• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр:
Форма: Рассказ

В погоне за заходящим солнцем

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Кладбище паровозов.
Ржавые корпуса.
Трубы полны забвенья,
свинчены голоса…

…В ваших вагонах длинных
двери не застучат,
женщина не засмеется,
не запоет солдат.

(Ярослав Смеляков «Кладбище паровозов»)

Мост Босоногих - единственный мост в этом городе, на котором отсутствуют перила. А когда-то были - в некоторых местах торчат гнутые прутья.
Том любит этот мост. Любит за то, что под мостом простирается железная дорога. Сюда можно придти на закате, ничто не мешает свесить вниз ноги и ни о чем не думать. Или бороться с желанием спрыгнуть с моста прямиком на крышу одного из вагонов и умчаться наугад. В багряные лучи заходящего солнца, что пробиваются сквозь отрепья туч. Тома каждый раз останавливает страх разбить гитару во время прыжка.
…а еще здесь особенный воздух осенью, когда к запаху шпал примешан привкус табачного дыма и прелых листьев.

В один из таких осенних вечеров Том сидел на краю моста, загадывал желания и плевал на поезда. Если слюна не разбрызгивалась на ветру, а приземлялась точно на крышу вагона, желание должно было сбыться. Если наоборот – парень злился.
Выдался вполне себе блюзовый вечер. Над головой медленно ползли тучи. Определить характер настроения, в котором прибывал Том, было невозможно. Печаль? Нет. Слишком щекотали сердце желания. Радость? Слишком спокойно и уверенно билось сердце для радости. Предвкушение? Ничто не предвещало перемен. Том даже не ждал неожиданностей. Он называет такие состояния blue notes. Они как блюзовый лад – мажорная гамма с пониженной терцией и септимой.

За спиной Тома послышался кашель и низкий голос прохрипел:
- Я бы назвал этот мост в честь Карла фон Рейхенбаха.
- Слишком много чести для незнакомых дядек, - Том не оборнулся, - у моего моста есть свое название. С чего бы вдруг его менять?

За спиной глубоко вдохнули.
- Ну, хотя бы запах…
Том следом жадно втянул ноздрями воздух.
- …запах чувствуешь? - представительный мужчина средних лет кинул на землю дипломат и приземлился рядом с Томом, - это креозот, которым обрабатывают шпалы. Его-то и изобрел Карл фон Рейхенбах.

- Борисыч, как ты далек от романтики, - Том похлопал мужчину по плечу, - когда сидишь тут – задницей на холодном бетоне – плюешь на поезда, глохнешь от их гудков,.. ничего не надо объяснять, - Том аккуратно прошептал, словно боясь спугнуть свое состояние, - это запах шпал.
- Но…
- тсс, - Том приложил к губам указательный палец, - если бы Эммет Рэй начал объяснять людям как он играет свою музыку, её бы не стало.

- Ладно, черт с ним с креозотом, - махнул рукой Борисыч, - Будем нюхать шпалы. Кстати, привет тебе из Нового Орлеана, паря!
Том глубоко вздохнул и на выдохе грустно произнес:
- На этот раз родину джаза покорял?

- Что значит покорял?! Покорил, – мужчина со значимым видом пригладил отвороты пиджака, - Том, как это здорово ехать туда, куда хочешь, быть тем, кем хочешь. Вот, я, например, езжу, езжу… видел то, видел се…
- Не захлебнись свободой, Борисыч, - перебил Том.
Мужчина помрачнел:
- Если привет из Нового Орлеана не заставил этого парня взять пару джазовых аккордов, случилось что-то непоправимое.
- Случилось, - Том исподлобья взглянул на собеседника, - моя жизнь.

Вдвоем – лицом к закату – они сидели и молча вздыхали, пока Борисыч не сплюнул вниз – на проходящий поезд:
- Валить отсюда надо.
- Куда?
- К солнцу, – хрипло произнес мужчина и закашлялся, - Прямо в закат.
- А что толку? Сейчас поезд умчит тебя на Запад к заходящему солнцу, а завтра оно взойдет на Востоке.
Сквозь кашель послышался смех:
- Тогда я поеду на Восток.
- На Востоке солнце взойдет и покатится на Запад. Что бы зайти.
- Я буду бежать за ним.
- И это мне говорит человек, который ни дня не может прожить без ощущения свободы? Человек, который четыре месяца назад, прибывая в Кении, дружески плевал в вождя племени акамба?! Человек, который буквально вчера опробовал ласки новоорлеанских дев в лучших борделях Сторивилля?! Опробовал?.. – Том пихнул Борисыча в бок, - опробовал же, старый баловник!
- Да, брось, Том…
- Ты же бежишь. Ты же и так видел солнце и чувствовал его в разных уголках нашей планеты. Тебе ли жаловаться, бродячая ты собака…

Борисыч вдруг как-то осунулся. Даже не стал поправлять сползшие к крыльям носа очки.

- Ага. Бегу. Бегу к 8-ми утра на работу. Каждое утро по улице Коммунистический тупик, с дипломатом подмышкой. Бегу. В душный офис, испещренный скучными лицами. Бегу. Чтобы сесть за скрипучий стол, выполнять монотонную работу, во время обеденного перерыва изучать города и страны,.. – он понизил голос, - куда бы я мог однажды умчать… порывистым ветром, не думая, не зная… просто лететь, лететь, лететь…

Том исподлобья косился на Борисыча, который поднял над головой руки и начал горизонтально рассекать ими воздух, изображая полет.

- … а потом прихожу сюда и продолжаю мечтать, - он поднял взгляд на Тома и злобно сквозь зубы прошипел, - это мой единственный выход.

Том подошел к самому краю моста и принялся колотить ногой по железным прутьям.
- То есть я, выходит, идиот, - сделал вывод Том, - ты – врал, а я – и-ди-от. И Новый Орлеан, выходит, не видел?
- И Орлеан, - немного помолчав, ответил тот.
- Эх, ты, Борис Борисыч, вроде солидный человек – в пиджаке ходишь, а все туда же…

- Ну, куда же туда же?! – вскочил мужчина, - смотри вот! - он нервно раскрыл свой чемодан и начал по очереди вытаскивать вещи, - зубная щетка! Раз? Мыло! Два? Носки, вот. Четыре пары! Трусы…

Из трусов выпали три презерватива. Борис Борисыч поспешно поднял их с земли и кинул обратно в дипломат.
- … вот чашка у меня всегда с ложкой. И соль обязательно, - продолжал волнительно мужчина, вертя в руке бутылек из-под «Пургена».

- Отилчный набор бродячего холостяка. Врал-то на хрена? Я в Кении был, я в Хрении был! Привет из Нового Орлеана!

Борис Борисыч смотрелся очень жалко в своих очках с толстыми линзами; закусив нижнюю губу. И солидности его как не бывало. Он прижимал к груди дипломат и тот дрожал в его руках.

- Я, может, и не врал вовсе. Это душа моя ссохшаяся в душном офисе от ежедневных бухгалтерских проводок и жужжащих над головой мух совершает безграничные полеты во Вселенной, - дипломат выскользнул из рук Борисыча и все содержимое оказалось на земле.

Он присел на корточки и начал собирать вещи. Каждую из них мужчина брал в руки бережно и причитал, будто оплакивая их несбывшееся бытиё:
- Месячные отчеты, квартальные отчеты, налоговая… думаешь, все просто это?! Бухгалтером быть… А ты попробуй урви кусок из этой авральной жизни для удовольствия, для желаний своих…

- Крыса ты бумажная, - наконец-то не выдержал Том, - Кусок! Из авральной жизни! Да, может, этот кусок и есть вся твоя жизнь! Вот, ты и бежишь за заходящим солнцем с тремя парами носков, тюбиком зубной пасты и солью в бутыльке из-под «Пургена»! А нужное из всего этого,.. – Том прошелся взглядом по вещам Борисыча, - только презервативы.

- С четырьмя, - продолжая медленно укладывать вещи в дипломат, прошептал бухгалтер.
- Чего с четырьмя? – не понял Том.
- Парами носков… с четырьмя…
- Тьфу, дурак.


Позади, испуская густой смоляной дым, приближался ретро-поезд. Черный локомотив со звездой на дверце парового котла вёл два вагона. Светофоры замигали желтыми огнями и поезд начал сбавлять ход.
- Нарядно, - кивнул Том на приближающийся раритет, - терь такие тока в музеях… Сороковой год, не иначе. «Ветеран».

Борисыч не реагировал на Тома. Сидя на корточках, копался в своем имуществе.
- Поехали? – парень слегка подпихнул бухгалтера в плечо.
- Чего? – пробурчал тот, пытаясь удержать равновесие.
- Поехали, говорю, прям щас.
- Куда?
- Не в Новый Орлеан, конечно, а всяко куда-нибудь. Прыгнем и чух-чух чух-чух… Когда тебе еще шанс представится на крыше «СУшки» промчать! Верхом! Рассекая воздушные пространства! Давясь смоляным дымом!

Борисыч поднял на Тома смятенный взгляд:
- Отчет у меня. Квартальный. И аллергия на дым.
- Да, и черт бы с тобой.

Все произошло в считанные секунды. Голова поезда нырнула под мост. Том сгруппировался, ожидая появление локомотива. Толчок. Прыжок. Сердце изменило ритм – начало выдавать синкопы. Еще мгновение и у Тома перехватило дыхание. Дым забил легкие. Ни выдохнуть, ни вдохнуть. Удар. Парень почувствовал под собой влажную поверхность.
Поезд набирал ход.
Том потерял счет времени. Не известно, сколько он просидел на крыше локомотива в неизменном положении, вглядываясь в мерцающие огни светофоров, которые становились все ярче на фоне ночного неба. Тому всегда больше нравилось вытесненное с железной дороги слово «семафоры». Почему-то именно сейчас он проговаривал его про себя, смакуя каждую букву.

А прямо под Томом оказалась будка машиниста.

У задних полустенков будки друг против друга сидели помощник машиниста и кочегар. Уставшие и молчаливые. Кочегар снял перепачканные рукавицы; обтер нос рукавом хлопчатобумажной куртки. На лице его осталась широкая угольная полоса.
Кочегар, сложившись пополам, рылся под сидением в масляных тряпках. В какой-то момент он довольно закряхтел и вынул бутыль, закупоренный пробкой из свернутой газеты:
- Ну, сейчас по стопочке и душевненько так: «Рельсы упрямо режут тайгу, дерзко и прямо, в зной и пургу…», - шепотом затянул кочегар и начал трясти перед лицом помощника машиниста бутылкой; жидкость в ней провоцирующе плескалась о стенки.

Лаврентич сладко причмокнул и достал из-за пазухи две деревянные стопки.
- Давай уже…
Рядом с ним на протертом сидении, обитом бардовым кожзамом, лежал пакет с едой. Соленые огурцы, луковица, хлеб, несколько грубо нарезанных кусков докторской колбасы и серая соль на, прохудившемся уже, тетрадном листке.

Мужики, не чокаясь, выпили по первой. Кочегар задержал дыхание и не вдыхал, пока не обмакнул луковицу в соль и не направил ее в рот. После чего он издал негромкий звериный рык и принялся наливать по второй.

Подходе на шестом, прямо над ухом помощник машиниста послышался стук. Стучали в окно. Лаврентич выпрямился и замер, боясь повернуться. Только глаза его беспомощно бегали по рукам кочегара, сжимающим бутылку и по лицу его.

Кочегар же, когда обратил свой взгляд к окну, от неожиданности и испуга выронил бутылку. Осколки разлетелись по углам будки, а по середине растекалась лужица. Воздух скрепился запахом спирта.

По окну скреб гриф гитары.

- Как знал, блядь, спирт паленый, - прошептал кочегар.
- Чертовщина, - перекрестился Лаврентич, - Говорил я тебе, сука, а ты не верил. На прошлом перегоне к Козловке, когда, значит, подходили, на меня из котла черт полез. Сам из себя зубатый, глазищи щурит, а сам, значит, руки ко мне тянет… Мужики с базы, тые, что на кладбище ездили, тоже про то рассказывали. Говорят, в мертвых паровозах души человеческие заблудшие…
- Она мне уже раз подсунула спирт паленый, - будто не слышал Лаврентича кочегар, - думал все внутренности выблюю с душой на раз… и теперь…
- … и души те, - продолжал Лаврентич, - паровозов покинуть не могут. Все мечутся в поисках плоти, выжидают, когда очередная бригада хоронить прибудет…

Гитарный гриф исчез. А за место него в окне показалась улыбающаяся голова Тома.

Кочегар позеленел и, прикрыв рот ладонью, кинулся к машинисту:
- Горячкин, тормози! Тормози, Горячкин! Умираю, воздух нужен! Отравила, зараза!
Лаврентич наконец решился обернуться назад и рванул вслед за машинистом:
- Горячкин, сбавляй ход!

Машинист обернулся к паникующим членам бригады и, казалось, всем своим телом сморщился от облака свежего перегара:
- Да, вы что, сдурели, уроды ужратые?!
- Человек на крыше, - голосил Лаврентич.
- Смотри вперед, Горячкин, светофор! - выстрелил пальцем вперед кочегар, - стоять! Красный!
Заскрипели тормоза.



Том сидел на складном сидении – рядом с Лаврентичем – и выделывал витиеватые джазовые ходы. Кочегар подбросил угля в топку и сел напротив, не снимая черных рукавиц. Перекрестил на коленях руки.
- Эх, сука, жаль мы из-за тебя бутыль разбили, а то бы за тебя, за человека такого хорошего, выпили, - старался перекричать шум поезда и песни Тома кочегар.
Том оборвал игру.
- Мастеровито ты играешь, - кивнул на руки парня Лаврентич, - Это, значит,.. хоть оно и не понятно, а мастеровито.
- А вот такую смогешь, - прищурил глаз кочегар и запел, - «Рельсы упрямо режут тайгу, дерзко и прямо в зной и пургу…»

Том поставил гитару ребром на пол, а подбородком уткнулся в гриф.
- Мужики, слушайте, а куда мы едем-то? Пункт назначения который?
- Дык, а на кладбище, - поднял брови Лаврентич и чихнул со всем удовольствием.
Том недоверчиво обвел взглядом обоих.
- То есть как на кладбище?
- А то и есть. Вагона два видал? Их, значится, на кладбище паровозов, а локомотив - на паровозную ремонтную базу.
Поезд замедлил ход.
- Прибыли! – крикнул Горячкин.

Том решил сойти на время, пока вагоны отцепляли от головы. Жуткое место оказалось. Кругом лес и городище из ржавых поездов. Сердце волнительно затрепыхалось в груди. Под ногой что-то гулко хрустнуло – оказалось стекло от манометра. Рядом валялся корпус. И подступила к горлу жалость. Аж, до тошноты подступила…

Локомотив отцепил вагоны и, издав протяжный гудок, скрылся вдали. Том достал из гитарного чехла плеер, сунул в уши наушники. От игры Эмета Рэя дыхание всегда окрашивалось приятными синкопами. Парень поднял с земли корпус манометра, сунул в карман и побрел по шпалам – в сторону восходящего солнца.

Cвидетельство о публикации 260756 © Лиса Васильевна 14.09.09 01:03

Комментарии к произведению 3 (6)

Про креозот, чудесная зацепочка... "мух над головой" я бы убрал,...Идея убежать от себя - это вечная тема. Фон Клейст так всю недолгую жизнь кочевал. Гоген убежал...Половина фэнтези на этом построено. Например, фармеровский "Многоярусный мир", буду ждать лирической струи в произведении.:)

Лирической струи в произведении - это, я так понимаю, не в этом рассказе? в последующих рассказах цикла?

Конечно, ведь продолжение грядёт?:)

Может здесь общаться, если сюда можешь выходить?

Это упрек?

ой, дурочка кака))))) это виртуальный, блин, поцелуй. по причине неустанной тоски:))

Ой, у меня аж от такенного поцелуя сердце зашлось!:)))))

  • Вася
  • (Аноним)
  • 14.09.2009 в 01:20
Комментарий неавторизованного посетителя

ОГО, Вася! Какая приятная неожиданность! Заждалась уже вся в Москве-то...