• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Пустячки про футбол и про американцев с нами, про слова и про деньги, про читателей и графоманов, про критиков тоже и про ...

Мимоходности II

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста




Стать
Проходил мимо... Нет, не проходил, очень хочу мимо, но никак не получается. Как бы я ни отворачивал голову, взгляд свой как бы ни отворачивал, он все возвращается и возвращается к той точке на краю страны нашей, туда, где сидит этот человек. Этот человек, что сумел распрямить спину, и очень стал такой прямоходящий раздражать окружающих, которые там, наверху, все, как один, со спиной извивающейся – за то и держат. Уговаривали пригнуться, уговаривали на людях только пригнуться, чтоб не злить всех – мол, раньше мог, чего теперь строит из себя… А он, что с прямой спиной далеко очень видно и по-другому, потому назад никак, не получится. Его сунули далеко-далеко, чтоб пропал, исчез, будто не было. А он и там есть, и место то вдруг все узнали, потому как он там есть. Обнаружилось, что далеко-далеко там, за решеткой он еще виднее, еще больше раздражает прямой своей спиной, тычет тебе в лицо, особенно когда гнешься, гнешься и убеждаешь себя, что это ради дела, что оно погибнет, если не согнуться, а вокруг тебя люди, которые без тебя никак, ради них можно и согнуться, не ради себя, ради них… И ему тычут в то самое больное место, что из-за него люди гибнут, что стоит только согнуться ему, покаяться, как все всегда делают на земле нашей, так их всех и выпустят… может быть. Всех, всех: и маму дочкину, которую дома заждались, и больного этого лечиться, и еще одного… и еще… может быть. Всех выпустят, ведь они не за себя сидят, за него. Как на душу ему такой грех брать за всех? А он свое, что согнуться не может, но умереть за них – да! Умереть с прямой спиной. Так сказал и перестал есть и пить…
Прохожу мимо, прохожу, но никак не проходится, будто там, в далеком далеко и есть теперь главная точка нашей жизни. Точка, где рождается смысл, будто выпрямившемуся человеку потом не согнуться. Не знаю, не знаю… и боязно…

31.01.2008




Странно...
Проходил мимо, слышу, говорят, будто для православия в школах нужно 400 тысяч учителей, и скоро их будет.
Бог собирает убогих!
И раньше знал, но не политкорректно и помалкивал. Теперь формулирую. Теперь потому которые от бога собрались в школу лезть по мандату государства, не бога. Почему, собственно? Для чего, понятно: в надежде сбить убогих в стаю и этой стаей навалиться на других? На других, которые не такие. Но почему от государства за зарплату, а не от бога самого с сердцем пылающим свет нести в души заблудшие, темные, в пороках погрязшие? Просто в классах с детишками безопасней: директора можно всегда вызвать или милиционера.
Нет, церкви не жалко, она снова на себя государев колпак пялит, чтоб потом под колпаком этим сгинуть. Дело ее: кого бог погубить хочет, сначала разума лишает.
Мне за нас странно. Я понимаю – страшно умирать. Старый уже сам, знаю. Но это повод толпой из атеистов в православные брести, по свистку? Потом, велят когда, – обратно. Пованивает от такого, смердит. Власть за быдло свой народ держит, но она всегда так. А мы? Мы чего хотим, на что надеемся, безропотно по указу душу переодевая? Лелеем, что претерпим опять, как претерпели и пронесли свои языческие души через навешенное властью христианство, чтоб, когда дозволила она, так отыгрались, с веселой удалью сшибая маковки церквей. Всего тыщу лет с гаком пришлось потерпеть. Народ-богоносец, однако.
Нас не спросили, говорят, и не спросят. А мы себя спросили, зачем нам еще одно крещение Руси? Вместо, чтоб искать, жизнь как по-разному и по-своему устраивать, опять шею в ярмо тощей морали вдеть и покорно брести, нового освободителя ожидаючи. Эх-хе-хех! Народ-богоносец, однако…

30.03.2008.




Про физику и про тексты
Проходил мимо, слышу, Хайдеггер говорит, что всегда прежде физики должна быть сама природа. Природа есть то необходимое, без чего физике никак не обойтись, но при этом природа как способное являться не только предметно, есть неприметное, то самое, что вроде бы на самом виду, но не видно. Объяснительное могущество физики делает саму по себе природу неприметной: видно только ту, которая предмет для физики, которая актуально или потенциально рассчитываема.
Для литературоведения (в самом широком смысле, не только в смысле «ведать», но и в смысле «вести») предметом является текст. Литературоведение с его теориями, критикой, премиями, тиражами, конкурсами, союзами, советами определяет ценность каждого текста, расставляет их в иерархии и полагает, что умеет рассчитывать ценность их заранее. Такое «рассчитывающее усмотрение» придумало термин «формат». Изобретенными форматами-моделями оно промеряет рожденные и еще не рожденные тексты и полагает достижимым результатом создание полностью структурированного пространства, где для всякого текста всегда найдется своя клеточка.
Но тексты, как и природа, прежде литературоведения. Это они необходимы для литературоведения, оно без них не может обойтись. Сами тексты могут быть и так, чтоб не быть предметом для литературоведения, быть по-иному. Они могут обходиться без литературоведения, как природа может обойтись без физики, могут появляться просто из потребности бытия быть сказанным, проговоренным, не обращая внимания на уже промеренность литпространства, потому что они всегда «раньше», «уже есть», в какой бы момент истории ни появились.
В отличие от природы тексты не молчат. Они, по существу, есть говорение, речь, но поскольку говорят все разом, в общем гомоне, кажется, что не разобрать достойного слова. Именно тут и коренится власть литературоведения: оно берет на себя роль указателя на достойные внимания тексты, утверждая, что в противном случае они забьются шелухой и пропадут, исчезнут бесследно. В результате неприметными, хоть и на виду, оказываются тексты, что «по иному» для всякого рассчитывающего установления. Они даже не шелуха, на них просто не фокусируются ни глаз, ни ухо.
Только говорят: «рукописи не горят». Нет, конкретные рукописи заодно с авторами горят очень хорошо, просто замечательно, но начавшее сказываться бытие делает это снова и снова, ему некуда спешить, оно сказывается оттуда, где время еще не случилось, и «авторов у него всегда есть».
Что мне до его неторопливости, когда я во времени и вполне конечен? Слишком вполне. Мне хочется успеть к этому скрывающемуся в неприметности тексту, пока я есть. И где к нему лучше присматриваться внимательно? Получается, что с краешка, подальше от литературоведения, то есть в Сети.
Как-то так подумалось…

19.04.2008




Какая у нас социология!
Проходил мимо и слышу, ЦИК удостоил наград социологические центры, которые точно предсказали результаты президентских выборов.
А точность и впрямь на загляденье и на зависть всяким ихним Гэллапам. Только мнится мне, что методика обеспечения этой точности тоже не из ихних социологических учебников. Если там, у них публикуемые социологами цифры есть прогноз исхода выборов, которые сами по себе от прогноза никак не зависят, то у нас это указ, так сказать, заповеди Моисея, те цифры, которые должны быть в результате. И если цифры потом не сходятся, то виноваты совсем не социологи, а какие-то начальники, которые где-то недоглядели, недоруководили, недообеспечили, в частности, сама ЦИК. Это там, у них социологи озвучивают «глас народа», здесь, у нас задача их – озвучить «шепот власти». Тут и в методиках, конечно, революция: к чему кормить сотни интервьюеров, гоняющихся по всей стране за тысячами избирателей, когда достаточно одного единственного интервью, даже не face-to-face, а по телефону или SMS-кой? Какая получается экономия народных денег, а их завсегда можно с пользой употребить.
И получается еще, что ЦИК, награждая социологов, на самом деле рапортует Туда, что задание выполнено, что все назначенное проведено чики-чики. Комар носа…
Такая вот у нас социология, такая ЦИК и такие выборы. Жизнь – театр, блин, и ты в нем на галерке. Потому лучше отвернуться и заняться чем-нибудь полезным: любовью, скажем, или пузырек с соседом располовинить. Прямо с сегодня, пожалуй, и начну, только определюсь, как совместить все доступные сладости жизни так, чтобы попа потом не слиплась.

20.04.2008




По поводу «исправления имен»
Проходил тут мимо, гляжу, наши в футбол играют. Играют и играют, говорят, много лучше теперь играют. И это хорошо. Только приметилось мне, будто во всех командах есть темненькие игроки, а в питерской команде – ни одного. Есть один желтенький немножко, но и тот «лавку полирует», на поле не выходит. Нет, так нет. Мало ли чего где нет. Вот у меня, к примеру, денег нет, любви, да и глаза третьего во лбу, через который видно все. В этом ничего странного: просто именно тут, в этом месте не случилось.
Однако говорят, темненьких здесь не просто нет, а нет принципиально: их нет и не может быть никогда. В «Манчестере» может или в «Арсенале», или даже в ЦСКА, а в питерской команде – нет! Так что если Дидье Дрогба или Пеле новый вдруг захотят за «Зенит» поиграть немножко, то им никак. Болельщики не позволят, а болельщики и есть народ. А для кого у нас футболисты? То-то и оно.
Все говорят, потому среди болел зенитовских нацики главные. Они и не позволят. Только я не про футбол вовсе и не про нациков даже, я про имена. Вот, к примеру, «питерские наци» или «санктпетербургские», как звучит? По-моему, нормально. По крайней мере, слух не режет. А если сказать «ленинградские нацисты»? Уже как-то не так, согласитесь? Что-то в имени этом внутренне немыслимое, невозможное, непроизносимое, причем совершенно независимо от того, есть в Ленинграде нацисты или нет.
Когда в городе на Неве восстанавливали историческую справедливость, то полагалось, что вместе с полученным от большевиков именем, уйдут в треклятое прошлое большевистские расстрелы, «ленинградские дела», лагеря, Ждановы и пр., и воссияет северная столица на весь цивилизованный мир светом культуры.
Только вдруг обнаружилось, что Ленинградская симфония не стала санктпетербургской и питерской тоже не стала. Эрмитаж с прилагательным «санктпетербургский» звучит для русского уха куда корявей, нежели «ленинградский», и Лихачев так и ушел от нас, называя себя «ленинградцем». Нет, конечно, «ленинградские» чиновники с легкостью стали «питерскими», а вот «ленинградская интеллигенция» при переходе в «питерскую» скукожилась, усохла и полиняла. Та, которая не совладала с призывом: «В Москву! В Москву! В Москву!»
Главное выяснилось, что на Пискаревском кладбище лежат сплошь ленинградцы, а питерцы там не лежат, и ленинградская блокада, так и осталась ленинградской, потому нацисты уничтожали совсем другой город, который как большевистский морок заслуживал уничтожения, и кого там жалеть? Потому и «Невский фронт» – это питерцы, которые совсем никакого отношения не имеют к ленинградцам. Получается, они наследники тех, кто этих ленинградцев мочил, где и как только мог, того фронта, что душил Ленинград. Тогда не додушил.
Нет, я совсем не про прекрасный город на Неве, я про имена. Бывает, начнешь их исправлять, а они ведут себя по-всякому. Черт-те как, понимаешь ли, ведут!

22.05.2008




Про слова и про нас
Проходил мимо и слышу, Хайдеггер говорит, мол, «поэт говорит так, как если бы сущее в его устах проговаривалось впервые». А оно нам надо, чтоб впервые? Мы в Сеть зачем приходим? Чтобы быть услышанными. Пишем сюда и хотим, чтоб читали нас, для того счетчики. Но счетчики мало убежденности дают, надо, чтоб комменты писали, потому когда комменты, тогда точно читали, а не мимо пробегали, комменты этому безусловное свидетельство. Когда они есть, то и слово наше не просто улетело, но услышано, значит, и мы сами есть, которые это слово сказали, сделали, произвели, а это немаловато будет. Но только вчерашние комменты, как прошлогодний снег, и снова надо слово произносить, откуда-то брать, записывать, чтоб ждать свидетельства услышанности… et cetera, et cetera, et cetera…
То есть мы есть, когда нас слышат и слушают, тогда зачем нам этот поэт, которым сущее впервые говорит? Что он нам дает для убежденности в нашем существовании, для уверенности нашей в нашей жизни? Что в его говорении принципиально отличается от говорения нашего? И он хочет быть услышанным, потому если его не читают, не слушают, то его как бы и нет. Так же, как нас, точно так же. Какие-нибудь римские поэты, которых, вон, сколько было, и которые, если и остались, то лишь ученым для диссертаций. Что их слова сегодня? Прошлогодний снег. Как наши, точно так.
Но как-то не совсем. Кажут нам когда залы в шестидесятых, где слово свое поэты тогдашние: Евтушенки, Высоцкие, Окуджавы… говорили. Как слушали их! Какие лица, в слушание перевоплощенные, и само слушание делало их живыми, совсем не говорение. Словами этими сама жизнь выговаривалась, в них узнавалось, что живы мы еще на дне нашего котлована, не погребены, не раздавлены вконец циклопическими планами, что есть мы, поскольку «дежурим по апрелю», и «в синий троллебус», и «виноградную косточку в теплую землю» и «баньку по-белому нам протопят еще»… И мы до слез за проговоренное как первосвидетельство нашей жизни, и повторяли, повторяли слова эти снова и снова. Разве главное, что нуждались они быть услышанными? Это мы нуждались их слушать, не могли не слушать, ибо там, в этих словах и этими словами мы были живые, мы были сами и значили, а не просто инструмент, не орудие для.
Теперь, говорят, поэзия умирает, умирает само слово, пришла эпоха визуального образа, но… Но человечество, как женщина, любит ушами, только слово это должно быть первым у жизни. Когда нет такого слова, то есть болтовня, толковища, внутри которых каждый должен высказываться и жаждать свидетельств услышанности, чтобы убедиться, что жив он, что есть пока, есть… есть бормотанием в хоре глухих.
Что впереди у нас? Новый отыщется поэт, какой
«Наверное, самую лучшую
На этой земной стороне,
Хожу я и песенку слушаю,
Она шевельнулась во мне».
И мы услышим ее, эту главную песенку – ее нельзя не услышать, и снова узнаем, что живы мы, и засмеемся и заплачем этим словам, засмеемся и заплачем этими словами, увидим, сколько кругом нас людей значимых, которых любить и ненавидеть, жалеть и восхищаться, но не мимо проходить.
Или не отыщется он, и мы устанем карабкаться по груде слов, устанем бежать по тоненьким бревнышкам через реку, не видя другого берега, и усталые ляжем на них, чтобы тихо скользнуть потом в холод и тьму. Так было у людей уже много раз. Еще один? Но вдруг он последний?.. Кто знает?

28.05.2008




Какие наши богатства!
Прходил мимо, проходил и услышал, будто Хайдеггер говорит про «народ, самый богатый соседями и поэтому самый уязвимый». Я, конечно, ухо навострил, про кого это он, а он – про немцев. Я за ним не могу! Если немцы соседями богаты, тогда мы что? Мы, которые расплеснулись на полмира, и замерли морями, озерками, ручейками, брызгами меж народов всяческих? Мы тогда Крезы, получается, в смысле такого богатства.
И что мы с ним, с богатством этим, делали? Сперва предложили всем стать советскими русскими, как мы. И очень удивились, когда не согласились. Сами-то мы знали, что быть русскими лучше всего, а они так с предложением нашим обошлись – не по-людски, не по-человечески. Ушли от нас, кто смог, те и ушли.
Мы удивились сперва, а потом обиделись. Обиделись и сказали всем: «Геть с нашей земли! Нечего тут рассиживаться на наших природных богатствах». А они, которые соседи остались, в ответ, что их она земля, всегда была их землей, и никакого другого места нет для них нигде, нет и не надо.
Мы больше рассердились и говорим, что не наше это дело, когда Россия, то, значит, это русская земля. А они, мол, что земля их на самом деле Татаро-Чукотия или Чечня, и мы тут пришедшие и вести себя должны соответственно. Такой наглости мы никак совсем не поняли, и говорим, что нас тут больше и, значит, ихнее место у параши, и богатства наши все. А они, напротив, про ихние богатства и нашу эту самую парашу. В общем, нет консенсуса, кому у параши…
Только в спорах не заметили мы, что после сиденья в опостылевшей, но толстостенной советской крепости оказались все на историческом сквозняке. С одной стороны почти миллиард европойцев, с другой – полтора китойцев, с третьей – еще один мухаммедян, и тем и другим и третьим мы интересны не очень, а богатства, которые совершеннейше наши, – очень. На фоне их и мы, русские, будто чукчи или эвенки, которые ни расплодиться толком, ни земли заселить, ни обиходить ее не сумели. А кто не успел, тот опоздал, и посмотрит мир на споры наши с соседями нашими, посмотрит и оставит нам маленькую, но гордую историческую Россию, а соседей наших под международный надзор от посягательств наших вместе с богатствами.
Хайдеггер говорил про «уязвимость» соседями в тридцатых, когда германский народ в страхе перед уязвимостью своей, выбрал Гитлера, чтобы решить вопрос с соседями раз и навсегда. Неправильно выбрал, как оказалось. Как-то теперь навыбираем мы?

19.06.2008




Сила экспертизы
Проходил мимо, гляжу, два эксперта разговаривают. Один другому, мол, народ российский с математической точностью делится на три части. Первые строят, моют, ремонтируют, курей-поросей заводят, ООО творят, то есть хапают и тратят, хапают и тратят, другие тихо-шумно ли, но безысходно спиваются, третьи с судорогой, лихорадкой клеят в жизни своей первое со вторым.
А тот ему:
– Вас-то что заботит? Судьба народная?
– Сначала своя. Установленная скорость оседания третьих в первых или во вторых – 6 лет, 6 месяцев и 6 дней. Я два срока отходил и куда теперь, когда в первых тошно, а во вторых страшно? Стрельнуться или «за бугром» еще побыть?
– Лучше побыть. Побыть всегда лучше. Пусть за бугром, но недолго, коллега, чтоб с новыми силами, потому народ-то как без вас?
– Да, народ тут без меня как? А, главное, власть? Кто ей путь в будущее просветит, когда не мы? Без нас ее сразу в такой ужас занесет, в такой кошмар, что всех приличных людей в мире распугает.
– Тут вы правы, коллега. Народ без нас «во-вторых» скоро сгинет: и 6 лет, 6 месяцев, 6 дней не понадобится, а власть, она прежде как сгинуть, такого наделает! Мы тут единственные, кто со светильником разума стоит. Придется терпеть, и миссию свою несть и передать суметь светильник, кто после нас придет…
И долго так они еще говорили, и хорошо говорили, значительно. Постоял я, постоял, да и пошел, про себя рассчитывая, сколько мне еще можно в третьих походить, пока соскользну во вторые. И хотел бы в первые, но не совладать, не сдюжить мне – не моя эта суетливая жизнь. Гляжу, так и так немного остается. Очень расстроился, так расстроился, что пришлось выпить. По-хорошему выпить, по-доброму, так, что на другой день никак нельзя не добавить… и на третий тоже… и на четвертый…и не помню, на какой уже.
Думаю, недолго мне осталось. А куда деваться, когда эксперты сказали? Они светильник этот держат и потому всё видят, про всё знают, всем обо всём растолкуют.

08.09.2008




О схожести и несхожести
Проходил мимо, гляжу, Хайдеггер говорит: «Россия и Америка суть, с метафизической точки зрения; одно и то же: безысходное неистовство разнузданной техники и построенное на песке благополучие среднего человека».
Очень я поразился не тому, как мы и они ужасны и обречены на этот ужас, а что мы и они «одно и то же». Пусть с некоей метафизической точки зрения, но одно и то же мы и они, когда для меня американец – это русский наизнанку, навыворот и навыворот неудачный. Потому и смотрим друг на друга свысока. Не доказали еще миру, кто лучше, правильней, но только тем и заняты почти сто последних лет. А он говорит одно и то же? Это как, куда надо забраться, с какого места видна эта одинаковость?
Метафизически, значит, сущность наша одинаковая, но коли так, должна она проявляться и в эмпирической тождественности, или хотя бы явные должны быть черточки нашей похожести. И стал я перебирать черточки самые видные. Во-первых, они богатые, а мы совсем нет, когда из Москвы в деревеньку какую недалекую случится. Правда, хотим мы этого богатства, как и они, до жути жуткой, просто они давно богатеют, а мы только начинаем. Но в этом почти все люди меж собой похожи, а не только мы с американцами.
Во-вторых, они всех других людей за третий-седьмой сорт считают, и только себя за первый. Тут и мы тоже, особенно после того, как советский строй покинули, так всех ни в грош ни в какой, и только самих себя в самых-самых. Но эта похожесть только на первый, очень поверхностный, невооруженный логикой взгляд. Истинно русский человек всегда знает, что сгинут все враги, и одни мы останемся на самом на верху царствовать всем народам на зависть. Почему? А потому, во-первых, что за нас природа, которая глобальным потеплением сделает глобальное потопление, в нем ихние в основном потопнут, а у нас на Магадане будут пальмы, и некоторых мы к себе допускать станем, которых захочем, по отдельным билетикам.
Но если бы только поэтому! Главное потому, что мы по определению такие, что из русского языка все остальные произошли и из русской культуры все остальные культуры: и египтяне древние эти и шумеры, которые неизвестно только ихним историкам, откуда взялись, ну, а мы-то знаем, что взялись они из России. Просто больше неоткуда им взяться. А этруски – это ежу понятно, это просто, как правда. «Эти русские!» – говорили соседи с восхищением и цокали одобрительно языком, что и закрепилось в названии. Потому и Римская культура, списанная, всем известно, с этрусской, на самом деле списана с настоящей русской культуры.
В этом мы американцев далеко превзошли: они сегодня гордятся собой, как истинным выражением западной культуры, но мы-то знаем, что весь этот ихний Запад из нас и вышел, потому заносятся они только по всегдашней своей необразованности. Более того, вышел этот Запад, между прочим, как тупиковый путь развития, с которого мы перешли на истинный путь, на нем теперь стоим и стоять будем. Вот.
Получается, когда внимательно поглядеть, то неправ этот Хайдеггер, хоть и великий, говорят про него, философ: непохожи они на нас ни в сущности, ни вообще – мы намного круче будем! А неправ, потому что немец, а немец всегда останется для нас, для россиян, «немтышный», языка истинного, человеческого не ведающий, на котором, между прочим, Толстой писал и Достоевский, не говоря уже об этрусках.

15.09.2008




Загадка
Проходил я тут мимо порнушного сайта. Девочки там голые всякие места показывают и все такое. Зачем проходил? Сам толком не знаю. Проходил и проходил. Девушки там, между прочим, некоторые красивые попадаются. Даже очень. В жизни мне такие нечасто попадались, особенно голые. Ну, не ходят они по той дорожке, по которой я по жизни хожу. Потому смотрю, почему бы не посмотреть: интересно все-таки, чего там у них, у красивых, какие мне в жизни почти не попадались – может, все совсем по-другому, не так, как у этих, у моих. Теперь, благодаря Инету, все сравнить можно, все увидеть и бесплатно, что для нас, обычно небогатых и бережливых российских мужчин, чрезвычайно момент важнеющий.
И вдруг стал я отмечать при рассматривании внимательном, что с первого взгляда эти красивые и очень для меня привлекательные девушки все скучнее становятся, и скука возрастает прямо пропорционально произведению времени рассматривания на число просмотренных девушек. Хуже того, иногда навещающие меня, как всякого настоящего мущщинку, мысли об «хорошо бы встретить эдакую отзывчивую незнакомочку для пообщаться быстро и плотненько» совершенно истаивают и бесследно исчезают, а уж эти девочки красивые совсем не вставляются в образ такой незнакомки, а если вставляются, то только для того, чтобы полностью отбить всякое желание с ней пообщаться. И навстречу возникает желание об почитать книжку или об выпить с приятелем бутылочку и чтоб никаких разговоров про баб, только про машины или футбол с политикой.
Интересно, у этих самых баб от разглядывания красивых голых мужиков, какие нечасто им в жизни встречаются, тоже желание пообщаться наяву со всякими мужиками истаивает, или у женщин всегда все наоборот? Загадка однако.

18.09.2008




Маленькое и большое
Проходил мимо, смотрю, Советский Союз стоит – крепость громадная и очень всяким вооружением ощетинившаяся. Никому не взять ее, не победить, еще и треть мира собой защищает. Полная, в общем, неприступность. Но тут берутся откуда-то три человечка маленьких, пусть при начальственных постах, бумажечку подписывают небольшую такую, и крепость сама собой разваливается. Прямо у меня на глазах и разваливается. Никто ее снаружи и пальцем не тронул, а у нее вдруг стены осыпались сами, и иди, куда хочешь. Все, кто за стенами сидели и внимательно глядели на вражье окружение, вдруг оказались посреди бывшей крепости безо всяких стен. Многие пошли, кто куда хотел или мог. Другие стали бродить неприкаянными, пока не вылезли новые башковитые мужички и не посоветовали новую крепость строить, пусть и поменьше.
Спросил я у новых башковитых, почему такая крепость крепкая разрушилась от листочка одного, тремями человечками маленькими подписанного, но они глаза выпучили и все мне про вражеское окружение твердят, которое подкупило людей этих и еще некоторых такую бумажечку подписать. Тьфу ты! Я не о том спрашиваю, почему бумажку подписали, а как от такой махонькой бумажки такая неприступная махина обрушилась? Повернулся я ушел от них, а к кому обратиться, не ведаю. И узнать правду ужас, как хочется.
Гляжу, сидит мужичонка, простой совсем, сигарку покуривает. Сел я рядом покурить с ним. Тут слово за слово, сокрушаюсь я ему, что не могу найти какого умного человека, чтобы объяснил мне, почему из-за такой бумажки такая махина обрушилась. А он мне, мол, нашел бином Ньютона, да тут это любой сантехник знает. Выяснилось, что он этот самый сантехник и есть, но насухую он сказывать не станет.
Я, конечно, сбегал, тут он мне тайну и открыл, которую даже сантехники знают. Дело, говорит, не в бумажке, конечно, не от нее крепость обрушилась, а оттого, что в крепости много чудес всяких делали, но не смогли двух вещей сотворить: автомобиля и унитаза в чистоте сортирной.
Тут я ему говорю, мол, постой, были у нас и автомобили и унитазы, и не надо передергивать. А он, мол, это не автомобили, а конструкторы «собери сам» называются, и что это за унитазы, если при них в сортир без резиновых сапог не войдешь. Ему ли этого не знать. А автомобиль есть олицетворение сути индивидуальной свободы так же, как унитаз в чистом сортире – олицетворение сути индивидуальной безопасности. Ни того, ни другого у нас не было, а у них там было, вот мы от нашей малоподвижной и зàсраной жизни и устали. А бумажка – это так, повод.
Я ему, мол, и из-за такого пустяка мы такое совершенство порушили. А он мне, что пустяк – не пустяк, а ездим теперь на автомобилях, когда захотим, и гадим в чистых сортирах.
Когда не врет сантехник, из-за каких пустяков, получается, великие империи рушатся. А нам все: вражеское окружение, вражеское окружение! Сортиры бы строили чистые и автомобили. Для всех, а не для одного начальства, так бы и жили до сих пор в общей крепости… наверное.

22.09.2008




Где талант зарыт есть?
Проходил мимо, гляжу, танцы ледяные показывают. И так, понимаешь, показывают, что не разобрать, где тут чемпионы по этим танцам, а где которые на коньках только так катались раньше, для удовольствия своего. То есть ты совсем обыкновенный, как все, в этих коньках и вдруг через небольшое время тебя от чемпиона не отличить. Пусть почти не отличить. Он всю жизнь к этому шел, а ты раз – и туда же с одного маху. Понятно, не сам, не сам, тебя знающие обучили-наточили, но это дела не меняет – обучили как Старик Хоттабыч почти, как «трох-тиби-дох-тох-тох» – и готово. Потом, глядишь, ты уже по проволоке ходишь под куполом цирка или фокусы занятные кажешь так, что ахают. И тоже вдруг. Или песни поешь, будто поп-звезда настоящая.
Это получается, что в телевизоре: на льду, паркете, цирке, эстраде – одни и те же, значит, все равно, кого и чему обучать, значит, человека можно, чему угодно, обучить почти мгновенно. Получается, человек есть такой материал, из которого можно любую вещь изготовить. Просто нужны умелые люди.
Когда-то Платон говорил, что каждый человек имеет талант к чему-то одному, и этим должен всю свою жизнь заниматься, тогда в обществе будет гармония и порядок. Конечно, Платон давно жил, и телевизоров тогда не было, но и теперь, по традиции, считается, что человек особенно в немногих делах талантлив или даже в чем-то одном, и отсюда предназначение учителя, воспитателя – поспособствовать воспитаннику раскрыться в этом деле, достичь высот в том, что ему природа и бог дали.
А тут нам показывают, что человек по существу вроде глины или пластилина, из чего очень быстро умеющие люди изготовляют потребное на сей момент, на сейчас. Есть просто объект приложения определенных технологий и в этом смысле то же самое, что и любой объект природы, просто с определенной спецификой. Таким образом, выходит, что человек обучается господствовать в вещном мире, сам превращаясь в вещь.
Людям эти процедуры мгновенного изготовления очень нравятся. Они тоже хотят там оказаться и превратиться в тех, на кого ахают. Ахают, потому что просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Потому нет меж людьми на самом деле никакой принципиальной разницы, как раньше по глупости думали, по незнанию. И есть они просто куски глины, что в разных местах подобрать можно и приспособить.
И правильно это уважаемые господа-товарищи! Совершенно правильно! Только такой человек совсем не звучит гордо, совсем. Или так кажется по незнанию.

30.09.2008




Школы будущего
Проходил мимо, вижу лицей номер 38 в Белгороде. Не самый богатый наш город, не Москва, не Ханты-Манси, но именно здесь совершен прорыв в образовании, создана школа будущего. Не-а, не в новых образовательных технологиях дело: про них ничего не говорили, значит, они обыкновенные. Дело в том, что под постоянным наблюдением успеваемость, которую родители могут проверить в режиме «on-line», так что не наврешь про «сегодня не спрашивали». Но не только: там важнеющее, что ребенок в любом месте школы находится под видеонаблюдением. Говорят, родители очень за такую школу, потому за детей можно не беспокоиться: один мальчик второго класса там говорил нехорошие слова и писал их на стенах, а теперь его вычислили и наказали, и он больше этого не делает. Наверное, и старшие детки, которые тоже иногда раньше позволяли себе нехорошие поступки, теперь ничего подобного не позволяют, и родители спокойны за них. Но, главное, учителя: теперь воспитывать детей не надо, потому дети знают, что за ними всегда наблюдает Большой глаз. Они не будут пакостить, не потому что порядочные люди не пакостят, а потому что не скроешься, нигде не скроешься.
В добром старом Советском Союзе в соседнем городе Орле в тамошнем педе сидел безногий ректор и рядом со столом у него был коммутатор телефонный. Только сам соединял все телефонные звонки и потому мог всех слушать. На кафедрах телефоны были под замком, но иногда, редко-редко студентам или преподавателям удавалось прорваться к телефону, когда никого, и тогда ректор узнавал о себе много интересного в выражениях, каким не учат на филологическом факультете, но хорошо известных не только филологам. Обычно после меняли замок, и все оставалось по-прежнему. Ректор держал руку на пульсе институтской жизни, и держал так, что порочащих событий в родном институте не происходило, а если вдруг, то ничего за порог.
Какие добрые и наивные времена! И техника добрая и наивная. Теперешние белгородские начальники намерены превратить в «школы будущего» все им вверенные школы. Тем самым будет совершен грандиозный прорыв в деле социализации детей: дети привыкнут, что за ними постоянно смотрит Большой глаз, смотрит ради их благополучия и безопасности, и они всегда будут себя вести, будто Глаз этот никогда не дремлет, и когда станут взрослыми тоже.
Интересно: в туалетах камеры поставили? Там в школах самое хулиганское место, как его можно пропустить! Но тогда для присматривания нужно нанимать педофилов: нормальные взрослые не могут подсматривать за тем, что дети делают в туалетах. За взрослыми, впрочем, тоже, но за детьми особенно пакостно. И еще интереснее, какими вырастут дети, которые знают, что за ними в туалете подсматривают? Это будет почище Вильяма Шекспира.
Одна надежда, что денег не хватит или сопрут их, в общем, обстоятельства. Эх-хе-хех…

08.10.2008




Человечество – это куда?
Проходил мимо, гляжу, Ницше говорит: «Ценность есть высший квант власти, который может вобрать в себя человек – человек: не человечество. Человечество гораздо скорее еще средство, чем цель. Дело идет о типе: человечество просто подопытный материал, чудовищный избыток неудачников: руины».
Про «руины» как-то очень впечатляет, умеют некоторые гении слова находить, прямо, как скажут, так жить не хочется. Получается, что человечество растет ради умножения неудачников, расширенного воспроизводства руин. Раз с этим уже ничего не поделать, то оно, человечество, может быть использовано, как материал, или заброшено, как ненужный мусор. Пусть природа подберет непотребное. У нее для этого проверенные есть средства: извержения-землетрясения, потепления-оледенения, голода-эпидемии и т.п.
Но вопрос о полезности есть вопрос о точке отсчета, вопрос о том, Кто решает? Тут как раз все прозрачно – это тот самый человек нового типа, «сверхчеловек», субъект «вертикального прогресса», коммунистический человек и т.д. Это он от себя и для себя определяет ценность человечества, значит, производит расчет, определяет дебет-кредит, плюс-минус. Скажем, «плюс» – использование труда человечества и утилизация его тела как удобрения природы; минус – затраты на организацию этого труда и утилизации. Когда, где и что перевесит.
Ницше открывает мир бухгалтерской трезвости, совсем не романтических всхлипов. Как ни обидно интеллигенту, желающему Ницше сохранить только для себя, Аушвиц прямо из него, из Ницше вычитан и рассчитан.
Правда, нацистов повесили, коммунистов свергли, но что делать с «чудовищным избытком неудачников»? Что делать с громоздящимися человеческими «руинами»? Голос из этих самых «руин» раздается:
Что с нами будет? Хорошо: со многими из нас? Со мной? Что для нас придумают? Глобальный кризис? Потепление? Стерилизацию? Супервич? Андронный коллайдер? Гигантскую комету? Так и хочется попросить, чтоб огласили весь список. Пожалуйста, ну, что вам стоит! А мы пока посидим, посмотрим «Малахова+» с Петросяном.

15.10.2008




Доля мужицкая
Тут на днях перебрал слегка, прохожу мимо зеркала, а там, гляжу, вместо морды моей, староновый президент отображается, очень разгневанный:
– Как смеете, – говорит, – пить, курить и по бабам гулять, когда в стране нашей такое творится? Вы заслуживаете всяческого отрезания, чтоб больше ничего не выросло. Не мужики вы! Не мужики!
Я, понятно, остолбенел слегка. Про кризис, про Осетию ему, что, мол, предпринимаем и уже предприняли почти, а он только пуще гневается.
– С кризисами я и без вас разберусь, а вот двухдетную мать на сносях на седьмом уже месяце безвинную пошто в тюремном замке держите?
Я ему, понятно, про высшие политические, дипломатические и где-то даже мировоззренческие соображения, про воров, которые в тюрьме завсегда должны… А он мне, понимаешь, про нас, про мужиков российских, которые все вместе и по отдельности одну беременную бабу защитить не могут. Потом вдруг гневаться перестал и закручинился:
– Как же, – говорит, – великую страну создавать я буду с такими-то мужиками! Уйду, уйду от вас к африканцам – лучше в пасти крокодила пропасть, чем такого позору терпеть!
Я теперь не сплю и не ем – переживаю: вдруг и впрямь президент к африканцам уйдет – это ж позору не обобраться. С одной стороны, когда глянуть, далась ему эта баба, будто у нас других беременных нет. С другой – вдруг и впрямь решит поразить нас в самое мужское достоинство… Зато какая легкая походка у нас станется и какие песни!

20.10.2008




Потрясение
Проходил я тут как-то мимо, гляжу какой-то Хаким Бей про миллениум пишет. Ну пишет и пишет. Мало ли кто пишет. Даже я сам иногда. И потом, какой такой Хаким-маким, чей такой Бей-мей? Что он может написать, что сказать, чего и как мне от других не слышалось? Тем более про миллениум, который до дыр затертый. Открыл на всякий случай просто глянуть и остолбенел!
Таких текстов не бывает, так нельзя писать, а вот. Со времени автора «Заратустры» никто для меня не писал с такой страстью, до пузырей на губах, когда со слов скатываются капли свежей, нетелевизионной крови, когда от слов этих с сердцем и душой происходит нечто вне зависимости от понимания, уяснения, даже до всякого понимания и уяснения, просто потому что происходит. И перевод, как и у Ницше, совсем не преграда тексту, он просто преодолевает границу любого языка с легкостью, просто не замечая этой границы.
И зачем я что-то говорю? Мои слова здесь зачем, когда вот:
Единый мир допускает «хаос», но подавляет истинную сложность, сводя ее к одинаковости и к разделенности. Сознание само «включается в представление»; непосредственно переживаемый опыт, тот, что требует живого присутствия, запрещен, ибо он угрожает образованием еще одного мира, мира вне отведенных пределов. От небесного царства образов остается лишь экранная после-жизнь, гностический нуль-переход, стеклянное лишение тела. Бескрайнее одно и то же, разделенное на бесчисленные отсеки, неограниченность связей и бесконечное одиночество. Неизмеримое совпадение желаний, непреодолимое расстояние до их воплощения.
Единый мир не может упаковать наслаждение, но лишь образ наслаждения - зловещий герметизм, своего рода барака наоборот, Шварцшильдовский радиус, конечный пункт для желания. «Духовность наслаждения» - именно в присутствии, в том, что нельзя воспроизвести, не потеряв; - в том невыразимом, неприкосновенном, возможном только в «экономике дара», которая всегда существует (или изобретается заново) под спудом ортодоксии и паралича взаимоотношений обмена. Мы определяем «желание» именно как стремление к этому - а не как зуд, который проходит от денежной смазки.
Негативному герметизму и фальшивой чувственности единого мира оппозиция противопоставляет свой собственный гнозис, диалогику присутствия, наслаждение прорыва за представленное наслаждение - своего рода точильный камень. Не цензура и не управление образами, напротив - освобождение воображения от имперского владычества образа, от его покровительственного и назойливого присутствия везде и во всем. Образ сам по себе безвкусен, как биотехническая груша или помидор - лишен запаха, как сама наша цивилизация, «безопасное общество», культура не более, чем выживания. Отчасти, наша борьба есть борьба против коммунального слуха и имперского взора, - за вкус, осязание, запах, и за видимое «третьим глазом».
Зеленым насильственно обозначили проклятое плодородие денег, их противоестественную плодовитость - алхимию экспроприации, бесконечный вес привилегированных каст, масонский надзор. Превозмогая собственную текстуру, они превращаются в чистое представление; однако с самого начала, с первых глиняных бирок и монет из электрума, деньги есть не что иное, как долг, не что иное, как недостача.
Когда же деньги преодолеют с помощью виртуальности свою физическую природу, когда каждая трансакция, каждое волнение эфира будет давать процент; - «бедные» деньги уступят дорогу «чистым» деньгам. Кто же окажется в выигрыше?
Старомодный дуализм взорвался - тотальная топология задается теперь гносеографической геософией денег, прямолинейной их одномерностью. «Зеркало производства» заменено полной прозрачностью, головокружением ночного кошмара. Земля, труд, природа, само «я», сама жизнь, даже смерть - все можно переопределить и сделать основой обмена - все есть деньги.
Само собой, на самом деле Капитал не преодолел производства, но всего лишь задвинул его куда-то в область кладбищенских служб и мусорных баков. Капитал желает экстаза, не тейлоризма; его страсть - бестелесность и чистота.
Таким образом, несмотря на все вышеперечисленное, несмотря на титанические опустошения, произведенные искусственным интеллектом Капитала, «спасаемый мир» порой отделен от «этого» мира лишь трещиной сатори, толщиной с волосок. Но вся наша непримиримая оппозиция происходит из этой трещины. Миллениум всегда есть открытие текущего момента - но так же всегда, он есть окончание мира.
Наше теперешнее состояние - разглаженное и раздраженное невнимание - можно сравнить только с каким-нибудь эзотерическим средневековым грехом вроде духовной лени или экзистенциальной забывчивости; наше главное удовольствие - самим придумать для себя пропаганду, мощную, как гностический «Зов», эстетику раскаяния-и-обращения, то есть «самопреодоления», сорелевский миф Миллениума.
Но тайное, скрытое (язык сердца) дает тактическое преимущество в предреволюционной ситуации, и одно это уже возвращает революционной эстетике ее центральное место. Искусство скрытого избегает поглощения «дискурсом тотальности», базирующемся на образах, - и, таким образом, единственное из всех возможных форм, по-прежнему несет в себе извечное обещание искусства - изменение мира.
Капитализм освободил себя от своей собственной идеологической брони и более не считает нужным отдавать территорию какой-либо «третьей силе». Основатель айкидо умел увертываться от пуль, но никто не в силах уклониться от натиска такой силы, которая занимает все тактическое пространство. Эскапизм доступен «третьему гостю, нахлебнику», но не единственному противнику. Теперь капитализм может объявить войну и прямо разделаться, как с врагами, со всеми бывшими «альтернативами» (включая «демократию»). В этом смысле не мы выбрали для себя роль оппозиции - ее выбрали для нас.
В кендо говорят, что оборонительных приемов не существует, вернее, что единственный вид обороны - эффективное нападение. Однако атакующий, как в айкидо, находится в невыгодном положении (нарушение равновесия) - что же делать? Парадокс: подвергшись нападению, ударь первым. Ясно, что наши «альтернативы» теперь не просто занятные запасные варианты, но жизненно важные стратегические позиции. Революция, однако, не матч по кендо - и не карнавальная пьеса с моралью. По-видимому, наша тактика определится не столько историей, сколько желанием оставаться в истории - не «выживая», но продолжая жить.
15.01.2009




Момент истины
Проходил мимо, гляжу, говорят, будто наши олигархи потеряли в кризисе не то 200, не то 300 миллиардов. «Зеленью», конечно. В общем, сумма безумная, какой мне все равно не представить, и их теперь не будет столько в списке Форбса, а будет вдвое меньше. Они ужасно по этому поводу расстраиваются. Я бы, может, тоже расстраивался на их месте. Однако на своем месте глянул на себя внимательно и очень удивился, что совсем не расстраиваюсь и им не сострадаю. Почитаю всю жизнь себя истинно русским человеком, главная черта которого, всем известно, - иметь сострадание, а у меня нет никакого. То есть вообще его не видно. Ай-я-яй! Значит, я всю жизнь ошибался относительно себя, значит, я не истинно русский человек. Как стыдно!
Потом гляжу, люди в прорубь лезут. Многие лезут, в основном немолодые все-таки граждане и корпусистые. Я тоже совсем не молод и не худ, но в прорубь не хочу. Я понимаю, что не все могут в прорубь - сердечко и всяко там, - но хотеть должны все истинно русские люди. И я, стало быть, должен, но не хочу, и тут за свою неправильность вдвое стыднее стало.
и из телевизора, то вся Россия либо в проруби, либо около, и это главная оздоровляющая процедура, потому как все окунувшиеся в один голос, что после этого совсем никогда не болеют. Тогда про какой такой кризис с лекарствами речь, и вообще зачем траты на эту медицину, на программу «Здоровье», когда вместо прорубей нарубить, а деньги на борьбу или просто «попилить».
Вдруг стало мниться мне, как вождь мирового пролетариата говорит, будто вовсе не религиозен русский человек, а суеверен. Будто ему только во что-нибудь верить: в «наши дети будут жить при коммунизме» или целебную силу воды в речке Грязнульке. Ему без веры никак - только успевай менять объекты...
Чур! Чур меня! Привидится же, прости господи! Все, исправляюсь немедленно: начинаю сострадать всем беспризорным олигархам и активно включаюсь во всеобщую купелизацию страны. И стыд, как дым, истает, как утренний туман...

20.01.2009




Скованные одной цепью...

Проходил мимо, тут смотрю в Берне швейцарском незадолго до Французской революции мимо идут прикованные к тележке мужчины, коротко прикованные, гуляют по улицам с тележкой этой. Именно прогулка у них, а не в камере протухшей сидеть, потому гуманизм и забота о здоровье. А потоньше цепочками женщины прикованные - цепочки потоньше и подлиннее. Потому здесь сверху еще и экология: собак-кошек дохлых и дерьмо вдоль дороги собирают на тележку на эту. Значит, имеем гуманизм, заботу о здоровье и экологию в одном... это... горшочке. И еще свободу. Свободу на длину цепочки, разумеется, но с гендерными особенностями.
Вот она мудрость начальников! Потому там и революций не было, что каждый вместе с другими к делу полезному прикован. С учетом гуманизма и заботы о здоровье. У нас теперь кризис, и очень народ волнуется от безработицы, потому как разбредутся кто куда поодиночке, а там мысли неправильные начнут посещать и портить людей в ставшее вдруг свободным время и наедине с собой. Тут бы начальникам нашим подсуетиться и каждого к полезному делу... это... Мы бы успокоились и почуяли себя нужными государству и свободными ровно на длину цепочки. Но чтоб непременно с учетом гуманизма и заботы о здоровье. Мечты, блин, мечты...

22.01.2009




Взбесившиеся деньги
Проходил я тут мимо, гляжу мир катится в эпоху взбесившихся денег. Это раньше мы думали, будто деньги мы добываем, чтоб они давали нам все, что мы захотим. И когда захотим. По нашей команде они носятся по миру и исполняют наши желания. Вдруг обнаружили, как понеслись они по миру сами, азартно перемещаясь в каких-то своих загадочных целях и заставляя каждого из нас и всех вместе трепетать в ужасе, будто они совсем нас покинут. Покинут и заживут своей, только им ведомой жизнью, оставив нас осиротевшими, неведающими, как нам дальше без них. Вдруг выясняется, будто они решают сами, когда и куда им приходить и когда и куда уходить.
Вот была маленькая и гордая страна горячих гейзеров. Любили они чистоту своей природы, ловили рыбу и жили совсем небогато со своей природой и рыбой. Но тут к ним внезапно пришли большие деньги, и жителям маленькой и гордой страны понравилось быть богатыми, то есть покупать крутые джипы, ездить на них по своей маленькой, но богатой нетронутой природой земле и работать не в пример меньше, чем раньше, а жить лучше. Однако в один прекрасный момент деньги, которые так внезапно пришли, вдруг внезапно ушли. Сразу все. И маленькая, но гордая страна снова стала бедной. Только теперь это нестерпимо обидно.
В другой очень большой и очень гордой стране люди жили очень бедно и долго так жили, когда вдруг в их страну пришли большие деньги. Пусть и не ко всем пришли, к некоторым, но другие тоже могли гордиться богатством страны и ждать, когда с ними поделятся. В этой стране люди всегда ждали большого и хорошего отныне и навсегда, и уже верили, что совсем немного осталось до того радостного и выстраданного момента, когда со всеми поделятся, как деньги принялись убегать. Так быстро убегать, что снова стало ясно: зря ждали. Если даже всю страну, как раньше, огородить проволкой, всех жителей страны поставить у границы и дать всем по пограничной собаке - настоящему Джульбарсу, то и тогда не поймать убегающих денег, не остановить их.
нова грустно, господа-товарищи! Как они нас кинули, и, главное, за что? Что мы им такого сделали - ума не приложу? Не иначе как взбесились. И олимпиада вдобавок еще так нескоро!..

27.01.2009




Опровержение Маркса
Проходил я тут мимо, гляжу вещает этот: «деньги - товар - деньги+, деньги - товар - деньги+...» Мол, так и только так деньги становятся капиталом, «самовозрастающей стоимостью». Без формулы этой они - просто сокровище капитана Флинта на потерянном острове.
Умойся, бородатый! Эта формула теперь такой отстой, что приличным людям повторять ее западло. Деньги - такая штука, что сами в цене растут, не превращаясь в товары. Разве что переодеваясь: мы их во фьючерсы, свопы, варранты, опционы, а потом раз - и фиксируем прибыль. Нигде никаких грязных товаров, вонючих заводов, чвакающих машин, отравленного воздуха, ленивых рабочих, наглых профсоюзов - везде одни только чистенькие деньги, и ими занимаются приличные люди. Можно уже просто - люди. А товары нужны для ухода за человечьим мусором, так сказать, отходами производства людей. Приходится отстегивать денег на них - мы же не звери. Потом решим, что с ними делать. Потому для нас, для людей, столько не нужно, да и природу они всю запакостили. Немного оставить, посадить за заборы, чтоб не натыкаться, и пусть себе за там.
Только этот и с ним еще лысенький - картавит немного - глазенки выпятили и вещают, что деньги такие есть раковая опухоль капиталистической экономики, которая ее неизбежно и скоро сожрет. А человечеству, когда не погибнуть, но свободу обрести, деньги в вечное заключение обречь надлежит, то есть совершить социалистическую революцию, которая теперь не только не за горами, но тут прямо, на расстоянии вытянутой руки. Потому надо выпить за неизбежную и скорую победу этой революции и воцарение коммунизма во всей земле. Выпили они водочки и пошли обнямшись, распевая то ли «Вставай, проклятьем заклейменный!..», то ли «Ромашки спрятались, завяли лютики...», но что-то очень душевное. Пошли прямо в светлое будущее всего человечества, заря которого алела не только на востоке, но теперь отовсюду. Я подумал-подумал и пошел вслед за ними, чего мне здесь оставаться, когда остобрыдло? А там... там вдруг Иное? Вдруг...

29.01.2009




Про читателей и критиков
Проходил я тут мимо, гляжу Барт говорит, что критик одно, а читатель совсем другое, что один читает, чтоб удовольствие, наслаждение от текста получить, а второй, чтоб написать потом про этот текст и сказать, наконец, ясно, что на самом деле хотел сказать автор. В далекие, почти уже незапамятные времена, когда жили титаны писательского дела, всякие Гете, Толстые и прочие Манны, критик ставил себе сверхзадачу вскрыть эпоху и душу автора и, поняв замысел его лучше, чем сам автор, объяснить людям. Тем самым внушить читателю священный трепет перед писательским гением и растолковать, что он в этих книгах, собственно, должен видеть и чем восхищаться.
Теперь, когда бумажная книга, подобно древним египтянам, тихо и неуклонно уходит в прошлое, затихает навечно в кладбищах-библиотеках, когда она на последнем вздохе превратилась в одноразовую, когда единственной и открытой для всех библиотекой стала Сеть, и читатель вдруг замер в ошеломлении перед все полнящимся океаном старых и новых текстов, роль критика, в первую очередь, указующая. Его дело ткнуть перстом и сказать: «Это надо прочесть, а это графоманство». Потом, может, еще что, но потом, если спросят. То есть и сам критик переселяется в Сеть вслед за автором и читателем. Современной бумажной книге он больше не нужен, ее успех определяется иными маркетинговыми, рекламными и PR фишками, где критик в лучшем случае подсобный работник низшего звена.
Насколько нынешнее место критика в Сети всерьез и надолго? Может и здесь в нем скоро исчезнет нужда, как в кучерах или шорниках? Свободно странствующие в Сети тексты будут свободно встречаться со своим читателем, тем самым, в ком отзовутся радостью или (и) болью, но непременно восторгом и восхищением, кому станут ключиком от «маленькой зеленой дверцы в стене», отворяющей ему его собственное путешествие в пространствах Великой Книги жизни. И что тогда ему в этом критике? Он сам узнает свой текст при встрече. Зачем читателю про то, что на самом деле хотел сказать автор, когда на самом деле тот уже все сказал в тексте? И зачем ему про этого автора вообще, который есть лишь некая абстрактная точка, обозначенная адресом в Сети, откуда (возможно, но совершенно неважно) начал свое странствие текст?
Вдруг мы уже живем тогда, когда рождается новая литературная вселенная, где поистине живут только тексты и читатели, свободно странствующие в ожидании встречи. И больше никого...

09.02.2009




В маршрутке
Проходил мимо, тут девушка напротив сидит. Сидит и сидит, музыку слушает. Только глаза у нее необычные - слепые глаза. Слепые не в том смысле, что слепые, а что внутрь себя смотрят, не наружу. Не на меня. Не в том смысле, что не на меня конкретно, а не на соседа тоже. Вообще ни на кого не смотрят. Они внутрь смотрят, где другие люди не живут, где только она сама... ну, или сам.
Нет, я понимаю, что там есть на что посмотреть... если есть, на что посмотреть, но только для такого взгляда мир внешний мертвый. Который по ту сторону этих глаз. Он мертвый и есть, мертвый, будто не родился. На него даже не надо бомбы уничтожающей бросать - она уже заранее брошена. Она всегда уже брошена. Такая специальная бомба, которая всегда уже взорвалась, и все всегда уже умерли. Потому для глаз этих мы все зачем? Мы низачем, будто и не рождались вовсе.

10.02.2009




О пользе карточек
Проходил я тут мимо вытрезвителя и зашел туда ненароком. Нет, не сам, конечно, зашел, а завели. Еще точнее - завезли. На машине с решетками, на которой нас настоящие мужчины в серой форме, но с горячим алым сердцем иногда привозят. Чтобы пиво не пили в нетрезвом состоянии в неположенном месте, а денег не было в руках, только на карточке, а менты банкоматов с собой не носют.
Привезли и привезли, в комнатку поместили, кстати, довольно чистенькую, заставив при этом сдать штаны и ботинки, но трусы с носками и рубашкой оставили, чтобы не застыли в ожидании врача с медпомощью. Доктор пришел и стал воспитывать. Всяко там: нехорошо, мол, так напиваться «и вообще», в публичном месте тем более «и вообще», он может на работу сообщить «и вообще», нас выгонят как алкоголиков «и вообще»: «Вы (то есть мы) это понимаете!»
ы понимали, но наличных в кармане не было - только карточки. А банкоматов нет вытрезвителе. На наше робкое, как мы пойдем и тут же - «прямо тут же» - снимем денежки и принесем, раздавалось дружное «ха-ха!» «Ха-ха» доктора и продолжал нас воспитывать. Мы кивали головой и соглашались: правда, никак нельзя так напиваться на рабочем месте, как он, то есть доктор. Мы себе не позволяем и не позволим, чтоб «в лоскуты» на службе. Доктор был молод, горяч и говорлив. Других слушателей не было - одни уже спали, а новых не везли. Наконец, устал и решил разрешить нам исправиться, когда отпустит в магазин за коньяком. Мы еще раз искренне пообещали тут же быть назад с коньяком для воспитания «этих алкоголиков».
Магазин, где по карточкам давали нужную выпивку, нашелся не сразу и вдобавок меж домами в темноте затерялся сам вытрезвитель - пришлось народной молвой искать - только когда мы были назад, доктор говорить не мог, но мычать и указывать на стол, куда бутылку поставить, потому финальной лекции не удостоились и покинули заведение не вполне полными трезвых мыслей и высокой морали и потому в процессе нашего духовного вытрезвления не была поставлена окончательная точка, но лишь многоточие.
С одной стороны, положение наше облегчила бы некая толика наличных денег, с другой... с другой - вдруг в нашей стране происходит дрейф, сдвиг, трансгрессия уклада жизни от формулы: «кто на ком сидит, тот с того и живет», в формулу: «кто на ком сидит, тот в того и живет», то есть в него превращается. Когда на пьяницах - в пьяницу, на преступниках - в преступника, на проститутках - в проститутку, в руководителях «ленивого и глупого народа» - в ленивых и глупых. Разница между поставленными вести и ведомыми оказывается в самой поставленности, в должности, в чине. Тут истинное единство общества нашего, основа совершенного взаимопонимания с начальником любым, ибо он, совершенно как мы, только должность другая, чин. Чинами когда поменяться (в революцию, скажем), все также и останется, потому что все мы - одно. Только чины разные...
За несокрушимость единства общества нашего непременно и немедленно принять стопочку...
... Хорошо, однако, пошла. И вам не хворать.

13.02.2009




Против графоманов
Проходил тут как-то мимо, гляжу графоманов[1] гонят в Сети. Я к народу сразу решил присоединиться - уж очень люблю в народе потусить. Но задумался на секунду, что этим я хочу сказать людям? И опоздал - все дальше понеслись с ликованием.
Стою, думаю, потому как не догнать. Сперва открылось, будто сказать я этим хотел всем, что не графоман я. Сам всегда знал и знаю, но другим сообщить, для чего засветиться в охоте на графоманов - самое то необходимое есть. Потом подумалось, что про себя все и так знают, даже когда кокетничают. Те, которые литературу пишут - творцы литтекстов. Значит, графоман - это всегда некто «не я», поскольку никак не может быть, чтобы я графоман, но одномоментно графоманов этих в литературе немерено, хоть в Сети, хоть на бумаге. Получается, будто «их», графоманов, много, а «меня» среди них ни одного. Апория прямо, рассудить труднее, чем Ахиллеса бедного с черепахой.
Куда смотреть, чтоб разобраться? Приходится в себя самого, потому в другого никак нельзя непосредственно, зато все мы люди и аналогично. Когда повнимательнее, то глядят на меня оттуда две ипостаси: писатель текстов и читатель текстов. Они отдельные, но не совсем. Когда чужие тексты, то читатель главный: он различает склад банальностей и глупостей и, следовательно, пустоту одних - их в графоманию и забыть, - и глубину, внезапность и роскошь языка других - эти в истинную литературу и перечитывать. Но свои тексты идут по ведомству писателя, производителя, каковой затратил на них силу ума и богатство чувств, озарил вдохновением, отдал им свои восторги и разочарования, положил, наконец, на них труд свой, и потому они всяко не могут не быть лучше других многих. Пусть не Гете, но где-то как-то что-то. В одной, в общем, с ним лодке. Здесь участь читательской ипостаси - в стороночке стоять, не отсвечивать. О своих текстах иметь мнение, как о покойниках: либо хорошее, либо превосходное.
Получается, мой развитый вкус (а какой другой может у меня, у литтворца, быть!) свободно проявляется у меня в отношении чужих текстов, но не своих собственных: тут он в подсобниках, как велят. Тогда, если предположить, пусть в действительности этого никак не может случиться, но только «для помыслить» исключительно формальную возможность сотворения мною графоманского текста, то я в нем графоманства не увижу, сколь бы ни был изощрен мой читательский вкус, потому что мне как самодеятельному читателю ко мне, писателю, вход закрыт.
Тут, скажут мне люди и не могут не сказать, самое место для критика, который будучи высококультурным читателем, способен совершенно беспристрастно (в идеально типическом случае), а значит, объективно судить любые тексты. Я бы да, но... Но я ему не верю, поскольку он только прикидывается читателем, он как будто читатель, а на самом деле он тоже писатель, и как писатель стремится, чтобы его текст заметили, и мой текст для него, в отличие от настоящего читателя, только материал, то, что должно быть преобразовано в его собственный текст, и отсюда оценка моего текста определяется потребностями его текста и, значит, его писательской ипостаси. Ему нет веры, поскольку и в нем командует писатель.
А если... что трудно представить, не то, что воплотить, но помечтать? Вдруг во мне власть переменится, произойдет революция, в результате чего моя читательская ипостась станет верховодить, ничего своей писательской не должна, напротив, та будет в сторонке стоять вместе с другими писателями, держащими в руках сочиненные тексты в смиренном ожидании, когда я, суверенный читатель, соблаговолю обратить на них внимание и вынесу свое суждение о том, кому удалось сотворить Текст, а кому графоманскую поделку. Это и будет решительная победа над графоманией в отдельно взятом «мне», хотя и не «полная-окончательная», потому что «полной-окончательной» бывает только смерть. Но не будем о грустном.
Затем и в мировом масштабе сходным случится образом. Мне, понятно, не дожить, а помечтать?
-------------------------------------------------
[1] Прим.: Графоман - очень обидное слово для обозначения совсем никчемного человека. Имеет широкое хождение в Сети, особенно на Литпорталах.

14.02.2009




О месте в строю
Проходил мимо, гляжу вопросы стоят: «С кем вы, мастера пера и клавы? Где ваше место в общем строю, господа-товарищи литералы и литерасты? Куда бредете вы гурьбами?» Ой нет, последний вопрос неверно прочел, наверно, там на самом деле было: «Куда влачите вы венец терновый?» И много других. Прямо митинг какой или пикет. Я вежливо подхожу и спрашиваю: «Вы чего, - говорю, - теперь тут встали? Лежали себе тихо, лежали и вдруг? Неожиданно как-то, предупреждать...» А они, мол, вовсе никак не неожиданно, а натерпелись, хотим знать, когда они станут снова жечь глаголом сердца и души людей, обомшели которые и завшивели, облепил их жирный дым шашлыков и нестерпимая вонь парфьюма, не могут они больше открыться Свету, Добру, Справедливости, Истине, Красоте, а хочется. Так хочется!
Тут я, конечно, обиделся за нас, за литералов. «Что ж вы, - говорю, - когда мы вам глаголов этих, а такожде существительных с местоимениями наплодили целый Эверест. И еще сумеем, когда вы нам за это денег и славы на всю жизнь, по справедливости». А они, мол, возьмите ваши глаголы с прилагательными себе взад. Нам такого не надо и задаром не надо. Я им в ответ... А они мне... А я им... Наконец, они по мне настучали и глаголы взад ввернули, но не все, не все.
Ушел я, переполненный размышлениями о судьбе нашей печальной, в которой мы им словесные сокровища наши, а они нам взад, говорят. А нам они зачем? Нам за них денег и славы надо, а взад их совсем не надо. Как так получается, что наши сокровенные слова по нраву им не приходятся? Что в них повернуть, в словах и людях этих, чтоб им по душе и сердцу и нам на пользу и в радость? Иду, кручинюсь и вдруг увиделось мне, будто приходит Гомер в город очередной, на площадь перед людями становится и говорит: «Я вам сейчас песнь пропою, которую Я сегодня для вас сочинил. Так и запомните: слова и музыка Гомера. А которые потом другие будут вам этих песен петь, то гнать их, как расхитителей моей интеллектуальной собственности, палками повдоль спины». И много странствовал он и напоминал в каждом населенном пункте, пока не уяснили эллины, кто самые лучшие песни сочиняет, и не организовали «Общество защиты авторских прав гражданина Гомера». Другие, что вовремя не подсуетились, так и остались просто певцами, а он один - Гомером. Слепой-слепой, а далеко глядел.
Причем тут Гомер? Да никак, привиделось просто. Однако глянуть когда - были люди. Этот вот, к примеру: поэт поэтом, но какой оказался подсчетливый, предрасмотрительный. Только мы, нынешние литералы и литерасты, не позволим новоиспеченным Гомерам поживиться нашими творениями, потому что главное завсегда есть и было не Что я написал, а что это именно Я написал, чтоб знали все, куда славу и деньги.

18.02.2009
Cвидетельство о публикации 241647 © Кропот Е. 06.04.09 13:01