью разогрета, В солнце вся от макушки до пят.
Эти замечательные строчки написаны Павлом Васильевым. Родился 1910 году, в Казахстане, в семье учителя математики и казачки. Очень рано начал писать стихи. Поездил по Сибири и Дальнему Востоку, работал старателем, экспедитором, культработником… Печатался в разных изданиях. Осенью 1929 года перебрался в Москву, печатался в самых известных журналах.


"В начале тридцатых годов, - позднее писал Пастернак, - Васильев производил на меня впечатление приблизительно того же порядка, как в свое время, раньше, при первом знакомстве с ними, Есенин и Маяковский. Он был сравним с ними, особенно с Есениным, творческой выразительностью и силой своего дара, и безмерно много обещал… У него было то яркое, стремительное и счастливое воображение, без которого не бывает большой поэзии и примеров которого в такой мере я уже больше не встречал ни у кого за все истекшие после его смерти годы".


А Сергей Клычков, в прошлом друг Есенина, прямо заявлял "Период так называемой крестьянской романтической поэзии закончен. С приходом Павла Васильева наступает новый период - героический. Поэт видит с высоты нашего времени далеко вперед. Это юноша с серебряной трубой, возвещающий приход будущего..."


Васильеву было тесно в рамках советского официоза. Он буйствовал, кочевал по кабакам, устраивая дикие попойки и драки, попадал из одной неприятной ситуации в другую, преследуемый громкими скандалами. Некоторое время в 1932-м году даже провёл в тюрьме "за политику"… Но его продолжали охотно печатать, несмотря на жесткую критику, обвинявшую поэта в воспевании кулачества.


Ты страшен проказы мордою львиной,
вчерашнего дня дремучий быт,
не раз я тобою был опрокинут
и тяжкою лапой твоею бит...
"В стране, - вспоминал много позднее А. Алдан-Семенов, - сажали и расстреливали "врагов народа", дети печатали в газетах объявления, что отрекаются от отцов своих, а Павел говорил "Ну и детки от первой пятилетки! Только и слышишь каюсь да отрекаюсь. А я вот нарочно распустил слух про себя, что, дескать, сын степного прасола-миллионера, а не учителя из Павлодара… Зачем выдумывать басни во вред себе? В пику продажным душам! Когда предательство родного отца объясняют героизмом - это уже растление души. Противно".
"Как только не называли его, - вспоминал поэт С. Поделков, - и сыном кулака, и сыном есаула, и певцом кондового казачества, и все, что он создавал, объявлялось идейно порочным, враждебным, проникнутым реакционным, иногда прямо контрреволюционным смыслом. Правда, он не был ангелом, но, если клевещут и травят, разве можно быть им…"




Дальше всех, злобствуя, пошел поэт Михаил Голодный (он же Эпштейн), однажды написавший:


"Будешь лежать ты, покрытый пылью,
рукой прикрывая свой хитрый глаз.
Таков закон у нас, Павел Васильев,
кто не с нами, тот против нас..."


В результате хора нападок недоброжелателей в январе 1935 года П. Васильева исключили из Союза советских писателей.


Вот эти его стихи оперативным путём попали в НКВД, и сохранились в архивах:


Неужель правители не знают,Принимая гордость за вражду,Что пенькой поэта пеленают,Руки ему крутят на беду.Неужель им вовсе нету дела,Что давно уж выцвели слова,Воронью на радость потускнелаПесни золотая булава.Песнь моя! Ты кровью покормилаВсех врагов. В присутствии твоёмПринимаю звание громилы,Если рокот гуслей — это гром.




В июле того же года он был арестован за пьяную драку с комсомольским поэтом Джеком (Яковом Моисеевичем) Алтаузеном. (Именно этого знаменитого некогда стихоплёта как-то вспомнила Анна Ахматова: "Мне объяснили еще в конце двадцатых годов, что я - это так, а главный поэт - это Джек Алтаузен". В двадцатые годы он - один из самых популярных комсомольских поэтов, воспевавший романтику гражданской войны и первых пятилеток. Родился на одном из Ленских приисков в семье золотопромышленника. Одиннадцати лет был отправлен отцом к богатому родичу в Америку, но бежал оттуда и кружным путём, через Китай, вернулся в Россию. Работал на кожевенном заводе в Иркутске. Первые стихи опубликовал в 1922 году). Обстоятельства драки таковы. В "Комсомольской правде" было опубликовано письмо 20-ти литераторов, резко осуждавших поведение П.Васильева. Позднее оказалось, что часть подписей под этим письмом подделана сотрудничавшим с "Комсомолкой" Алтаузеном. Фактически сама эта драка была им спровоцирована.


Суд приговорил Васильева к трем годам заключения в ИТЛ, однако, благодаря друзьям поэта досрочно освободили. В Бутырках он успел сочинить "Прощание с друзьями", (пока - преждевременно):
На далеком, милом Севере меня ждут,
обходят дозором высокие ограды,
зажигают огни, избы метут,
собираются гостя дорогого встретить, как надо...
А как его надо - надо его весело
без песен, без смеха, чтоб ти-ихо было,
чтобы только полено в печи потрескивало,
а потом бы его полымем надвое разбило...
Чтобы затейные начались беседы. Батюшки!
Ночи-то в России до чего ж темны.
Попрощайтесь, попрощайтесь, дорогие, со мной –
и я еду собирать тяжелые слезы страны..."


Освободившись, Васильев действительно уехал в Сибирь. "Кулака уничтожают как класс, - сказал он, уезжая, Поделкову. - А кому-то нужно уничтожить меня и мою поэзию. Упечь подальше. Обо мне кричат, что стихи мои чистая контрреволюция. Чтобы поставить к стенке - надо это хоть чем-нибудь оправдать, хотя бы клеветническими измышлениями. Знаю, что я невыдержанный, порой на язык злой до невыносимости, особенно когда слышу о себе россказни и обывательские легенды".


А когда он вернулся в Москву, то уже 6 февраля 1937 года был арестован.


В справке, послужившей основанием для ареста, указывалось "Васильев Павел Николаевич, сын крупного кулака из Павлодара (Казахстан), беспартийный, поэт…
Четвертым отделом УГБ НКВД СССР ликвидируется террористическая группа из среды писателей, связанных с контрреволюционной группой "правых". Участники группы ставят перед собой цель совершить террористический акт против вождя ВКП(б) товарища Сталина".


Васильев по старой памяти общений с чекистами попытался ерепениться, но времена настали другие – убойные… Поэта побили, в результате он признал: завербован вражинами для исполнения злодейского замысла супротив САМОГО!.. А это - вышка!..


Ну а после из уже обречённого поэта вышибали нужный компромат на интересующих НКВД литераторов. В частности, сломленный пиит показал:


"В конце 1933 года меня встретил писатель Георгий Никифоров и пригласил к себе на квартиру. Придя к Никифорову, я увидел писателей Новикова-Прибоя, Сейфуллину, Артема Веселого, Перегудова и еще несколько человек, фамилии которых я забыл. …После этого встал Никифоров и говорил, приблизительно, следующее "Русских писателей угнетают. Литература находится в руках разных Габриловичей, Файвиловичей и других еврейских писателей. Все в руках евреев. Нам нужно противопоставить себя этому и выдвигать своих русских писателей и поэтов. Нам нужно захватить в свои руки какой-нибудь литературный журнал и через него влиять на литературу, мы должны встречаться и обсуждать следующие вопросы вот, например, Павла Васильева мы должны выдвинуть в качестве русского поэта, выступать все вместе за него, писать статьи о нем и о каждом из нас. Под видом статьи показать лицо русской литературы и спасти ее от еврейского засилья".
В таком же духе высказался Артем Веселый и Сейфуллина при одобрении всех присутствующих..."


Слышите, как ударил колокол по душу Никифорова?.. Хотя - ну какой из него, большевика с 20-летним стажем, интернационалиста до мозга костей – и русский националист?!. Самое большее - мог возмущаться нападками на него лидеров РАППа, сгоряча проехавшись и по их национальности…


Между тем уж 13 июня 1937 года было готово обвинительное заключение: "Следствием установлено, что обвиняемый Васильев на протяжении ряда лет до ареста высказывал контрреволюционные фашистские взгляды. Будучи допрошен в качестве обвиняемого, Васильев полностью признал себя виновным в том, что дал согласие принять личное участие в совершении террористического акта против товарища Сталина".
Пытаясь спасти жизнь, сломленный поэт написал письмо наркому внутренних дел Ежову "Начиная с 1929 года, я, встав на литературный путь, с самого начала оказался среди врагов советской власти. Семь лет я был окружен антисоветской средой, мне изуродовали жизнь, сделали меня политически черной фигурой, пользуясь моим бескультурьем, моральной и политической неустойчивостью и пьянством. В 1934 году ряд литературных критиков прививали мне взгляды, что я единственный замечательный национальный поэт, а окружающие в бытовой и литературной обстановке враги соввласти подхватывали это, прибавляя "Да, поэт единственный и замечательный, но вместе с тем неоцененный, несправедливо затираемый советской общественностью, советской властью". На почве этих разговоров пышно расцветали мои шовинистические и контрреволюционные настроения и я являлся в это время рупором врагов партии и правительства... Кроме того, в бытовом отношении я стал просто нетерпим как хулиган и дебошир.
…Однажды летом 1936 года мы с писателем Макаровым сидели за столиком в ресторане. Он прямо спросил меня "Пашка, ты не струсишь пойти на совершение террористического акта против Сталина" Я подленько и с готовностью ответил "Я вообще никогда ничего не трушу, у меня духа хватит". Я тогда не понял, что за этим разговором Макарова, так же, как и за всеми его контрреволюционными произведениями (как, например, его предложение мне написать поэму "Иосиф Неистовый" - про Сталина, который "губит Россию"), скрывались не просто контрреволюционные настроения, а лишь внешние проявления законченного террориста. Теперь я с ужасом вижу, что был на краю гибели и своим морально-бытовым и политическим разложением сделался хорошей приманкой для врагов, примеривавшихся толкнуть меня на подлое дело - убийство наших вождей. Мне хочется многое сказать, но вместе с тем со стыдом ощущаю, что вследствие неоднократного обмана я не заслужил доверия, а мне сейчас больно и тяжело за загубленное политическими подлецами прошлое и все хорошее, что во мне было..."


(О писателе Иване Макарове – лишь одной цитатой из его повести  “На земле мир”: “Родина, — говорит, — родина! Стыдно за такую родину. Позор один. Один позор. Вы только подумайте, господин надзиратель, что на этой родине творится. Все лучшее, все, что могло бы избавить человечество от мук невыносимых, все это лучшее погубляется. Вот мы, господин надзиратель, про писателей заговорили, а ведь самых лучших-то из них извела родина. Ведь только и жилось тем писателям хорошо, что у нашего деспотизма зад лизали, да на кончик пальца, как на дирижерскую палочку, смотрели. А ведь с настоящими-то писателями что сделали? За кого ни возьмись!.. Родина! Родина! Не родина, а тирания, скопище и засилие подлых, захлюстанных чиновничьих душонок…”)


Небось, обещали:: "Напишешь Ежову – простим…" Не простили!..
Снегири взлетают красногруды,
скоро ль, скоро ль на беду мою
я увижу волчьи изумруды
в нелюдимом, северном краю...


Будем мы печальны, одиноки
и пахучи, словно дикий мед,
незаметно все приблизит сроки,
седина нам кудри обовьет...


Я скажу тогда тебе, подруга
"Дни летят, как на ветру листьё,
хорошо, что мы нашли друг друга,
в прежней жизни потерявши все..."
Зря надеялся, что дальше северных лагерей не отправят… Отправили!..




Судебное заседание по его делу со всеми формальности заняло 20 минут. Приговор: расстрел с конфискацией имущества. 16 июля 1937 года приговор привели в исполнение.
Убили не одного - вместе с целой группой писателей по этому же делу.






…А Георгия Никифорова пока ещё не трогали!.. Весь 1937-й год спокойно жил, писал, печатался. В журнале "Новый мир" успел даже опубликовать свой новый исторический роман "Мастера". Многие коллеги ему завидовали, считали застрахованным от неприятностей – ещё бы, однажды сам Сталин благодарственно пожал ему руку!.. Но пришёл день – и этот баловень судьбы вдруг исчез…


В справочниках и энциклопедиях о его судьбе сказано противоречиво. Везде утверждается, что он арестован в 1937-м году, причём одни уверяют, что тогда же
и расстрелян, другие – что умер в заключении в 1939-м… Всё это – неправда.


Георгия Никифорова арестовали 13 января 1938-го года. Его дело Лубянка прокрутила очень быстро - за два с половиной месяца. Т.е. не было задания следователям что-то конкретное из него выпытать, только - убить… В одной камере с ним сидели ещё два писателя - А. Весёлый и Г. Жидков. Последний уцелел и донес до нас последнюю весть о человеке, который не захотел пить за здоровье товарища Сталина. Следователи выбили Никифорову зубы, и все равно он твердил: “Ничего не подпишу, мне не в чем сознаваться!”
Финал был скорым… В Москве в это время массовые казни проводили на двух полигонах: "низы", всякое там рабоче-крестьянское быдло кончали у посёлка Бутово, а "элиту" - культурно расстреливали близ совхоза "Коммунарка", на территории дачи. бывшего наркома внутренних дел Ягоды. Именно в престижную "Коммунарку" и привезли моего героя. Справка:


"Никифоров Георгий Константинович. Род.1884, г.Саратов; русский, член ВКП(б), , писатель, член Союза писателей СССР, проживавший в Москве: Курсовой пер., д.4, кв.5. Арест. 13.01.1938 г. Приговорен Военной Коллегией Верховного Суда СССР 2.04.1938 по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 2.04.1938 г. Реабилитирован 22.02.1956 г."




Одно утешает: убивали честного литератора-большевика в одной уютной компании с не менее достойными и заслуженными партийцами.. Вот должности некоторые из тех, кого расстреляли в этот же день, 2 апреля 1938-го года, вместе с ним:


Начальник 2-ой части политуправления Московского военного округа, интендант 2-го ранга…


Главный инспектор легкой атлетики Всесоюзного Комитета по физкультуре и спорту при СНК СССР.


Начальник Договорно-претензионного отдела треста "Союзхимстроймонтаж"..


Начальник отделения 3-го отдела УГБ УНКВД по Ленинградской обл., старший лейтенант госбезопасности,


инженер-консультант французской фирмы "Шлюмберже" при конторе геофизических разведок Главнефти.
Редактор газеты "Советская торговля".
Заведующий кафедры института Красной профессуры.


Начальник архитектурно-планировочного Управления Наркомхоза РСФСР.


Начальник инженерной службы ПВО г.Москвы.


Начальник разведывательного отдела штаба МВО.


Директор НИИ №2 НКОП,


Заместитель директора Медформкомбината.


Комиссар 60-й Истребительной Авиаэскадрильи.


Начальник Ставропольского Военного Конзавода.


Политрук - начальник учебного отделения ПВО РККА.


Начальник курса Центральной школы связи РККА, майор.


Инспектор АМУ РККА, бригадный комиссар.




Вполне номенклатурно - вровень маститому писателю Никифорову. С такими не стыдно и в одном расстрельном рву рядышком валяться! Немножко смущает только, что шили романисту борьбу с "еврейским засильем", а пристрелили в компании, где каждый второй - евреи!..


…Думал ли он в декабре 1905-го, швыряя с революционных баррикад увесистые булыжники в опричников самодержавия, что через три десятилетия свои же товарищи из "вооружённого отряда партии" безвинно кончат его как собаку?.. Царская охранка - и та с революционерами так не поступала… И стоило ли ради такой кончины в юности камнями кидаться?.. Эх, Жора, погорячился ты маленько!..




…Это ещё не всё.. Расскажу и о судьбе поэта Владимира Луговского, так любившего произносить тосты "за Сталина!"…


Родился в самом начале века, в семье учителя русской литературы, окончил гимназию, учился в МГУ… В гражданскую служил в полевом госпитале, потом - в Управлении внутренними делами Кремля и в военной школе ВЦИК. Изначально был неплохим лирическим поэтом, искренно верящим в светлые коммунистические идеалы. Со временем вера сменилась привычкой, но особо кривить душой не приходилось, - поэтически обслуживал потребности Советской власти. Отправлялся на бурно индустриализировавшийся Урал, ездил в Среднюю Азию и на Кавказ, участвовал в визитах советских военных кораблей в Средиземноморье, и после каждой поездки рождался очередной поэтичесий сборник. Был усерден и талантлив, за что именно ему доверили зачитать приветствие руководителей партии и правительства Первому съезду советских писателей…


Но наступил 1937-й, и прежних заслуг для гарантии личной безопасности стало мало. Февральско-мартовский Пленум ЦК поставил перед всеми и всяким в СССР задачу искать и всячески выкорчёвывать неразоблаченных врагов народа. Союз совписателей также не мог остаться в стороне, разумеется…


Весной 1937-го года на пленуме правления ССП обсудили этот вопрос в таком ключе: "Или находим среди совписов контриков, или контрой органы сочтут нас самих!" В свете этого уже арестованные А. Воронский – заклеймлён, а П.Васильев - обозван фашиствующим молодчиком, ещё не арестованный Б. Пильняк - осуждён, серьезно предупреждёны И. Сельвинский, Б. Пастернак, Л. Леонов…


Досталось и Владимиру Луговскому!.. Сладкая парочка стукачей (они же по совместительству комсомольские поэты) - уже знакомый нам Джек (он же Яков Моисеевич) .Алтаузен и примкнувший к нему Александр Жаров (автор множества давно забытых графоманских поэм о комсомоле и немногих, но всем памятных слов пионерского гимна "Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы - пионеры, дети рабочих!") - набросились со злобными нападками, обвинив его стихи в антипатриотизме и оскорбительном отношении к русскому народу.
Главным предметом свирепой критики стало три его стиха, из которых самым приметным было “Жестокое пробуждение”, 1929-го года. На мой взгляд, оно великолепно. Не удержусь процитировать его целиком:
ЖЕСТОКОЕ ПРОБУЖДЕНЬЕ




Сегодня ночью
ты приснилась мне.
Не я тебя нянчил, не я тебя славил,
Дух русского снега и русской природы,
Такой непонятной и горькой услады
Не чувствовал я уже многие годы.


Но ты мне приснилась
как детству - русалки,
Как детству -
коньки на прудах поседелых,
Как детству -
веселая бестолочь салок,
Как детству -
бессонные лица сиделок.


Прощай, золотая,
прощай, золотая!
Ты легкими хлопьями
вкось улетаешь.
Меня закрывает
от старых нападок
Пуховый платок
твоего снегопада.


Молочница цедит мороз из бидона,
Точильщик торгуется с черного хода.
Ты снова приходишь,
рассветный, бездонный,
Дух русского снега и русской природы.


Но ты мне приснилась,
как юности - парус,
Как юности -
нежные зубы подруги,
Как юности -
шквал паровозного пара,
Как юности -
слава в серебряных трубах.


Уйди, если можешь,
прощай, если хочешь.
Ты падаешь сеткой
крутящихся точек,
Меня закрывает
от старых нападок
Пуховый платок
твоего снегопада.


На кухне, рыча, разгорается примус,
И прачка приносит простынную одурь,
Ты снова приходишь,
Необозримый


Дух русского снега и русской природы.


Но ты мне приснилась,
Как мужеству - отдых,
Как мужеству -
книг неживое соседство,
Как мужеству -
вождь, обходящий заводы,


Как мужеству -
пуля в спокойное сердце.


Прощай, если веришь,
забудь, если помнишь!
Ты инеем застишь
пейзаж заоконный.
Меня закрывает
от старых нападок
Пуховый платок
твоего снегопада.


Уходят галоши идущих на службу,
В мозгу зачинается новый зародыш,Не я тебя предал, глухой и послушныйДух русского снега и русской природы,
Не я тебя предал, не я тебя нянчил,Не я тебя славил стихом благородным:Будь проклят после, нынче и раньше,Дух страшного снега и страшной природы!




Тут надо сказать, что в 20-е годы во главу угла ставили пролетарский интернационализм и классового подхода, а любое проявление национального чувства клеймилось то как “великодержавный шовинизм” — применительно к русским, и “буржуазный национализм” — применительно к представителям других народов. И в то время различные строчки Луговского - о “свирепом имени родины”, в истории которой были Иван Грозный и Малюта, о “страшной, русской, злой земле”, о “духе страшного снега и страшной природы”, - никаких упреков не вызывали, и были вполне созчувны линии директивных органов.
Но в 30-е годы конъюнктура изменилась, руководство страны взяло курс на воскрешение патриотических мотивов (в частности - национальной гордости русского народа), и преданно отработавший прежние партийные установки поэтическим трудом Луговской оказался удобной кандидатурой в бичуемые грешники.


Особенно подло этот донос смотрится со стороны Джека Алтаузена. Ведь это он несколькими годами ранее сочинил знаменитые строки:
Я предлагаю Минина расплавить,
                           Пожарского. Зачем им пьедестал?
                           Довольно нам двух лавочников славить,
                           Их за прилавками Октябрь застал,
                           Случайно им мы не свернули шею
                           Я знаю это было бы под стать
                           Подумаешь, они спасли Россию!
                           А может лучше было не спасать?


А, каково?!. Теперь же, болтаясь вместе с генеральной линией партии, как фиалка в проруби, яростно драконил именно то, что вчера первым же и воспевал!.. Ох, холуй советский… Вот какими воспитывала своих функционеров эта бесовская власть!..


Узнав из “Литературной газеты” о клеймящем его постановлении, находвшийся в творческой командировке в Баку Луговской пишет отчаянное письмо руководителям Союза советских писателей Павленко и Фадееву:
"29/IV 1937г.
Дорогие товарищи Саша и Петя!


Вы знаете, что меня жестоко проработали за стихи юношеских лет… Дело это поставили на Президиум Алтаузен и Жаров. 11 лет все читали эти стихи и ничего мне не говорили. <<Наоборот>>, в РАППе мне указали на то, что в них сквозит любовь к России, и вообще они с националистическим душком. Я соглашался, но напечатал их, чтобы показать в “Однотомнике” весь путь… А “Жестокое пробуждение” было для меня этапным стихотворением — прощанием с многим дорогим для меня в русской жизни, прощанием для перехода к новым мыслям и новым задачам — к первой пятилетке. Эти стихи любили, их хвалили.


Теперь я, русский поэт, органически русский, любящий свою Родину так, что не стоит и касаться этого святого для меня дела, жестоко, с огромной болью отказавшийся во имя революции от многого бесконечно дорогого для меня, — должен принять на себя обвинение в том, что я ненавидел Россию. Я сделаю это — так, значит, нужно, так говорит партийное руководство Союза, но разве это правда? Я еще жив и знаю, кто я: русский с головы до пят, верный и преданный Родине человек. Объясните это мне, старые товарищи, — потому что гордость русского советского человека и поэта для меня дороже жизни. Я писал 22-летним парнем …о страшной тьме и об удали старой Руси.
“И нет еще стран на зеленой земле,Где мог бы я сыном пристроиться.И глухо стучащее сердце моеС рожденья в рабы ей продано.Мне страшно назвать даже имя ее —Свирепое имя родины”, —
а мне говорили коммунисты раньше о том, что это национализм, что я не признаю других стран, что у меня нет чувства интернационализма, что я с рожденья отдал себя в рабы России и, скрывая это, не хочу даже назвать черное от обид и жестокое слово “Русь”.
В “Жестоком пробуждении” — я с последней нежностью прощался со всеми юношескими чувствами к России, а мне говорили тогда, что я восхваляю ее. Но эти стихи ведь знают 8 лет все критики, писатели и много-много читателей. Они любили “Жестокое пробуждение”.
Теперь меня будут прорабатывать “во всех организациях”, как сказано в постановлении. Но я не боюсь этого. Я одеревенел. Другое страшно — я пишу сейчас… о русских людях…, и любой Алтаузен мне скажет, что я перестроился по постановлению и пишу соответственно о Родине и Революции, потому что мне указали так писать.


“Жестокое пробуждение” на президиуме назвали контрреволюционными стихами, а я-то их писал пусть глупо, пусть жертвенно, но целиком для Революции. Где же правда? Внутренняя настоящая правда художника? Значит, не нужны ни муки, ни жертвы, ни раздумье — весь сложный и тяжелый путь художника..? Скажите мне это, старые товарищи, или я буду писать, как Лебедев-Кумач, или совсем не буду писать.
“Страшная русская злая земля” сопротивлялась всем нам. Мы ее переделали, сделали своей до конца, облагородили ее.
“Но ты зацветешь, моя дорогая земля,Ты зацветешь, иль буду я трижды проклят”, —
писал в 1929 году в “Пепле”,
“Мы повернем тебя в три оборота, земля,Пеплом и зернами посыпая”, —
так я понимал, так я писал, потому что думал все время о своей Родине, о России.


Я понимаю и признаю, что всякое стихотворение, которое можно толковать двойственно, нужно в наши, до конца чистые дни, изымать из книги, но ведь книга была подписана к печати в январе 1934 года…
....Я совсем недавно включил “Жестокое пробуждение” в новую книгу (теперь, конечно, выкину). Дело в том, что вместо совета и помощи от Союза каждый момент можно получить оглушительный удар по самому дорогому чувству — национальной гордости человека.
Напишите мне об этом, дорогие товарищи, и поймите меня. Я дам статью, и признаю свои ошибки, и сделаю все, что нужно, раньше, чем придет от вас ответ, и по возможности объясню все, что нужно объяснить, но сердце-то ведь не статья, и если хоть одной душе на свете важно, чтобы я что-то писал потом — она должна разъяснить мне многое.
Мне нужна не помощь, не защита, нет, нужно объяснить, иначе творческий нерв не будет работать. Вы русские люди, вы коммунисты, вы всегда были мне друзьями, вы талантливые писатели, честные люди, — объясните мне.
Сейчас, перед ХХ годовщиной Октябрьской Революции, каждая строка по-особенному освещает путь писателя, и я хочу ответить за каждую свою строку, и если она вредна — я без всякой жалости ее вычеркну, половину всего, что написано, вычеркну.
Крепко-накрепко Вас целую, милые товарищи. Ответьте.
Ваш В. Луговской
Баку, отель “Интурист”, № 450"




…Вдумаемся в трагедию русского поэта Луговского. Во имя любимой большевисткой партии два десятилетия он ломал и корёжил свою любовь к России, а она, не желая умирать, яростно хрипела, рвалась из его души наружу из сжатого стальной ладонью самоцензуры горла!.. Представляю, как было противно убеждать самого себя, что так надо, что он – Солдат Партии, и обязан во имя её жертвовать всем… всяким.. любым!..


И вот теперь та самая Партия за его прежнюю преданность в него же и плюнула, - "клеветал на Россию!" Чуть ли не к стенке ставят… ЗА ЧТО?!!!!!!!!!!!


По иронии судьбы, кстати, "анти-русского отщепенца" Луговского коллеги-поэты долбали в то самое время, как в застенках НКВД чекисты из арестованных выжимали компромат на "русского националиста" Никифорова… Нестыковка!..)


…Вот после этого и служи Советской власти!..


…Этого письма Владимир Луговской адресатам так и не направил.
Ему дали понять, что он должен покаяться публично, — и в “Знамени” № 6 за 1937 год появляется его заметка “О моих ошибках”, где поэт, следуя фразеологии тех лет, называет стихи, написанные, по его же словам, “в самую первоначальную пору моего творческого пути”, — “политически вредными, вычурными и бьющими на особую оригинальность”. Он пишет о “стихийничестве” своего раннего периода, о том, что ему тогда представлялась “страшной” неоглядность русских деревенских просторов.
Относительно “Жестокого пробуждения ” Луговской поясняет, что это - “прощание с прошлым, прощание с любимой женщиной, в образе которой сквозят черты России, но которую отнюдь не следует отождествлять с Россией”.
В общем, отбрехался. Но как поэт - кончился. Душа, которую перегнули вначале в одну строну, а затем – в другую, - не выдержала надругательства и замолчала… Прожив ещё 20 лет, за 2-3 исключениями он не создал больше ничего значительного!.. И умер сравнительно нестарым, в 56 лет… (А могли ведь запросто и шлёпнуть – ещё в 1937-м!)


Что касается Алтаузена, то для объективности дам слово и тем, кто относился к нему хорошо.


Поэт Михаил Светлов (автор знаменитой "Гренады"):
""Это был хохотун в самом лучшем смысле этого слова. Он смеялся неудержимо, необычайно по-доброму и так заразительно, что человек с самым дурным настроением в его присутствии становился таким же веселым, как и сам Джек".


Ну, чекисты тоже любили посмеяться…
В книге "Было" Евгений Долматовский пишет:
"…Твардовский помнил, что в середине тридцатых годов знаменитые в те времена Жаров и Алтаузен разбирали "дело", накрученное завистниками и злыднями против него, и решительно защитили Твардовского от опасных нападок... Твардовский сказал: "Знаете, Джек, не защити вы меня тогда, может, пришлось бы мне ехать совсем в другом направлении". Джек краснел и радовался".


Косвенно это подтверждается следующей информацией из Интернета:
"Когда смоленские чекисты в 1937-м, выполняя план, раскручивали каэрорганизацию среди писателей, то решили втянуть туда и Александра Твардовского. И многие писатели дали на него показания: ведет-де антисоветские разговоры, заявляет: “Все равно мужицкий дух им вывести не удастся!”, сын кулака, да и стихи пишет кулацкие! Чудом тогда не посадили".


Отсюда следует, однако, что Алтаузен и Жаров в НКВД были "своими", раз их мнение для чекистов что-либо значило.


Родственник Джека рассказал в одной из иркутских газет о последнем периоде его жизни:
"Когда началась война, все три брата Алтаузена ушли на фронт. Старший, Николай, погиб под Ленинградом в первый год войны. Вслед за ним пал на поле брани младший, Игорь.
Джек рвался добровольцем еще на финскую. Но у него были проблемы со здоровьем, и пока он обивал пороги военкоматов, война на Карельском перешейке уже закончилась. Но разрешение, наконец полученное, пригодилось. Началась Великая Отечественная и он отправляется в качестве военного журналиста на Западный фронт.
Стихи Алтаузена появлялись в каждом номере фронтовой газеты. Он и устно выступал перед бойцами. О том, как он работал, говорит такой факт. Джек Алтаузен стал первым среди писателей и журналистов, кто получил орден Красного Знамени.
Весной сорок второго года часть, где служил Алтаузен, под Харьковом, у станции Лозовая попала в окружение. Лишь один редакционный самолет "У-2", возивший газеты, выскочил из этой мясорубки. Спасшийся журналист рассказывал, что улететь предлагали и Джеку, но он отказался: "Я в своей части, мне надлежит разделить судьбу всех".
По свидетельству товарищей, Джек Алтаузен был раздавлен немецким танком 25 мая 1942 года"


(Из Интернета, о боях под Харьковым: "25 мая 1942 года начались отчаянные попытки частей Красной Армии вырваться из окружения. Командующий 1-й горнострелковой дивизией генерал Ланц вспоминал о чудовищных атаках массами пехоты. К 26 мая выжившие солдаты Красной Армии оказались заперты на небольшом пространстве площадью примерно 15 кв. км. в районе Барвенково. Попытки прорвать окружение с востока блокировались упорной обороной немцев при активной поддержке авиации. Усилия по прорыву из окружения продолжались до 30 мая.
Выжившие… с огромными потерями сумели прорваться к своим в районе села Лозовенька. Несмотря на все усилия, вырваться из "барвенковской западни" удалось не более десятой части окружённых.Советские потери составили 277 тыс. человек, из них 171 тыс. — безвозвратно").


К этому добавлю, что, по словам газетной публикации, пожилой отец Джека, получив на него похоронку (на последнего из трёх своих сыновей!), мгновенно умер от разрыва сердца…


Оставим без комментариев этот панегерический рассказ о Поэте-Герое, а просто поинтересуемся: что же за стихи он писал в начале войны, раз самым первым удостоился ордена?


И вот типичный образец - стихотворение "Мать"
Ей не спится, что - то сердце ноет, Ломит грудь, а ночь темным - темна, Звезд не видно, зимний ветер воет, И куда ни глянь - везде война.Стонет явор за окном уныло, Кот мурлычет в сонной тишине.Пусто в хате. Мужа схоронила, А сыны? Где ж быть им - на войне.Двое шлют ей радостные вестиХоть и горько жить одной, Но за старших двух душа на месте, Только младший - жив ли он, родной?От него ни писем, ни открытки.Где он? Что с ним? Полночь. Спит село.Услыхала кашель у калитки.Встала: "Ну, кого там принесло?"Эх ты горе, так и не уснула…"Дверь раскрыла, ветер валит с ног, Вышла и руками вдруг всплеснула:Младшенький, родименький сынок!Обняла, к лицу его припала.И стоял, обросший бородой, Тот, кого в тазу она купала, Мыла чистой тепленькой водой.Дрожь в ногах - все старость и простуда.Затопила печь, накрыла стол.- С фронта, милый, как же ты, откуда?Отпустили?- Нет, я сам ушел. Сам ушел. - Он повторил и замер.Повторил, не пощадил седин.Как чужие, встретились глазами, И лицо отвел в сторонку сын.Долгим взглядом мать его пытала, - Страшен долгий материнский взгляд, -А потом беззвучно прошептала: - Будь ты проклят, уходи назад!Есть у нас свои законы жизни: Мы в боях фашистских бьем зверей, Кто изменит в этот час отчизне, - Тот изменит матери своей.


Замечательный образец политического кича.


Итак - война. Зима. Дезертировавший с фронта сын прибежал домой, к маме. Почему дезертировал?.. Да надоело смотреть, как бездарные командиры без малейшей пользы для дела губят сотни тысяч солдатских жизней, и не захотел сдыхать попусту… А может – просто не захотел жертвовать собой во имя Советского государства – власти выродков и мерзавцев! Короче – ищёт убежища у мамы, которая всегда любит и ждёт…
Но мамаша ведь – СОВЕТСКАЯ. Её не интересуют причины, по которым сынок показал фигу РККА!.. "Лучше сын убитый, чем дезертировавший!" - рассуждает. Хороша же эта мама в трактовке советского литератора… Такой интересы государства дороже родного сына!. Так сказать, Павлик Морозов наизнанку!.. А как лихо демагогию разводит - "Мы в боях фашистских бьем зверей!" Мы – это кто? И почему сама не на фронте, если такая умная? Иди и сражайся, коль уж такая политически сознательная!..
Вот так и формировался поэтическими средствами "совок" - бесправный советский гражданин. У него нет права сказать своему государству: "Ты – преступно и омерзительно, не буду защищать тебя от напавшего недруга!.. Само сдохни!" За ним признается только одно право – покорно отдать жизнь по первому же приказанию начальства... С каких делов? И кто это трендит – тот самый Джек, по мнению которого Минину и Пожарскому, скажем, в своё время спасать Россию не следовало вовсе… Так чего ж он сейчас к несчастному сельскому хлопцу прицепился, и собственную мать на него натравил?!.


Казённые стишки. Подленькие…


А вот ещё один его стих военного периода: "Письмо от жены".Там, где яворы мирно дремали,Тишиной и прохладой полны,В незнакомом селе, на привале,Получил я письмо от жены.И прочёл я, волненьем объятый,Дорогие для сердца слова.На конверте был адрес обратныйИ отчётливый штемпель "Москва".А потом незаметно я сноваВсё письмо перечёл в тишине,Отзывалось в нём каждое словоСамой нежной любовью ко мне.Я читал, и росла моя сила,Мне казалось, что вместе с женойТем же голосом мне говорилаВся страна: "Будь здоров, мой родной!"Обо всём мне жена написалаИ в конце, вместо слов о любвиВместо "крепко целую", стояло:"Ты смотри, мой хороший, живи!Ну, а если от пули постылой..."Тут шли точки неровной строкой,И стояло: "Запомни, мой милый,Есть бессмертие в смерти такой".Буду жить, буду драться с врагами,Кровь недаром во мне зажжена.Наше счастье топтать сапогамиМы с тобой не позволим, жена.Над бойцами плыл дым от цигарок,За деревней гремел ещё бой,И лежал у меня, как подарок,На ладони конверт голубой.Я глядел, а улыбка сияла,И глаза были счастьем полны:Это родина мне написалаЧистым почерком верной жены.1941 Вот вроде бы жена пишет из дома нашему Джеку, но если присмотреться – не она, а само государство ему бодрые писульки на фронт присылает - "Это родина мне написала!" Так ты на Родине женат, или всё на нормальной бабе?.. Обычная жена думает только об одном: увидеть мужа живым и здоровым! Государство же внушает: "…а если от пули постылой... Есть бессмертие в смерти такой". Спасибо за теплоту и заботу любимой державе! Типа: тебя убьют - мы будем помнить! Это жена такое – мужу! Любящая женщина, так сказать… Тьфу!..


Ну некуда деться бравому советскому воину!.. С одной стороны, мамаша внушает?: "Сбежишь от смерти – прокляну и домой не пущу!" С другой, жена утешает: "Когда убьют – обретёшь бессмертие!" Вот и выживи тут, когда твои домочадцы тобою во имя государства давно уж пожертвовали.


Напомню: все три брата Алтаузены погибли в первые 12 месяцев войны. Красная Армия ценой этих неимоверных жертв расплачивалась за предвоенные репрессии против своего генералитета, приветствуемые тем же Джеком и ему подобными. И он лично заплатил за это сполна…


Но вернёмся в 1932-й год, когда писателей в СССР ещё массово не казнили, а Гитлер в Германии даже не успел прийти к власти.


28 октября 1932-го  года (через два дня после встречи у Горького) Шолохов с 17.40 до 18.30 был на приёме у Сталина. Там же были Молотов и Ворошилов. О чём шёл разговор – неизвестно, могу лишь предположить, что Шолохов опять высказал опасения насчёт коллективизации…


Продолжением этой встречи стало письмо, написанное на следующий день после встречи (видимо, по предложению Сталина осветить этот вопрос отдельно и письменно):
"т. Сталину
Во время сева колхозниками расхищается огромное количество семенного зерна. Крадут обычно из сеялок, т. к. сеяльщик имеет полную возможность "сэкономить" на гектаре полпуда и пуд семенного зерна, передвинув в процессе работы рычажок контролирующего аппарата по высеву, допустим, с 8 пудов на 7, или с 7 на 6.
А так как бригадиру или партприкрепленному проследить за работой каждой сеялки абсолютно невозможно, хищение в ряде колхозов и районов носит массовый характер, а зачастую — и организованный, когда бригадир действует по договоренности с сеяльщиками.
Считаю, что для того, чтобы сеяльщик не мог произвольно изменять норму высева, необходимо обязать правления колхозов произвести в сеялках следующие, простые и не требующие никаких затрат приспособления..." Перечислены.
"Уверен, что такое мероприятие поможет сохранить большое количество зерна.
М. Шолохов".


Что, предположительно, волнует Шолохова? 7 августа 1932 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление "Об охране имущества… колхозов…", согласно которому хищение общественного имущества влечет расстрел с конфискацией всего имущества с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет. Шолохов не хочет, чтобы полуголодных и поэтому подворовывающих донских казаков расстреливали, и он предлагает способ уменьшить возможности воровать. Сталина волнует другое - чтобы не воровали… Объективно их интересы в этом совпали! Но вряд ли Шолохову нравился сам этот драконовский закон…


2 ноября 1932-го года Шолохов переведён из кандидатов в члены ВКП(б). № партбилета - 0981052. Мало кто знает, что два года решение Вешенской районной парторганизации о его приёме не утверждалось Северо-кавказским крайкомом партии, и полноправным членом ВКП (б) он стал лишь в 1934-м, после специального решения Политбюро ЦК…


В ночь с 8 на 9 ноября 1932-го года застрелилась жена Сталина - Надежда Аллилуева. Непосредственной причиной явилась ссора, едва заметная для окружающих, которая произошла праздничном вечере, где были Молотов, Ворошилов с женами, некоторые другие лица из "элиты". Не вынеся очередной грубой выходки мужа, она ушла к себе в комнату и застрелилась.


Сталин любил её. Но он любил – больно!.. Был груб, деспотичен, делал несчастной – как и всех, с кем близко соприкасался… Смерть жены потрясла Сталина. Многие современники отмечают: именно с этого момента душа Сталина окончательно заледенела. Никто больше не мог рассчитывать на его пощаду!..


А на страну надвигалась страшная беда - убийственный голод 1932-1933 годов…












Тут следует отметить, что ближайшим по аналогии к "Поднятой целине" был роман Ф.Панфёрова "Бруски" (1928-1937 годы), по отзывам советских литературоведов - "получивший мощную поддержку всех сторонников скорейшей коллективизации села, преодоления инстинкта собственничества, "власти земли", "идиотизма деревенской жизни" и прочих составляющих векового бытия традиционного русского крестьянства". Писал Панфёров не просто плохо, а как бы демонстративно коряво и дуболомно. Однако язык его романа нашёл и многих своих поклонников вроде Серафимовича: "сырой", долитературный, колоритно-"необлизанный", тогда как разделявший мнение многих других А.Горький вычурно-корявый, манерно-натужный.


По идее, Шолохову бы присоединиться к мне6нию столь много сделавшего ему хорошего Серафимовича… Но уж больно достали его критиканы из "Октября"!..








В 1932 году Шолохов вступил в ВКП(б). начатую работу над второй книгой "Поднятой целины" пришлось отложить, чтобы завершить четвертую книгу "Тихого Дона". Однако жизнь снова нарушила творческие планы писателя - наступил страшный "голодомор" 1933 года. Шолохов стремился сделать все, чтобы помочь выжить своим землякам.


















HYPER13PAGE HYPER15




23










Cвидетельство о публикации 273467 © Куземко В. В. 12.12.09 15:52