• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Лирика
Форма: Поэма

РУКОТВОРНЫЙ

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
ДМИТРИЙ ГАВРИЛЕНКО


Н О Ч Ь
1
Морозная и грозная страна
Одна на всех раскинулась над нами,
Она и беспредельна, и странна,
Окутана сиянием и снами.

Непостижима эта сторона,
Взволнована высокими волнами.
Она необъяснимо мне верна,
Но в долгой верности всегда вольна ли?

Я к ней привязан сердца глубиной!
Я не хочу, я так боюсь рассвета,
Когда в окошко смотрит ночи свет.

Я верю в темноте, что ты со мной,
Что я дождался от тебя привета,
И это нежный сказочно привет.

2
Морозная и грозная страна
Рассыпалась и вновь соединилась,
Как будто вся из мелких звезд она
Одну мне сверху бросила, как милость.

Не зря она, как Божий лик, ясна,
Дочь скромной, вышней, целостной природы.
Я вверх смотрю и вижу: тишина
Неслышно принимает чьи-то роды.

Подарок неба ярок и богат,
Я за тебя всю ночь благодарю,
Всю бездну с разноцветными огнями.

А твой зрачок искрится, как агат,
А ночь твоя подобна январю –
Одна на всех раскинулась над нами.
3
Она и беспредельна, и странна,
Светла в своей надземной цитадели.
Мучительно прекрасна и длинна –
Вся такова, какой ее одели.

И вся очарования полна,
Сотворена природой для постели,
Для нежности, для отдыха и сна,
Чтобы ее любили и хотели.

Темна она, и сумрачный покров
Прелестней долгожданной наготы,
Взлелеянной небесными сынами.

Вселенная – любимый теплый кров.
И ночь давно с ее детьми на «ты»,
Окутана сиянием и снами.
4
Непостижима эта сторона!
И скрытная, как воины в разведке,
И хорошо луной защищена,
И держит звезды яркие на ветке.

Ах! красоты она не лишена:
Ей незачем завидовать соседке,
Рассыпавшей большой кувшин пшена
На радость и цыплятам, и наседке.

В ней дух живет, дыханье затая,
В глазах зрачки блестят, как светлячки,
А темноокая красотка не больна ли?

Как будто вижу святость алтаря,
Как будто слышу вешний шум реки,
Взволнованной небесными волнами.
***
И луна, словно фара, светит,
Затмевая подфарник-звезду,
И морозный январский ветер
Яблонь пальчики трет в саду.
Мне с тобой эта ночь – как в мае,
Только в нем – ни в каком другом.
По-весеннему принимаем
Жуткий мир, ледяной кругом.
***
Мы с тобой наконец-то едины.
Нас оставили наедине
У дороги, похожей на ложе,
На краю бесконечной равнины
От бескрайних болот в стороне
В той стране, что других не моложе.
Тихий мир позабыт и затерян.
Мы с тобою идем в синеву –
В гости к птице и дикому зверю.
Вспомню счастье свое – и не верю
Ни случайности, ни волшебству,
Ни космическим добрым затеям.
Молод, зорок и весел апрель -
Каждый кустик наполнил весною.
И слова твои солнцевеют,
Как наградой, прохладой лесною,
Развораживая не капель –
Разворачивая карусель
Ближе к небу, и благоговеют.
Что же сталось, куда подевалось
То, к чему я душевно привык?
Там краснеет сейчас чернобыльник
И чернобыльничает усталость…
Ту дорогу свернули в могильник,
Словно скатерть или половик,
А наверх положили страну,
Ту страну, что других не моложе
И других не глупее была.
Утаил я лишь радость одну,
Сокровеннее всех и дороже,-
Черноока она и свела.
***
Мой отец у границы залег:
Три патрона к винтовке,
А ему-то всего двадцать лет.
Жизни неоценимый залог –
Свой окопчик, и наизготовку
И винтовка, и весь Божий свет.
А вокруг колготит благодать.
Ранним утром так весело птицы
Воспевают расцвет бытия!
Здесь душе б от восторга рыдать,
Не в окоп, словно в гроб, опуститься,
А взлететь, наготы не тая.
Но не зря вырыт свежий окоп
Возле грядок, где зрели томаты,
И завязывались огурцы,
И дышал духовито укроп.
Танки здесь, и строчат автоматы,
Тишину съели гусеницы.
Сворный крик на чужом языке
Хуже брани последней на русском
И немецкого хуже дерма.
Он сначала звучал вдалеке,
Еле слышный в окопчике узком,
И окреп, и пошла кутерьма.
Метко враг вел кромешный огонь:
Только высунься чуть из окопа –
И готов, пули – прямо и вбок,
Ни погон, ни ворон, ни погонь…
Здесь Европа, и там прет Европа –
Хорошо, что окоп был глубок.
Как раздавленный пахнет укроп!
Словно кровь его – рядом томаты.
И под утро уж несколько лет
Снится мне: вдоль завещанных троп
Танки прут и строчат автоматы,
Но не вырыт окоп и оружия нет.


***
Прощай, восемьдесят восьмой!
Приехал к родным домой,
Пришел по одной из троп.
Избушка бела, как сугроб,
А в ней на столе – черный гроб,
На лавке – такой же гроб.
Землю и здесь трясло?
Не армянское ведь село.
Мирный атом тут воевал,
Стариков убил наповал.
До смерти не отрыдать.
Прощайте, отец и мать!


***
Сколько бросили палок России?
Сколько дров наломали уже!
Никого ни о чем не спросили
При нахрапистом злом дележе.
Ни народа, тщедушного телом,
Ни народа с великой душой.
Выпить горькой кому захотелось
И по маленькой, и по большой?
Поимели Емели Емелю,
Поимеют тебя и меня.
Что ж мы совесть свою не сумели
Так бессовестно не разменять?
Расфуфырь – профинти и профукай,
А попробуй потом собери.
Обернется кровавою мукой
То, что в сердце таилось внутри.
Не пахал, не косил и не строил,
Не молился ни ночью, ни днем,
А вокруг – все герои, герои
Обезьяньей породы при нем.
Волосатые руки и ноги,
Как спина, ягодицы и грудь.
Ни страны, ни земли, ни дороги,
Ни проселка какого-нибудь.
Из-под шляпы холеные рожки –
Джип за руль, как баранок, берешь,
И желтеют вверху не сережки,
А бананы на ветках берез.
***
Какая скудная зима!
Не путь, а зыбкое болото.
Ругая Господа и мать,
Шофер стоит у поворота,
Машину сторожит свою.
И даже будь ему друзья –
Мы все равно помочь не сможем.
Леском объедем колею,
По гололедице скользя,
Шепча тайком: «Спаси нас, Боже!»
***
Я спросил - да сам же и ответил.
Жил слепым, а ныне – как провидец.
Понял все, что раньше не заметил,
От чего смутился бы Овидий.
Подменили у тебя ресницы,
Вцеловали новый запах в шею…
Мир такой открылся – не приснится
Ничего безжалостней, страшнее.
***
Ни неба, ни солнца, ни счастья,
Ни хлеба – крупицы участья,
Ни света – оконца ненастья,
Покрышки, и донца, и дна.
Ни лета, привета, ответа,
Ни цвета, расцвета, рассвета.
Лишь он и война. Один и одна.
***
Льдистая изморозь грязной усталой дороги.
Взгляд ее светлый слегка в глубине и не строгий.
Чистая изморозь ночью безлюдной легла,
И посветлела над нею тяжелая, мокрая мгла.
Свежая изморозь – это не краденый свет поднебесный,
Это не снег, прилетевший из непредсказуемой бездны,
Это простое, земное, родное созданье,
Но у него потайное, нездешнее вовсе заданье.
Белая изморозь так отстраненно бела,
Будто Снегурочка, будто не ела она много дней, не пила.
Колется изморозь эта глазами. Она холодна,
Будто колодец слепой без покрышки надежной и дна.
Смелая изморозь грязной усталой дороги
Скрыла всю грязь, Млечный Путь да и месяц двурогий.
ЧЕРНАЯ БЫЛЬ
1
Воскресшие мгновенья бытия
Приблизились, и время их – настало.
Не будет мне ни жизни, ни житья,
Когда на жизнь пожалуюсь устало.
Когда скажу, что впереди – стена,
А за стеной – пространство из бетона.
Хоть вылези из кожи, но должна
Пробиться речь из вечного затона.

Сквозь прах и страх решительность моя
Решительна, как риск проводника,-
Вот главное среди других мгновений.

Шипя, ползет из пояса змея,
И цель ее: прервать наверняка
Четырнадцать печальных откровений.
2
Четырнадцать печальных откровений –
Не много ли печали над землей,
Проснувшейся, веселой и весенней,
Пропахшей и духами, и смолой.

Я против умолчанья о грядущем,
Я против светлых сказок о былом.
Родители под чернобыльским душем
Махнули, словно ангельским крылом.

Как тень, лежу, как пень – не понимаю,
Что надо мной не ветер, а беда,
Тяжелая, чугунного литья.

Подарок скорбный к Пасхе, к Первомаю
На судные и трудные года
В момент от пробужденья до бритья.
3
И Пасха, и весна в саду моем
В селе невинном, скромном и красивом,
Не праздновали весело вдвоем,
Не восхищались древним-древним дивом,

Не целовались. Ведомое им
Для остальных окутано покровом.
Мы на пиру, спокойные, сидим,
А что летит над нашим тихим кровом?

Шумит ли огнедышащий дракон?
Раскрыл свои двенадцать пастей змей?
Чудовища все небо закупили?

Едим и пьем, и веку испокон
Те, кто пьянее водки и трезвей,
Не расцвели, а просто жили-были.
4
Красавицу просторов русских – осень,
Беспомощную, видел я в окне.
Дарила ослепительная просинь
Остатки радиации стране.

Попробуйте рукой, глазами троньте!
Вот океан, а где же берега?
Отец-солдат на всем великом фронте
Надежно видел каждого врага.

И потому он одержал победу,
А тут и растерялся, и притих,
И заболел, и, как очаг, погас.

За ним пошла и мать моя по следу.
Остался мне от грустных дней лихих
Один коварный миг, кровавый час.
5
Один коварный миг - кровавый час
Преследует меня с упорством диким.
Он глубину сознания потряс
Нечеловечески-ужасным ликом.

Лишиться сразу милых лебедей
И преданных друг другу, и красивых,
В беде застрявших, словно в лебеде,
А ждали их и яблони, и сливы.

Я молча над могилами стоял,
Над солнцем яркокрылым и домами
Под соснами, где хорошо дремать

Крестам рядком, ни капли не таясь,
Но что-то в глубине души сломали,
Похоронивши и отца и мать.
6
Похоронивши и отца и мать,
Я стал другим и многое отринул.
Их опыт жизни не перенимать:
У них забрали птицу и скотину.

Потом свезли за тридевять земель
Односельчан, а кладбище осталось.
Среди крестов теперь поет метель,
Но в бесшабашности слышна усталость.

Накрыла чернобыльский след зима,
А он блестит из-под сугробов лет,
Коварный, грязный свет его несносен

В тишайшем уголке, где закрома
Спокойствия и вечности билет
На кладбище среди зеленых сосен.
7
На кладбище среди зеленых сосен
Видны в снегу роскошные цветы,
Которых цвет естественен и сочен
И кровь из них сочится на кресты.

Длинна она, последняя квартира,
Красна, как угольки в седой золе,
И шепчет мне, что тайны микромира
Таинственнее прочих на земле.

И кажется, что здесь торчат антенны
И явственны безмолвные слова
И несомненна эта связь для нас.

А мы на белом свете несомненны?
Там, где горчит засохшая трава,
Я плакал так, как плачу я сейчас.
8
Я плакал так, как плачу я сейчас.
Да будут грозы, слезы не напрасны!
Мой тихий, мой родной очаг погас,
Но он живет, по-прежнему прекрасный.

Мне от него по-прежнему тепло,
И в этом главный смысл родного дома.
Царапнул сердце, словно гвоздь стекло,
Незримый враг, что вырос, как истома,

Набедокурил здесь и не ушел,
А спрятался в расселины и щели,
Как водяная тонкая струя.

Жена накрыла к годовщине стол.
И за него со мною рядом сели
Воскресшие мгновенья бытия.

***
И тихая – а ночь живет.
Укрытая тяжелым ветром,
Она, мне кажется, вот-вот
Воспламенится черным светом.
Луны и Сириуса нет,
А на снегу сияют тени,
Как продолжения корней,
Растущих в космосе растений.
***
Я стою у погибшей дороги.
На колдобинах желтых и серых
Нет машинных следов – только ноги
Человека и зверя.
И шумят на обочине вязкой
Три березы, а рядом – могилки,
Спят кресты в рушниковых повязках
Да пустые бутылки.
Но не верится без колебаний:
Как смогли незаметно исчезнуть
Все дома, и антенны, и бани?
Словно канули в бездну…

РУКОТВОРНЫЙ
1
На площади, как в теплом доме, встречая дальнюю зарю,
«Спасибо за гостеприимство!» - поэту громко говорю.
Не лошади, а иномарки здесь пробуждают ранний час,
И шин шуршащих испугавшись, взлетел Пегас.
Тут шум шокирует кошмары, тут спать нельзя,
А сон в бессонницу влюбился, как тень, скользя.
Тут нет пока еще народу, но он придет,
Медвежьей хваткою пространство на нет сведет,
Присядет чинно на скамейки, хрустя жратвой,
Он – царь природы и свободы, один живой.
А вот поэту надоело не спать всю ночь,
Он сделал шаг, он с пьедестала уходит прочь.
Никто не видит и не слышит – лишь я смотрю:
Поэт в плаще своем тяжелом порвал зарю.

2
Как беззащитен ты, великий!
Беспомощен… И как могуч!
Над головой вороньи крики
Ужасней самых темных туч.
Задумался поэт и шляпу
В глубоком размышленье снял,
Как будто бы стальному кляпу
Он тайну жизни поверял.
Увы! Все это бесполезно,
Ворона не слезу прольет –
С бесцеремонностью железной
Вонючий выплеснет помет.
И кудри черные поэта
Враз побелеют от него.
Я с горечью замечу это
Нахальной птицы торжество.
Я рад бы взять ведро и швабру,
Ведрить и швабрить с порошком,
И серость изловить за жабры
Да отметелить хорошо.
Но вижу: нет у ней предела,
Нет ни начала, ни конца,
Душа отсутствует, и тело,
И выражение лица.
Запахнет паленым и серой.
Где царь? где узник? где их червь?
Чернь побледнеет – днеет серость,
Сгустится серость – реет чернь.
На площади кусты из терний,
Дождем грядем – сквозь них идем.
Как много серости и черни
И мало света ясным днем!
Что могут неуклюже слизни?
На них с рождения печать,
А мы должны его при жизни
И после смерти защищать.
Душа поэта не остынет
Во вдохновении своем.
Глас вопиющего в пустыне
Вопит с пустынею вдвоем.
3
Есть святая святых – есть святые дороги,
Даже буквы в названиях сумрачных строги,
Неотмирность возвысила их и хранит,
Опершись на холодный, но вовсе не вечный гранит.
Этот памятник – здешний и рос на глазах у народа,
Он от мира сего, и дворянская честь – в нем порода.
Свой для площади, свой для пространной страны,
Много лет без войны простоял у небесной спины.
Почему же взорвали у бронзовых ног тишину?
Почему объявили повторно поэту войну?
Он стоит равнодушно-спокойный на вид,
Вход в метро для него – погруженье в Аид.
Запах тлена скрывается запахом дыма,
Чья-то ненависть к людям вонюча, едка, нелюдима,
Застилает глаза, разрастается вширь без помех,
А поэт – тайновидец смотрел в тот момент глубже всех.
Он увидел и трупы, и чистую кровь, что засохла,
Вперемешку валялись кровавые камни и стекла.
В развороченном и покореженном слое
Притаилось все дикое, темное, злое.
Все, что было геройством в умерших веках,
Обернулось простой сединой на висках.
Генералы, и маршалы, и президенты!
Ваши подвиги рьяные беспрецедентны,
Ваши площади, улицы, лица чисты –
Не нужны здесь придирчивые блокпосты,
Батальоны, дивизии, роты, полки,
Автоматы, винтовки, к винтовкам штыки.
Беззащитен всегда только тот, кто поэт,
Лишь открытому сердцу спасения нет!
Был однажды убит – он на площади встал,
Не податливый воск, а нетленный металл.
Но поэт – это челяди цепкой укор,
Это ливень, счищающий с истины сор.
Он – упрек проходимцам, погрязшим в крови,
И великим безликим, что лживы в любви.
Где же кров твой, поэт? Без постели кровать…
Не ее ли пытались убийцы взорвать?

***
Как собака, бежит неудача
Вслед за мною – зови, не зови.
И сожженная варваром дача,
И упреки, и слезы твои.
А зима – без малейшей заминки
Резче всех, как всегда, укорит.
Свет погас, и как будто поминки:
Свечка в теплом стакане горит.
Где-то звезды, задутые вьюгой,
Куст полыни морозом обвит.
Ну а я – словно загнанный в угол –
Прячусь в призрачный домик любви.
Но поставлю ту свечку на книгу,
Но достану бутылку вина…
Выпью я за удачу-трусиху:
Может, также тоскует одна.

АВТОБИОГРАФИЯ

Я родился 1 марта 1957 года на Брянщине, окончил сначала Суражское педагогическое училище, затем – в 1981 году Брянский госпединститут. Много лет проработал учителем русского языка и литературы в сельской школе. Писал стихи, которые напечатать в ту пору было непросто. Лишь немногое из написанного мне удалось опубликовать в районной и областной печати. Небольшая подборка стихотворений была напечатана в газете «Сельская жизнь» с предисловием Льва Озерова.
Судьба сложилась так, что после аварии на Чернобыльской АЭС я с семьей переехал в Орловскую область, расположенную по соседству. Работал учителем русского языка и литературы, заведовал сельскохозяйственным отделом районной газеты. Семь лет назад переехал в Москву, в настоящее время работаю в школе. Некоторые мои стихи были опубликованы в журналах «Юность»,«Арион», «Учительской газете» и др.
ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ ГАВРИЛЕНКО,
Cвидетельство о публикации 243926 © Гавриленко Д. С. 23.04.09 08:53

Комментарии к произведению 2 (2)

Замечательный цикл. Вот, к примеру, как о памятнике Пушкину на Тверском сказано:

'Задумался поэт и шляпу

В глубоком размышленье снял,

Как будто бы стальному кляпу

Он тайну жизни поверял.

Увы! Всё это бесполезно:

Ворона не слезу прольёт -

С бесцеремонностью железной

Вонючий выплеснет помёт...'

Кому-то, может, это всё равно, но далеко не всем. Знамя поэзии надо беречь в чистоте.

С благодарностью за прекрасные стихи

Вероника

Вероника, приятно получить такой хороший и светлый отклик. Спасибо!

С самыми лучшими пожеланиями

Дмитрий

Я прочитала внимательно эту большую подборку и подумала: нас учили тому, что нет пророка в своем Отечестве. Может, оно и так, но все равно у нас поэт выше самого себя: 'Но поэт - это челяди цепкой укор, Это ливень, смывающий с истины сор'. Я согласна, если иметь в виду чернь, преследовавшую Пушкина. С уважением Полина

Спасибо за внимательное прочтение и поэтическое чутье.

С душевным теплом

Дм.