• рукенглаз о. м.
  • Опубликовано: 27.02.09 18:43
  • Комментарии: 1 (0)
  • Прочитали раз: 756
  • Рейтинг: 9.00 (голосов: 4)
    Голосую
О произведении:
Жанр: Проза
Форма:
от перемены места жительства внутренние проблемы человека не всегда решаются. он привозит и увозит их с бой в любую точку света...

дорогая сисси

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:











  • Цвет фона
  • Цвет текста

   Ольга Рукенглаз
   roukenglaz@mail.com
   Roukenglaz Olga, st. Pinsker 89|7, Petah - Tiqwa, Israel
  
   ДОРОГАЯ СИССИ
   Рассказ
  
  
   На сорок втором году жизни Шварц понял, что превратился в мизантропа. Произошло это в Праге, куда он вместе с женой отправился на пять дней в туристическую поездку. Группа была русскоязычная - жена настояла на том, чтобы рядом были "наши". Она смеялась, когда Шварц предложил на пробу поехать в одной группе с "кактусами":"С ума сошел - за границу с этими?! Да они будут только по магазинам мотаться! Они же не знают - что такое Большой театр! Скупят весь хрусталь и будут вести себя, как дикари! Ты же видел, что про них по телевизору показывают?"
  
   Шварц видел сюжет, где юные израильтяне, вырвавшись на какой-то греческий курорт, кричали, как орангутанги, плевали в потолок гостиничного номера и бросали друг в друга бананами. Он их не осуждал. Ему иногда и самому хотелось отбросить рамки приличий, сковывающие жизнь, как мокрая кожа, в которую когда-то на Востоке зашивали преступников. Варварский обычай - на солнце кожа ссыхалась и постепенно душила зашитого в нее человека. Шварц чувствовал, что после сорока временами задыхается, хотя ни астмы, ни бронхита у него никогда не случалось. То ли это было от избытка выкуриваемых сигарет - Шварц дымил, как паровоз - то ли от несвободы. Несвободу свою он ощущал все время - ему приходилось жить в Израиле, а не в своем среднерусском городке, который после десяти лет эмиграции в суете и с постоянно мокрыми подмышками казался землей обетованной. Он работал в рекламном агентстве, а хотел писать книги. Жил с женщиной, которая до последней мозговой извилины была погружена в быт и тащила туда же Шварца, периодически воспарявшего в эмпиреи. Нет, в этом мире не было совершенства и справедливости!
  
   По пьянке Шварц любил в компании коллег цитировать Шри Ауробиндо, индийского философа и йога:
   - Мы заключены в Материю, в Черное Яйцо, которое постоянно сжимает нас со всех сторон, - вещал Шварц среди пьяного шума и дыма. - Не много есть способов для того, чтобы выйти из этого состояния, а по сути всего два: первый - погрузиться в сон( в мечту, войти в экстаз или медитировать, но все это различные степени сна, более или менее возвышенного, сознательного или божественного), а второй - умереть! Но умирать я пока не собираюсь!
   Воспользоваться первым вариантом у Шварца тоже не получалось - у него была хроническая бессонница.
  
   Три дня в прохладной Праге Шварц кайфовал. Он сразу определил свою линию поведения по отношению к попутчикам. Он отдельно, все остальные - отдельно. Даже жену он определил в группу "попутчиков", и она, интуитивно почувствовав, что Шварц отдаляется, не препятствовала этой его особой жизни внутри группы, ослабила поводок и попросту перестала обращать на него внимание. Торопливо прослушав объяснения гида, милой чешки, забавно перевиравшей русские слова, жена вместе со всеми моталась по магазинам, скупала хрусталь, посещала дешевые барахолки, открытые нелегалами - въетнамцами, сравнивала цены на шампунь, зубные щетки и детскую одежду. Ей было совершенно наплевать на "культурные объекты". И в этом она вплотную приблизилась к столь презираемым ею "кактусам". Ее восторги по поводу дешевизны в бывшей социалистической Чехословакии оставляли Шварца равнодушным. Это все была скорлупа того самого Черного Яйца, которая здесь, среди булыжных мостовых Старого города, позеленевших бронзовых скульптур, витых замысловатых решеток и окон с кружевными занавесками словно треснула и готова была вот-вот развалиться, рассыпавшись в черный прах.
  
   Но она не треснула. На четвертый день пребывания в Праге рано утром группа поехала в Конопиште. Именно там Шварц вспомнил очередную цитату из любимого Шри Ауробиндо - она была в данный момент к месту. Великий философ писал о переходном периоде, который всегда приходится преодолевать тому, кто хочет перебраться в страну, названную им "Безмолвием Разума": "Основная трудность переходного периода - это внутренняя пустота. После того, как мы долго жили в ментальном возбуждении, мы вдруг начинаем чувствовать себя так, как чувствует себя выздоравливающий после серьезной болезни - немного растерянными, со странным шумом в голове; мир кажется нам ужасно шумным и утомительным. Мы становимся чрезвычайно чувствительными - создается такое впечатление, будто мы ударяемся обо все на свете - о серых и агрессивных людей, о тяжелые предметы, об отвратительные события - весь мир представляется нам сплошным абсурдом. Это верный признак погружения внутрь."
  
   Конопиште - обязательный объект для посещения любой туристической группы. Здесь, в прохладном старинном парке, возвышается замок императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа. Замок напомнил Шварцу магазин сигар, в который он забрел, навестив в прошлом году старых друзей, живущих в настоящее время в Торонто. Там тоже каждый миллиметр пространства был заставлен ящиками и ящичками, коробками и футлярами. И тоже соблюдался температурный режим и уровень влажности. В замке Конопиште вместо сигар хранились охотничьи трофеи и груды оружия. Его было столько, что казалось невозможным поверить, как все это стреляющее, режущее и колющее могло быть собрано за жизнь одного человека. Но экскурсовод подтвердила, что коллекция собрана Францем - Иосифом.
   - За свою жизнь Франц - Иосиф убил почти 300 тысяч животных, - хладнокровно сообщила она. - Иногда он убивал до ста животных в сутки...
  
   В голову Шварца такая цифра - 300тысяч - не могла уложиться. Он пытался представить себе это море, нет, наверное, океан животных - как их иногда показывали в телевизионных программах, волнами сбегающих в реку или несущихся грохочущим потоком по африканской саванне. Нет, не мог один человек убивать в день по сто куропаток или сто оленей! Если он это делал, ни на что другое у него времени просто не оставалось!
   - А чем-нибудь другим император занимался? - спросил у экскурсовода Шварц.
   - Конечно. Он, например, читал. У него небольшая библиотека - всего три тысячи томов. Но чтению он посвящал немало времени...
   - Боже мой! Триста тысяч убитых животных и всего три тысячи книг?! - Шварц был сражен. Но это было еще не все.
  
   - Франц - Иосиф любил устраивать балы, званые обеды и ужины, - продолжила экскурсовод. - Вот за такими столами сидели гости. Обратите внимание - все стулья разной высоты. Как вы думаете - почему?
   - И почему? - тупо спросил Шварц.
   - Потому, что никто не должен был сидеть, возвышаясь над другим гостем, и особенно над императором. Для каждого приглашенного стул делали индивидуально...
  
   История человечества вдруг представилась Шварцу огромной парикмахерской, в которой все, что выделялось из ровного ряда трюизмов и обыденности, нещадно выстригалось. Огромные неразмышляющие ножницы щелкали, срубая головы тех, кто осмеливался поднять ее выше всех.
   - Ненавижу, - подумал Шварц и почувствовал, что еще секунда и его вырвет прямо на мозаичный пол. Ему захотелось тут же поехать в аэропорт и вернуться домой. Но невозможно было бросить жену с ее все раздувающимися от покупок сумками и чемоданами. Она бы его не поняла. Хотя, что это меняло в той системе отношений, которые сложились в семье Шварца последние годы? Ничего. Еще одна уступка хотя бы позволяла сохранять хрупкую тишину, в которой можно было - нет, не жить - сущестовать, делая вид, что на самом деле живешь.
  
   Экскурсия по замку уже заканчивалась, когда они зашли в небольшую комнату. Здесь стоял портрет женщины в полный рост - в темном платье , с бледным тонким лицом, на котором сквозь краску и пыль проступали полыхающие зеленым огнем живые глаза.
   - Это портрет жены императора Сисси.- сказала экскурсовод. -Она была независимой женщиной и всегда поступала так, как считала нужным. Не любила этот замок и почти здесь не жила...Когда погиб ее сын, поселилась в небольшой деревушке совершенно одна. Жители деревни часто слышали, как она рыдает в лесу. Этот плач и крики истерзанной души пугали детей и стариков. Им казалось, что в лесу воет раненное животное...
   - Дорогая Сисси, - вдруг подумал Шварц, - тебе тоже было плохо среди человеческого дерьма. Мы с тобой так похожи...
  
   Шварц не любил мелодрамы. Но история Сисси почему-то поразила его. Было что-то необычное в этом замке, где жил человек, поставивший своей целью истребить все живое в округе, и любивший женщину с говорящими глазами. Может быть, она чувствовала запах крови, пропитавшей все вокруг, и не смогла перенести этого? В истории Франца - Иосифа и Сисси ему почудилось что-то настоящее. Возможно жизнь, которой никогда нет в обычных любовных историях, коими полны женские журналы?Сисси показалась Шварцу воплощением идеальной женщины. Она молчала. Говорили только ее глаза. Они обещали собеседнику тишину, покой и ту любовь, в которой нет места обязательствам.
  
   Женщины - а кроме жены у Шварца, как у каждого нормального мужика, были подруги - всегда что-то требовали. То звонков хоть раз в неделю. То подарков или помощи по хозяйству. Починки прохудившегося крана или настройки только что купленного компьютера. Слов любви или поездки с больной собакой к ветеринару...Эта ничего не требовала. Она даже не существовала в реальной жизни. Была в некотором роде Фата - Морганой, с которой можно было разговаривать, не опасаясь получить в ответ набор банальных советов и утешений...Смех смехом, но с той минуты Сисси поселилась внутри Черного Яйца, которое все сильнее сжимало Шварца. Словно еле слышный взмах крыльев бабочки - сисси...сисси...Это она давала ему знать: я тут, с тобой!
  
   Дома, в Тель-Авиве, Шварц пустился во все тяжкие. Он редко ночевал дома, ссылаясь на сложные обстоятельства, заставляющие заниматься очередным рекламным проектом по ночам, в пустом оффисе, провонявшем сигаретным дымом, где иногда можно было забыться, бросившись в объятия потертого множеством задниц дивана. Привычкой стало есть что попало и ежевечерне пить дешевый коньяк, закрыв дверь от любопытных глаз. Нет, он не спивался в одиночку! Только с коллегой Левой Фельдманом, который единственный пока еще не раздражал его.
  
   Лева, или, как он стал называть себя на родине предков, Арье - был полной противоположностью Шварцу. В нем было столько жизни, что казалось - еще секунда, и эта жизненная сила разорвет Арье на клочки. Шварц исподволь наблюдал за ним, надеясь впихнуть приятеля в книгу, которая томилась в голове, как перестоявшее на плите жаркое - вроде и готово, но никак не дойдут руки открыть крышку и попробовать. Арье Фельдман представлял из себя законченный тип Дон Жуана. В России, из которой он репатриировался лет двадцать назад, таких называли просто - бабник. Имя Лев совершенно не подходило этому маленькому мужичку с рыжими волосами и веснушками по всему телу. Он был не Лев. Скорее львенок. Но женщин любил самозабвенно.
  
   Ничего более интересного для него в жизни не было, как увлечь женщину, заставить влюбиться, проникнуть в ее суть, найти нечто необычное, а затем внезапно исчезнуть - когда она становилась понятной, открывалась, словно раковина в прозрачный утренний час, показывая редкой красоты жемчужину. Арье не коллекционировал жемчужин, он любил наслаждаться их красотой. Но не долго. Ему всегда казалось, что впереди его ждет другая, еще более редкая драгоценность. Женщины падали к ногам Арье, удивляя окружающих и удивляясь сами. Казалось бы - что могло привлекать их к этому некрасивому самцу? Сей вопрос не раз задавал себе и Шварц. Уж он-то был гораздо симпатичнее. Мог часами читать наизусть Бодлера и Бродского. В сексе был не только теоретиком, но и неплохим практиком. Но с той популярностью, которой пользовался у слабого пола Арье, совершенно не мог соревноваться.
  
   Постепенно Шварц все понял. Непривлекательность Арье была просто маскировкой, которая помогала оставаться в обычной жизни незаметным. "Серенького" Фельдмана с вечной идиотской улыбкой на лице никогда не ругала владелица рекламного агентства. Кассирши в супермаркете постоянно забывали взять у него плату за продукты. Охранницы на входе в банк пропускали без досмотра. Старушки в автобусе ни разу не подходили с просьбой уступить место. Они его не замечали. Это был удивительный способ мимикрии. Арье всегда принимал ту окраску и ту форму, которую требовали обстоятельства. Жизнь его напоминала парение. И в этом Шварц завидовал приятелю. Сам он так не умел.
  
   Именно Арье познакомил Шварца с Мариной. Марина была во вкусе Шварца. Он не любил пухлых, как ханукальные пончики, баб. Ему казалось, что стоит чуть сильнее нажать такой на живот, и из нее выдавится пиявка ванильного крема. Ему нравились изысканные породистые женщины с тонкими лодыжками и умными еврейскими глазами - такие, как Марина. Марина вела себя идеально, и шорох крыльев бабочки- сисси...сисси.. - внутри Шварца почти утих. Эта женщина была умна, прекрасно разбиралась в поэзии, не напрягала никакими просьбами, была готова открыть дверь любому Шварцу - пьяному или трезвому - в любое время суток, никогда не говорила:"Я плохо себя чувствую" и, кажется, любила Шварца.
  
   Его хватило только на полгода. Не то чтобы Марина перестала ему нравиться или чем-то раздражала. Просто, как оказалось, ему никто не был нужен. Если говорить честно - а Шварц часто разговаривал сам с собой - ему нужен был только он сам. Ни жена, ни дети, ни теща, ни работа, ни весь бардак, который окружал его, не был частичкой его самого. Это был внешний мир, о который он постоянно ударялся, набивая синяки. Синяки появились у Шварца по всему телу. Даже жена заметила их, и по своей глупости пыталась затащить Шварца к семейному врачу. Но он-то знал, что недостаток железа или слабые сосуды - это глупости. Ему надо было жить одному. И тогда бы все вошло в норму. Для него, конечно. Но не для жены или Марины.
  
   Весенним апрельским вечером Шварц вдруг решился. Дальше тянуть было глупо. Он побросал в спортивную сумку кое-какие вещи и ушел из дома. Сначала жил на скамейке в сквере, на пляже, в убежище для бездомных. Потом обнаружил на дороге из Тель-Авива в Ашдод старый автобус - прямо на обочине. Странно, что никто из бродяг тут не поселился...Наверное, они ничего не знали про Черное Яйцо и Шри Ауробиндо? Рядом с цивилизацией им было спокойнее. Шварц же от цивилизации бежал. Он нашел на помойке огромный кусок зеленого полиэтилена и соорудил на крыше автобуса палатку. Ощущал себя этаким Робинзоном на маленьком необитаемом острове посреди людского океана.
  
   Вокруг шумели и усыпляюще пахли эвкалипты, пели свои песни нектарницы и черноголовки, дул свежий ветер. Воду он брал на заправке. Питался овощами с близлежащих полей и фруктами из садов, которые тянулись вдоль дороги на многие километры вглубь страны. У него прошла бессонница. Он стал много спать и мало разговаривать сам с собой. Кажется, - иногда мелькала мысль, - это преддверие в тот божественный сон, о котором писал Шри Ауробиндо. Шварц погружался внутрь. Черное Яйцо должно было вот-вот расколоться на куски...
   Через неделю его нашла жена. Она плакала и умоляла взяться за ум, вернуться в семью и на работу. Шварц заснул посередине разговора. А когда проснулся, жены уже не было.
  
   Потом она еще несколько раз приезжала, пытаясь вырвать Шварца из дремы. Рассказывала последние новости о детях и повышении арноны. Однажды даже пыталась рассмешить, поведав историю, приключившуюся с Арье Фельдманом. Арье ехал в машине с очередной любовницей, и в тот самый момент, когда ей пришло в голову заняться оральным сексом, машина наехала на ухаб. Арье был ужасно травмирован - ему что-то долго пришивали в больнице. Теперь он переключился с женщин на собак - завел кокер-спаниэля, щенка боксера и пеструю дворняжку. Правда, смешно?
   - Ужасно грустно, - сквозь сон подумал Шварц. -Бедный Арье. У него свое Черное Яйцо. Вернее два. А может быть и не одного?..
   Шварц заснул.
  
   Он просыпался все реже. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Хотелось только спать. Во сне он пересекал границу реальности и попадал в другой, совершенно иной мир. Там была пустыня, поблескивающая крохотными бриллиантами песчинок. А над всем этим безмолвным великолепием в далеком черном или белом - в зависимости от времени суток - небе вспыхивали , гасли и снова рождались драконы северного сияния.
   - Неужели так выглядит Безмолвие Разума? - думал, просыпаясь, Шварц. - Как же там хорошо...И, главное, никого нет..
   Он ошибался.
  
   Последний сон, который ему удалось посмотреть, был не такой, как всегда. Шварцу пришлось рыть колючий песок руками. За спиной кто-то спросил:" Ищешь? И правильно. Смотри какой подарок тебе приготовили!" Шварц оглянулся - позади никого не было. Он еще копнул песок, и из бриллиантовой россыпи возникла птица - это была фигурка утки, целиком вырезанная из прозрачного зеленого камня. Шварц погладил фигурку и почувствовал, какая она гладкая и теплая. "Как живая, "- мелькнула мысль. Вдруг утка ожила, открыла клюв...Ее горло стремительно увеличилось, превратившись в воронку. Шварц почувствовал, что его тянет в это черное с зелеными прожилками Ничто. -Не хочу! - попытался он крикнуть, но только захрипел.
   - Господи, я ошибся! - подумал Шварц. - Безмолвие Разума - это не то, что я думал...Это просто смерть...
   Его наконец всосало внутрь огромной воронки. И он умер.
  
   Когда жена в очередной раз поехала навещать Шварца, недалеко от поворота дороги, у которого всегда стоял старый автобус с зеленой палаткой на крыше, она вдруг увидела какую-то суету, полицейские машины с мигалками, амбуланс. Что-то дрогнуло внутри и она побежала. Суета за дорожными щитами внезапно трансформировалась - мимо промчались полицейские машины и амбуланс. Жена Шварца добежала до автобуса - палатка была сброшена на землю, трава кругом истоптана тяжелыми ногами, валялись одноразовые медицинские перчатки и шприцы...Шварца нигде не было видно.
  
   Она поняла, что его уже нет на этом свете. Вспомнила, как иногда , устав от ее просьб "жить, как нормальные люди", Шварц в раздражении кричал:"Оставь меня в покое! Дай спокойно подохнуть!" Лицо его краснело, очки сползали на нос. Вот он и по...Нет, умер. Она не заплакала. К тому, что Шварца в ее жизни нет и не будет, она уже привыкла. Нельзя сказать, что она его не любила. Любила! Но жить-то как-то надо было - даже без него. И она продолжала жить, гармонично выйдя из одной жизни и перейдя в другую. Другая жизнь оказалась не хуже той, первой. Как-то само собой у жены Шварца появился приятель - нормальный инженер, которого дети Шварца быстренько стали называть папой. Она чувствовала, что приятеля это слегка напрягает. "Ничего, -думала она, привыкнет."
  
   Она была почти счастлива и иногда сама этому удивлялась - все-таки там, на обочине дороги жил Шварц, с которым у нее десять лет назад была большая любовь. А это так просто не забывается... Если бы только не эта аллергия на яйца, которая появилась внезапно и немного мешала. Совсем немного. Как заусеница, которую никак не удается срезать тупыми ножницами. Жена Шварца вздохнула. Кругом было тихо. Ни ветерка, ни шума автомобильного мотора, ни птичьего вскрика. От раскаленной земли поднимался горячий воздух. Беззвучно упал с апельсинового дерева созревший плод. Солнце белой аспириновой таблеткой застыло в отвратительно - синем небе.
   - Фата-Моргана, - подумала жена Шварца и ей захотелось проснуться.
   Шелестящий звук раздался у нее над ухом. "Сисси...Сисси.." Бабочка-капустница села ей на руку. Жена Шварца вздрогула. Сбросила бабочку на землю и раздавила ее ногой. Снова стало тихо.
  
  

1

  
Cвидетельство о публикации 236382 © рукенглаз о. м. 27.02.09 18:43