• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

Раз бабулька, два бабулька

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Случилось так, что я попала в гнойное отделение хирургии нашей обычной городской больницы. Впечатлений от этой вынужденной госпитализации мне хватит на всю оставшуюся жизнь, но расскажу я только о трёх наиболее запомнившихся днях.
Однажды, сразу после завтрака, через мутные запылённые стёкла дверей нашей палаты я с удивлением увидела двух дюжих молодцев в белых халатах. Они тащили под ручки худющую, костлявую, высоченную старуху в огромных коричневых очках с толстенными линзами и нелепой, надвинутой на глаза грязно-беленькой косыночке в жёлтый цветочек. Бабулька мелко семенила ногами, одетыми в допотопные войлочные тапочки и крепко сжимала в руках маленький узелок из синей материи. Прошествовав мимо нас, троица скрылась в недрах соседней палаты и об остальных событиях я могла догадываться, только по доносившимся оттуда голосам.
- Давай приземляйся, бабка. Тут теперь жить будешь. Вот это - твоя кровать. А это - твоя тумбочка. Доктора слушайся, а не то сама знаешь, что с непослушными бывает, - глухой мужской голос говорил устало и раздражённо.
- А кушать когда дадут? – неожиданно звонко и молодо прозвучал бабулькин голос.
- Когда положено, тогда и дадут. Лежи, жди, всё равно никуда не торопишься, – хохотнули молодцы и затопали к выходу.
Позднее выяснилось, что старуху привезли из психиатрической больницы с пустяковой проблемой. Ей предстояло удаление нагноившейся шишки от неправильно сделанного укола. Но, надо сказать, что за те четыре дня и три ночи, которые бабулька провела рядом с нами, она успела устроить нам весёлую жизнь.
Так как старуха была ходячая, то на перевязку медсестра Дина позвала её одновременно со мной. Услышав приглашение собираться на процедуры, бабка быстро покидала все свои пожитки в узелок и подхватила, крепко прижав к груди, больничную тумбочку, не смотря на её немалый вес и громоздкие размеры. Бабулька с трудом убеждённая Диной, что ни кто не заберёт её добро, пока она будет отсутствовать, оставила в покое тумбочку и, постоянно на неё оглядываясь, последовала за нами.
Перед перевязочным кабинетом Дина решила, что старуха на перевязку пойдёт первая, потому что она вела себя несколько чудаковато и всё время пыталась куда-то улизнуть. Дина поставила мою каталку поближе к стенке и вошла вместе с бабулькой в перевязочную.
- Давай бабуля, ложись на живот. На этот стол, головой к окошку. Сейчас тебя доктор смотреть будет, - бодро скомандовала Дина.
Поздоровавшись, мимо меня прошёл наш палатный доктор Сергей Сергеевич, и перевязка началась. Тихонько позвякивали инструменты. Тихонько переговаривались медсёстры. Терпеливая бабулька, видимо привычная ко всяким медицинским манипуляциям, негромко постанывала. Вдруг в тишине раздалось какое-то бурчание, и кто-то громко от души пукнул. Да, не один раз, а словно очередью из автомата.
- Вот, это да! Ну, ты бабуль, даёшь! Ты что в туалете, что ли? Если лежишь без штанов, то не значит, что можно по - полной расслабляться. В медицинском кабинете находишься. Мы тут все над тобой склонились, а ты нам прямо в лицо!- возмущённо прозвучал голос Сергея Сергеевича.
- А, если Вы доктор, то должны знать, что держать в себе газы - очень вредно! – ничуть не засмущавшись, назидательно ответила старуха.
На это ни кто не нашёл, что ответить, и оставшееся время перевязка продолжалась в полной тишине.

Но, это оказались цветочки по сравнению с тем, что произошло в первую же наступившую ночь.
Вечером, как всегда, пробежался по палатам с обходом дежурный врач, задавая традиционный вопрос:
- Тут всё в порядке?
Потом пришла дежурная медсестра, торжественно неся перед собой эмалированный лоточек с торчащими оттуда шприцами:
- Снотворное, обезболивающее?
Из-за скудного выбора лекарственных средств имеющихся на вооружении в нашем отделении, укол с обезболивающим или снотворным средством не прописывался врачом, а кололся по требованию больного. Вопрос звучал достаточно смешно и нелепо, потому что предложение лекарств на манер мороженого и воды на пляже вызывало лишь раздражение или усмешку больных, испытывающих сильные послеоперационные боли.
За окном быстро темнело, закончился ужин, и многострадальные жильцы палат гнойного отделения начинали готовиться к очередной трудной, долгой и мучительной ночи. Сделав последние приготовления ко сну, родственники покидали своих подопечных и, наконец, возвращались в обычную нормальную жизнь. Отделение постепенно пустело, оставаясь на попечении дежурной медсестры, которой предстояло нести свою вахту всю ночь.
В соседней палате за стенкой был слышан негромкий разговор, позвякивание ложечки о край чашки и вдруг пронзительно прозвучало:
- Сестра! Сестра! Сестра!
Так как, начиная с вечера и практически всю ночь, в нашем отделении кто-нибудь кричал, то по поводу, то просто от безысходности, сестра не спешила появляться. А может, просто и не слышала, задёрганная бесконечными просьбами своих лежачих подопечных. Бабулька из психушки, а это она звала сестру, прокричав свой призыв несколько раз, и не дождавшись её появления, стала голосить, громко и зычно повторяя одну и ту же фразу:
- Сестра! Сестра!
Через некоторое время её вопли уже всем надоели, но ни на какие увещевания немного подождать, старуха не реагировала, продолжая издавать пронзительные крики.
Но вот, дождавшись крохотного перерыва в этом кошачьем концерте, женщина лежащая на койке напротив солистки вдруг выразительно произнесла:
- Чего кричишь? Медсестра в Ленинград уехала, тебе за лекарством. Подожди, скоро вернётся.
- В Ленинград? Это же далеко. Так вот почему она не слышит. Не буду её торопить. Пусть все лекарства мои привезёт, – удовлетворённо изрекла старуха и к всеобщему удивлению умолкла, видимо, настроившись на долгое ожидание медсестры из Питера.

Закончив вечерние мероприятия по принятию лекарств и подготовке ко сну, пациенты отделения один за другим выключали расположенные над кроватями лампочки, именуемые ночниками. Вот и наша палата погрузилась в темноту, освещаемую только неярким белёсым светом, падающим из окна. Лишь в предбаннике, между нашей и соседней палатами, над круглым потрескавшимся от времени зеркалом горела неяркая лампочка, освещавшая раковину и дверь в туалет.
Устроившись, наконец, так, чтобы прооперированные места были расположены максимально комфортно, я начала проваливаться в сон уже где-то в первом часу ночи. Но проспала я совсем не долго, проснувшись от крика и визга жильцов соседней палаты. С большим трудом нашарив спросонья на тумбочке свои очки, я взглянула на доступный взгляду кусок пространства за дверью нашей палаты.
А там… Абсолютно голая, худущая, как смерть, высоченная старуха в своей неизменной грязно-белой косыночке и огромных очках на кончике сморщенного носа, вытянув вперёд костлявые руки, медленно шла мимо нашей палаты. Покружив в предбаннике на манер собаки и ощупав руками всё, что смогла достать и видимо не найдя двери в туалет, старуха, издав утробное рычание, вышла в общий коридор. Откуда, спустя некоторое время, раздалось характерное журчание. Сделав своё чёрное дело и, видимо, потеряв дверь в свою палату, она, громко шлёпая босыми ногами по линолеуму, стала удаляться в сторону мужской половины отделения.
Через некоторое время оттуда раздались такие истошные крики, каких не бывало и на перевязках.
Вопило сразу четыре мужских голоса:
- Караул! Спасите! Уберите её! Мамочки! Помогите!
Но продолжалось эта какофония недолго, потому что медсестра, несмотря на то, что обычно ночью её не найдёшь, прибежала очень быстро и спасла пациентов мужской половины отделения, подхватив под локоток бабушку и отведя её на свою койку. Там, отругав её за то, что она гуляет по отделению голая и писает в коридоре, сестричка удалилась, сочтя свою миссию оконченной.

Но, как только мы снова выключили свои ночники, опять раздались истошные крики из соседней палаты, сопровождаемые на этот раз ужасным грохотом.
Так как моя койка была ближе всех к двери, я первая из нашей палаты стала очевидцем незабываемого зрелища. Та же самая бабуля в огромных очках и засаленной косынке, в том же самом эротическом наряде бабы-яги, который забыли перед употреблением хотя бы немного подгладить, кружила в нашем предбаннике. Но на этот раз она зачем-то держала в руках огромную не струганную доску, которых в этом отделении было предостаточно. Доски предназначались для привязывания к краям кроватей лежачих больных, что бы пациенты не падали на пол.
Старуха кружила по предбаннику, постукивая доской по стенкам и поминутно зачем-то приседая. Когда она развернулась и двинулась в нашу сторону, мы с Наташей, моей соседкой по палате, невзирая на боль и отвратительное самочувствие, бросились подпирать створки нашей двери первыми попавшимися под руку предметами. Забаррикадировав, наконец, дверь, мы вернулись на койки и с ужасом продолжили наблюдение за открывающимся нашему взгляду спектаклем.
Бабуля продолжала кружить по предбаннику и, несмотря на довольно почтенный возраст, выделывала с лёгкостью номера прямо-таки акробатического характера. Взяв наперевес доску, она то вставала на цыпочки, пытаясь сшибить на потолке невидимую муху, то садилась на корточки и стучала ей по полу. А то и вовсе клала доску на плечо, как ружьё, и принималась маршировать, ожесточённо расчёсывая свободной рукой волосатые подмышки, похожие на крылья какой-то доисторической птицы. При этом она издавала громкие булькающие звуки, напоминающие звук спускаемой в унитазе воды. Наконец, стукнув ещё пару раз в дверь нашей палаты концом доски, бабулька, пригнувшись, как индеец вышедший на тропу войны, крадучись стала продвигаться в сторону общего коридора. И вскоре скрылась из глаз. Через некоторое время старуху возвратили в палату охранники, вызванные медсестрой на помощь.
После этого ночного спектакля мы уснуть уже не смогли. Так и пролежали до утра, тихонько переговариваясь о пережитых событиях.

Утром, по всей видимости, обитателей нашей палаты сморил сон, потому что очнулись мы снова от громкого стука. Покрывшись от ужаса липким потом, я повернулась в сторону двери, ожидая продолжения представления. Но к моему глубокому облегчению там за мутными стёклами палатных дверей маячило озадаченное лицо нашего палатного доктора Сергей Сергеевича, пришедшего с утренним обходом. С растерянным и обескураженным видом врач дёргал дверки, пытаясь войти в палату. Его изумлённое лицо рассмешило меня так сильно, что вместо того, что бы отодвинуть нашу баррикаду, я принялась хохотать, чем ещё больше всполошила проснувшихся женщин.
- Ты чего, Юля? Бабка, что ли опять чудит? – протирая глаза, спросила меня Наташа.
- Нет…дедка, – давясь смехом, ответила я.
- Какой дедка? А ну, пошёл вон отсюда!!! Я вот сейчас как костылём огрею, будешь знать, – заорала Наташа в сторону двери, чем вызвала у меня ещё больший приступ хохота.
Сергей Сергеевич, услышав столь грозное предупреждение, застыл за закрытыми дверями с лицом, выражающим крайнюю степень удивления и негодования.
Отсмеявшись, я, наконец, объяснила Наташе, что происходит. И мы совместными усилиями разобрали баррикаду, впустив возмущённого доктора в палату.
- Так, и что же тут за оборонные мероприятия, позвольте узнать? – строго поинтересовался Сергей Сергеевич, с интересом взирая на горку, состоящую из тумбочки и двух стульев, которыми мы подпирали дверь.
Рассказав о ночном происшествии Сергею Сергеевичу, мы стали готовиться к завтраку. Я получила тарелку с пшённой кашей и заварила кипятильником чай, приготовившись с аппетитом позавтракать. Но так и застыла с ложкой каши, не донеся её до рта.
Так как с моего места отлично проглядывался не только предбанник, но и дверь в туалет, перед моими глазами открылась удивительная картина.
Широко распахнув дверь, старуха, будившая нас всю ночь своими фортелями, совершала утреннее омовение в своих неизменных очках имени черепахи Тортиллы, но на этот раз без косынки на голове. Косыночка присутствовала, но держала её бабка в руках, старательно намывая ей тарелку. Весело и непринуждённо бабулька прополаскивала косыночку в унитазе, периодически сливая воду и что-то довольно мурлыча себе под нос. В отличие от ночных похождений бабуля была при полном параде. На старухе красовалась абсолютно квадратная ночная рубашка, похожая на застиранную наволочку от подушки, в которой кто-то прорезал дырки для головы и рук.
Продолжая невозмутимо напевать, бабулька тщательнейшим образом домыла тарелку, поставила её на пол и стянула с себя рубашку. Оставшись в чём мать родила, она нагнулась над унитазом, как над родником со свежей ключевой водой и, прополоскав в нём косыночку, стала с удовольствием мыться, напевая и постанывая от удовольствия.
Затем, вдоволь наплескавшись, бабуля присела на корточки и старательно собрала воду, натёкшую на пол той же самой косынкой, выжимая её над унитазом. После этого, она очередной раз прополоскала своё незаменимое сокровище и, хорошенько отжав, аккуратно повязала его на голову. После этого натянула на себя ночную рубашку и отправилась к себе в палату. Всё это я так и наблюдала, открыв от изумления рот и держа перед собой ложку с окончательно остывшей кашей.
Но оказалось, что не я одна стала свидетелем этой трогательной сцены. В коридоре столбом застыл с несчастным видом заведующий нашим отделением Корнелий Петрович, видимо, решивший с утра пораньше навестить нашу палату.
По удивлённому лицу пожилого мужчины было понятно, что ему не приходилось в своей жизни наблюдать подобные сцены купания.
- Доброе утро! Вы уже помылись? – с задумчивым и отсутствующим выражением лица произнес Корнелей Петрович, направляясь к моей койке. И, видимо, догадавшись, что сказал не то, что надо, остановился в дверях. Затем махнул рукой, повернулся и быстрым шагом вышел в коридор.

Когда неугомонную бабульку выписали, мы с Наташей устроили маленькое торжественное чаепитие. Жизнь продолжалась. Ровно один день. Утром в коридоре раздались истошные вопли, сопровождаемые отборным матом, и в двери нашей палаты влетела огромная толстая женщина с редкими чёрными усиками над верхней губой и перебинтованным пальцем на левой руке. Одежда была на ней явно на пару размеров меньше, чем нужно, в глубоком декольте оранжевой кофточки колыхались обвислые прыщавые груди, а мощные бёдра плотно обтягивала грязная трикотажная юбка.
- Какие цыпочки сладенькие тут! Ночью повеселимся, бабоньки! – плотоядно оскалившись, заорала тётка и ущипнула меня за грудь.
В дверях палаты с запыхавшимся видом появились те же самые молодцы, что привозили предыдущую бабульку.

-

Cвидетельство о публикации 232214 © Орловская Е. 29.01.09 12:18

Комментарии к произведению 4 (3)

Комментарий неавторизованного посетителя
Комментарий неавторизованного посетителя

Чесслово, написано классно, видеорядно, жесть голимая. Даже не знаю, смеяться или содрагаться от ужаса, ведь такое же может случиться в нашей стране, первую бабку вообще-то следовало отправить в инфекционное отделение психбольницы, да и вторую тоже. Но в больничку иногда привозят и бомжей.(

Почему "может случиться", если оно и случилось))) Уверяю Вас, что то, что случилось дальше, гораздо грустнее того, о чём я написала...

Спасибо, Митя! Я считаю, что в любой ситуации можно посмотреть на жизнь с юмором))))

С теплом

Катя

Смеялась с самого начала, а на стадии "Какой дедка? А ну, пошёл вон отсюда!!!" хохотала в голос. К последней фразе уже рыдала от смеха, согнувшись пополам. )))))))))))))

Ондно только замечание. Вот это надо переделать:

"Доски предназначались для привязывания к краям кроватей лежачих больных, что бы пациенты не падали на пол."

Я-то прекрасно понимаю, о каких сооружениях идет речь, а кому-то может показаться, что к кроватям привязывают больных.

Удачи на конкурсе!

Спасибо за отклик, Светлана!

Рада, что немножко повеселила Вас))) А я с удовольствием Ваш рассказ в горошек прочитала...Вот жене не повезло))) Могла бы с мамой-то договриться))) А муж уж очень внимательный...про бабку с рынка вспомнил...Но думаю героиня выкрутится...Крышки-то и у мамы могут такие быть))) короче, понравилось!

С теплом и благодарностью

Катя

:)