• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Поэзия
Форма: Сборник

Мифы и легенды моего мира

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Мифы и легенды моего мира
        "На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь..."
Булат Окуджава

Каждый из нас, наряду с реальным местом, назначенным ему судьбой и случаем, имеет право бывать в пространстве своих фантазий. Эти миры, эти планеты - разные, порой навсегда заброшенные, порой цветущие и сложные. Иногда - крошечные (вспомните Маленького Принца), а то и совсем незаметные. Бывают они темными, полными реализованных тайных желаний. Чаще - добрыми и счастливыми. Кому-то они мешают, даже раздражают. Такие перевоспитываются и становятся картонными макетами себя. Кто-то уходит туда навсегда, и добрые врачи отправляют его в место, которое один знакомый талантливый шизик называл Пристанищем. Остальные просто живут с э
тим, иногда становясь поэтами.
Мне о потайной планете рассказала мама, в очередной раз омывая разбитое на улице лицо своего неуклюжего, но гордого сыночка. Мир был пока пустой и бесцветный, и только потом я заселил и разукрасил его, как хотел.

Я работал, любил, растил сына, дурел от странной и безжалостной эпохи перемен, а моя планета просто крутилась вокруг зеленого солнца, позволяя мне выживать и вволю фантазировать.

Любой мир, населенный разумными существами, создает св
ои мифы. Эти - с моей планеты.

ДУША И ТЕЛО

Между брамселем и гротом, между флейтой и фаготом размещается душа.
Ну а тело - между стулом и окном, откуда дуло, как в висок из калаша.

Мачты пели и скрипели, скрипки пили и вопили, задыхаясь от тоски.
И Харон просил свой пенни, и метались кони в мыле, уходя из-под руки.

Паруса боялись штиля, а душа боялась плена, но ее никто не звал.
Все ходили и шутили. Каменел он постепенно. Понемногу остывал.

Шла душа дорогой торной меж бушпритом и валторной на сгущающийся свет.

Мир парил под парусами.

Тело тихими глазами медленно глядело вслед.

ПТИЦЫ

Если был я никем,
Если буду никак,
Если бросит клыкастая стая,
Я уйду насовсем,
Как разжатый кулак,
На зюйд-вест навсегда улетая.

А за мной десять птиц,
Не замыслив беды,
Золотыми крылами замашут.
И не будет границ,
Ни земли, ни воды,
Только братство пернатое наше.

И страна не видна,
И струна не поет,
Все, что было - запутано снами.
Если завтра война,
Если завтра в поход...
В
ы простите, но это не с нами.

ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН

Дракон по имени Могул
Был мал, и мил, и в ус не дул.

Его пока что не тошнило
Огнем на села и леса,
И крыльев озорная сила
Не уносила в небеса.
Он ел букашек, пил росу,
Боялся рыжую лису,
Осу, ужалившую в локоть,
И маму, что могла и слопать.

Но, засыпая на стволе
Древнейшего в округе древа,
Он видел сон, как по земле
Несется тень его, и рёвом
Людской он заглушает крик -
Дракон, что страшен и велик.

Так просыпался он в слезах,
И дальше жил с тоской в глазах.
Дитя, он понимал Закон
Клыка, огня и зла в природе,
И то, что он последний в роде...

И плакал маленький дракон.

Но, изо всех щенячьих сил,
Однажды дерево покинул,
Ссутулил маленькую спину
И что-то важное решил.

Вздохнул, ушел в далекий лес
И навсегда
Исчез.

СОН

Если будем раскачивать сны -
Значит, мало нам выдали в душу.
И следы наши воды разрушат
Ныне, присно текущей весны.

Так сказал мне один человек.
Он из мрамора. Видимо - грек.

У него половина лица
Поросла апельсиновой коркой,
А словарь его грубый и горький,
Расшифрованный не до конца.

В этом сне я проснуться могу
На античном его берегу.

Половину непонятых слов
Молча мне объяснит перевозчик,
А вторую, не трогая вожжи,
Черный мальчик, погонщик ослов.

       Пляж под Хайфой. Песок раскалён.
       В горле сушь. Перевернута суша.
       Я покинут, и мир мой разрушен,
       Опрокинут в немыслимый сон,
       Где землей я придавлен, как все
       В среднерусской моей полосе.
ПЕРЕВАЛ
На минуту представим:
я миновал
первый свой перевал.
И мудрый часовщик (в миру - художник)
кисточку обмакнул в белый дождик
и первую седину нарисовал.
(Детский рисунок - ниточка к ниточке
на черном поле моей головы)
И, улыбнувшись, сказал: "Увы,
Вы опоздали,
свой перевал вы давно миновали,
Вы и узнать его не успели,
вы и песню о нем не спели".
А я ответил: "Эта песня - как птица на воле,
как птица на ветке.
Остаться неспетой она не может
ее судьба меня не тревожит,
она сама, без меня, споется".
Но тут я заметил, что он смеется.
Да, часовщик (в миру - художник)
тихонько так улыбнулся,
кисточку обмакнул в черный снег,
И к белым волосам прикоснулся,
И сказал: "Чтобы Вы услышали
молчит она или зазвучала,
попробуем все начать сначала!"

УЧЕНИК ПИГМАЛИОНА

Я неумелый ученик,
Но прикоснусь рукою смелой
Я к мрамору. И в тот же миг
Падут умения пределы.

Того, что мастер не дерзнул -
Сорвать одежды с Галатеи.
Пока, усталый, он уснул,
Я и сумею, и посмею.

Ее любовью напою,
И белый мрамор станет смуглым,
И мастер оглядит с испугом
Пустую комнату свою.
СУДЬИ

Москва не строит корабли,
Она обламывает судьбы.
А где-то дышит край земли,
И там живут седые судьи.
Они вывешивают сны,
Мечты и ветры для просушки,
Веревку тянут от сосны
До дня прощанья с жизнью сущей.
И, вглядываясь в окоем,
Все о своем бормочут мерно,
И видят: мы с тобой вдвоем
Живем среди беды и скверны.
Надолго ли моей брони -
Тончающей - на это хватит?
Вечерний луч в наш мир проник
И сник в застывшей серой вате
Осенних дней.
       Гони коней
Оранжевого листопада
В сухой костер опавших дней,
Туда, куда смотреть не надо.

Охапки листьев и грехов
В огонь бросаю легкой данью...
И дым их оскорбит дыханье
Неколебимых стариков.
МОНОЛОГ ШЕКСПИРОВСКОГО ШУТА
Я на глазах у вещего судьи,
Всегда виновен я, молчи или кричи.
Два полюса, два горя, две судьбы -
Шуты и палачи, шуты и палачи!
Он рубит головы, и не спасаю я,
Всегда смеюсь, виновен на века.
Мой зритель, мой доверчивый судья,
Ты выслушай признанье дурака.
Я видел кровь, я видел пот, я слышал боль,
Камням Вероны и доныне не остыть...
Еще жива была великая любовь,
Но Гамлет спрашивает - быть или не быть?
И, бедный Йорик, я не отвечал,
Осталось жизни и судьбы не больше дня.
А бешеный горбун уже кричал:
"Корону за коня, корону за коня!"
Меня, шутя, хлестали по лицу,
Грозила гибелью мне каждая рука...
Но правду и глупцу, и подлецу
Я говорил по праву дурака.
А мир - театр, и я на сцену выводил
Всех тех, кого боялся и любил.
Покуда вечным воздухом дышу -
Я только шут, я только шут, я только шут!
Убит я временем, как выстрелом в упор,
Я ваша совесть, я не нужен никому.
Но об меня палач свой затупил топор:
Я вечный шут, и я смеюсь в лицо ему.
И плачу я, что снова не помочь -
Бессилен Лир, бессилен мир, бессильна ночь.
Я ухожу, сума моя пуста.
Но кто останется у Мавра за шута?
И я кричу: "Послушай, человек!.."
Бессилен Мавр, безумен мир, безлунна ночь.

ПЕСЕНКА
       
Саше Панкову
Прозрачен лед, и сладок мед,
Но даже мудрый не поймет,
Зачем так руки женщин холодны.
И встречи ранят, как мечи.
И только речи горячи.
И утром мы не чувствуем вины.

Но то, что ведомо глупцу,
Тебя ударит по лицу,
А ты свою мелодию свисти.
Гудит от песен голова,
Но женщина всегда права,
И с ней тебе опять не по пути.

Звенят бубенчики шута:
"Она не та, она не та..."
Но так недалеко и до беды.
А ты кричи, что ерунда,
Что это падает вода,
И никуда не деться от воды.

А шут шагает налегке
В своем дурацком колпаке,
И не боится снега и дождя.
А ты кричи, что ерунда,
Что женщина права всегда,
Когда она смеется, уходя.

Прозрачен лед, и сладок мед,
Но даже мудрый не поймет,
Зачем все эти сказки до зари.
Ах, эта песенка шута:
"Она не та, она не та,
И ты за нею двери затвори!"

МОНОЛОГ АТЛАНТА

Стонут плечи от избытка таланта,
Стонут руки от недюжинной силы...
Небо держат все другие атланты,
Ну а мне - не хватило.

Я хватаюсь за лепные балконы,
Я гляжу себе стыдливо под ноги.
Очень грустно чем-то вроде колонны
Быть у всех на дороге.

Я когда-нибудь возьму, да и плюну,
Я уйду туда, где отроду не был.
Я красивый и вполне еще юный,
Я найду себе небо!

Но в лицо смеются кариатиды:
"Ну, куда ты без галош - да под дождик..."
Это точно, я поставлен для вида,
И поэтому - должен.

Стонут мышцы от избытка таланта,
Стонут руки в нетерпенье законном.
Небо держат все другие атланты,
Ну а я - под балконом.

ПОСЛЕДНИЙ ПИРАТ

       Петру Баренбойму
Дом, как парус, под ветром гудит, только нет нам пути по волнам,
Пусть корсаром глядит мой сосед, на балконе дымя папиросой.
Не сорваться с насиженных мест, не отправиться в плаванье нам,
И в последний кровавый набег не вести одичавших матросов.

На приколе наш дом, наш фрегат, и крепки, тяжелы якоря.
Золотая серьга и зазубренный нож в дальнем ящике скрыты.
Но глаза наших женщин в ночи как глаза полонянок горят,
Полонянок прекрасных, в далеком набеге добытых.

Наши женщины, чем завоевывать вас, если робок наш век,
Если дождь по утрам бесполезно ломает звенящие стрелы?
...Дом как парус под ветром гудит, не смыкая встревоженных век,
Но крепки якоря, и отвыкло от волн его тяжкое тело.

ДОМ-КОРАБЛЬ

Я вырываю из земли мои вцепившиеся корни.
Давно уплыли корабли, давно пропал мой старый кормчий.

Я, как и дом мой, в землю врос, уже не задаю вопросы.
И шапка с надписью "Матрос" осталась в детстве малорослом.

Я плачу, слезы эти злы, плачу за время полной мерой.
О эти старые мослы, о эти древние манеры...

Я боль мою перемогу, забью окно, задраю двери.
Назло и другу, и врагу я покидаю этот берег.

Я сам себе даю зарок не возвращаться в это место.
Соседи прыснут, как горох из обезумевших подъездов.

       Рублю швартовы, пусть потом
       Пропьют друзья, оплачут дети...
       И уплывет мой старый дом
       Туда, где Бог, Судьба и Ветер.
ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ МОРЕМАНА

Морских волков, и флагов красных,
И грязных этих парусов,
Так много в море, но - напрасно,
Мне ясно: я сойти готов
На этот берег злой, безвестный,
Французский, Крымский, золотой
Чтобы добить с красоткой местной
Свой век, оплаченный мечтой.
Портовых шлюх любовь беспечна,
Но, возвратясь на корабли,
Я все ж продолжу шаг свой вечный
Туда, где манит край земли.
Где галлы пишут мадригалы,
Где гунны скачут сквозь беду,
Где завершу я путь свой малый,
И хорошо бы - на бегу.
Лицом в ковыль, как в Коктебеле,
Там, где сиреневы холмы,
Где не страшны фрегатам мели,
Где счастливы бывали мы.
Cвидетельство о публикации 233510 © Ян Бруштейн 07.02.09 22:28

Публикации


Комментарии к произведению 1 (2)

"между брамселем и гротом..."

вспомнилось стихотворение мичмана из первой книги о Счастливчике Джеке Обри и докторе Стивене Матьюрине "Штурман и командир", автор: Патрик О'Брайян. Всего он написал 21 книгу об их приключениях (по 1-ой и 10-ой сняли фильм: "Штурман и командир: на краю земли (Хозяин морей:...)" с Расселом Кроу и Полом Беттани)

Белее облаков, скажите мне, отчего

Сверкает жопа грота моего.

Надеюсь, причина образа понятна.

"Жопа грота" - брутально и преотлично!

"Жопа грота" - брутально и преотлично!