• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

Роль Достоевского

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
Роль Достоевского.

Чертыхаясь и извиняясь, я на конец то выбрался из плотной портьеры и оказался в партере, на первом месте второго ряда. Огромная хрустальная люстра погружала в полумрак зрительный зал, уступая место театральным прожекторам, уже выхватившим из темноты сцену без занавеса. Приглушенные фильтрами, световые пятна кольцами ложатся на зеленый бархат деревенского погоста, огороженного покосившимся забором. Темно, приходиться напрягать зрение и вжиматься в кресло. Из глубины, как из подполья или из ада, поднимаются паникадила неяркие, светящиеся красными «дьявольскими глазами. Начинается спектакль сценой пляски у забора, переходящей в массовую, пьяную драку.

Оглядываюсь по сторонам. Зал полон. Мертвецкая тишина. «Значит зацепило», - на меня никто не обращает внимания, хотя я в гриме и костюме мещанина 19 века. – Мой выход. Сегодня я, много ни мало, сам Федор Михайлович Достоевский.

Вбегаю на сцену и оказываюсь в комнате. Комната бедная, плохо мебелированная, с простыми ситцевыми занавесками на меленьких окнах. Клеенчатый диван, стол, на котором стоит разобранный компьютер, телефон обмотанный черной изолентой, покойное кресло, старое-престарое, «но зато вольтеровское». Я сел за стол, достал лист бумаги и начал думать. «Рядом, в другой комнате, за перегородкой, продолжается содом».

Неожиданно звонит телефон. Наш разговор слушает зал.

- Алло, алло---о! Федор, это ты? Что там у тебя происходит, опять вист или рулетка! О боже, как я устала. Вечные твои долги, вроде бы началось налаживаться и снова срыв. Ты знаешь, дорогой, что это болезнь сродни употреблению морфия........

- Анна, успокойся и перестань наговаривать, все это твои домыслы - я даже вина не пью. Пытаюсь работать, но за стенкой опять загул того отставного капитана. Я писал тебе. Он приехал восстанавливать родное село. «Капитан во весь месяц, с тех пор как живет у нас в соседях, не возбудил во мне никакой досады. От знакомства я, конечно, уклонился с самого начала, да ему и самому скучно со мной стало с первого же разу, но сколько бы они ни кричали за своей перегородкой и сколько бы их там ни было, – мне всегда все равно. Я сижу всю ночь и, право, их не слышу, – до того о них забываю. Я ведь каждую ночь не сплю до самого рассвета и вот уже этак год. Я просиживаю всю ночь у стола в креслах и ничего не делаю. Сижу и даже не думаю, а так, какие-то мысли бродят, а я их пускаю на волю». Ну, например: крестьян сегодня нет, есть безработные пайщики земли, которую пропивают свои наделы, богатым людям из надвигающегося на деревню города. Деревня скоро умрет окончательно. Ну, а капитан пытается с этим бороться, но похоже безуспешно. Пьет уже неделю. Парень он славный, много рассуждает о чести! Он болен ею. Новости? А какие тут могут быть новости. Помнишь моего героя Семена Захаровича Мармеладова? Сегодня похоронили, попал под лошадь. Капитан и его подчиненные по кооперативу поминали усопшего, потом запели, плясали и самым безобразным образом дрались….......Мы когда встретимся, хочу назад к тебе? – Держу паузу, смотрю в зал.

Я обязательно смотрю в зал, чтобы найти своего зрителя и играть только для него. Вижу ее. Пятое место первого ряда в бельэтаже. Высокая прическа, декольте, хорошая грудь.

Дверь с треском открывается, и в комнату вваливается пьяный капитан. Он падает на диван, отпивая прямо из горлышка початой бутылки самогона.

- Извини, я перезвоню, - медленно кладу трубку.

- Вы знаете, что мало быть обидчиком, оскорбителем, чтобы не быть оскорбленным и униженным. Я отчетливо это понял в тех гребанных горах, когда был в плену у «духов». «Кто умеет только обидеть, развязно наступить ногой на чужое самолюбие, тот еще мелко плавает. Человек в полном смысле слова независим, стоит выше всяких обид и унижений, когда он все может, смеет переступить все законы, все юридические преграды и нравственные нормы. И вот, чтобы доказать, что ему все позволено, что он все может, пойдет на преступление». Война всегда преступление, прошу заметить без вины простого солдата и офицера, выполняющих приказ. Вот в чем закавырка оказывается, миллионы преступников есть на грешной планете, а вины нет.

- Я думал об этом капитан, много думал и думаю. «Преступление неизбежно влечет за собой наказание, мучительство неизбежно влечет за собой страдание, но это — страдание уже оправданное. Это — законное возмездие, не оскорбляющее достоинства человека. Не бежать нужно от такого страдания, а смиренно нести его».

- Так по вашему униженный и оскорбленный, рвущийся унизить и оскорбить - мученик?!
- Без всякого сомнения. «Человек слишком высоко ставит свою способность сознавать, постольку он любит, иногда до сладострастия, свои страдания».

Неожиданно в комнате вспыхнул свет, которого в деревне не было два дня, старый приемник заголосил:
"Говорит радиостанция «Эхо Москвы» в ходе эфирного и инернет-голосования преимущество оказалось на стороне Наташи Ростовой. В Интернете на вторую позицию вышла Кабаниха, однако в прямом эфире ее рейтинг снизился с 30 до 16 процентов голосов, а ее место заняла Соня Мармеладова! Таким образом, в лидеры вышли Наташа Ростова и Соня Мармеладова. В финале двух девушек ждала напряженная борьба, и в конечном итоге с перевесом в четыре процента голосов победила Мар--ме—ла—до–ва. Вай!"

- Кто? Постой, а кого сегодня хоронили? - Капитан громко икает и прикладывается к бутылке.

- Семена Захаровича Мармеладова, кажется, бывшего секретаря местного совета, но в этом измерении. А по радио говорят о его дочери. Кстати, она мой любимой персонаж.

- Да, да вспомнил. «Когда мы познакомились, он был в поддевке и в страшном засаленном черном атласном жилете, а все лицо как будто смазано маслом, точно железный замок».
- Замечательно. Его таким и писал, только он бывший титулярный советник,в прошлом.

- Один хрен, начальник! Но никакой не божий человек, а сволочь, канючащий у дочери тридцать рублей на опохмелку, - капитан валится на диван. «Пью, ибо единой скорби ищу» - его слова, его! Сука твой Мармеладов, писатель. – С дивана раздается мощный храп.

- Что же я так и думал. – Тяжело вздыхаю, держу паузу и громко говорю, почти кричу в зал: «В мнении безбожного обывателя такой грешник, как Мармеладов, достоин лишь «справедливого» гнева, яростного к нему отношения. Правда же Мармеладова в том, что даже такой падший человек, каким являлся он, заслуживает сострадания. Как в прочем и вы, господин капитан!»

В проеме набегающего занавеса вижу женщину с пятого ряда бельэтажа. Она встает. Ее движения грациозны, а фигура и вечернее платье безупречны. Это меня взволновало. Где то ее видел, надо подумать. Первое действие окончено.

Занавес.

Всецело погружаюсь в музыку композитора Владимира Мартынова к трагедии «Фауст» в постановке Любимова на Таганке. Наш режиссер его ученик. По спине бегут мурашки, когда откроешь глаза и видишь декорации острога: «Длинная, низкая и душная комната, тускло освещенная сальными свечами, с тяжелым, удушающим запахом. На нарах у меня три доски: это было все мое место. На этих же нарах размещалось в человек тридцать народу. Шум, гам, хохот, ругательства, звук цепей, чад и копоть, ругань бритых наполовину голов клейменых лиц.
"Секундная тишина, сейчас, сейчас – нежно запоют скрипки, и отчаяние сменяется надеждой: что бы ни случилось, в любом человеке заложена энергия выживания и самовозрождения".

Посредине камеры узкий дощатый стол, за столом «хозяин хаты». Он и его быки тихо о чем-то перешептываются.

Откинувшись к стене, я сижу на нарах, прикрыв глаза: "Боже мой, 8 лет! В голове набатом строки обвинительного приговора: «За участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского, полного дерзких выражений против православной церкви и верховной власти, и за покушение, вместе с прочими, к распространению сочинений против правительства посредством литографии, - мертвецкие, леденящие душу мысли неожиданно прерываются грубым окриком:- Эй, политический! – Это ко мне, позу не меняю, но сую руку в карман, чтобы не было искушения лишний раз спровоцировать драку. Открываю глаза. Кривляясь, скидывая пальцы, передо мною «шестерка» хозяина, но близко не подходит, следит за рукой. Гул утих, арестанты забиваются по нарам.
-Че,оглох в натуре, а мо ---же забурел......
- Я вас слушаю. – Мой голос ровный и спокойный.
- Чиж, оставь писателя! – Баркашов Ваcилий Силыч, он же «Баркас» – старший камеры или «хозяин хаты», вор рецидивист, жестом приглашает меня к столу.
- Вот в чем проблема, Федор Михайлович, малява пришла – шмон будет. Пацанам нельзя в шизо, скоро в хату «наседку» сажать будут, поэтому они здесь до зарезу нужны. Будь милостив, зашхерь у себя порошок.

Я жму протянутую руку. Дверь камеры с шумом открывается, в нее вваливается охрана.

Сцена медленно поворачивается к смене декораций. Взмах чутких рук дирижера и острое ощущение приближения к непознанному понеслось из оркестровой ямы. Это мгновение – пик эмоционального напряжения, порывный настрой всех участников действа, грань перехода в иное состояние. По спине мурашки, сейчас для меня начнется самый трудный участок спектакля.
Я бросаю взгляд в зал, моя женщина поднесла руки к груди, напряжена и взволнована, значит все хорошо……»Ба, вспомнил. Она и Питера, член жури конкурса театров России в номинации «Золотой софит". Встречались в Самаре на гастролях.– Всегда в зале, как простой зритель».

Пальцы разжаты, пакетик падает на сцену. Получаю по спине резиновой дубинкой. Молодой солдатик надевает на меня "браслеты" и, сопровождаемый хорошим пинком, лечу в сторону дверей.

Одиночка. Ночь. Низкие своды, узкая бойница окошка с решеткой. В игре света ее железные прутья режут луну на части. На полу окровавленный человек.
Тяжело поднимаюсь, проскальзывая в собственной крови, обессилено добираюсь до нар в углу камеры. Звучит музыка, на сцене танцуют прекрасные женщины в белом, сопровождая седого старца. Я раскачиваюсь в такт музыки, изображая руками, что отталкиваюсь от галлюцинаций, танцовщицы скрываются за кулисами.

- Не притворяйся, что не знаешь кто я! – Его голос обращен ко мне, зрителям, музыкантам, человечеству!

- Да, знаю. Ты инквизитор из легенды Ивана Карамазова в его диалоге с братом Алешей. В уста Ивана я вложил сцену посещения инквизитора Богочеловека, заточенного в темницу. Он упрекает Христа в том, что тот совершил ошибку, когда не прислушался к искушениям дьявола и отверг в качестве сил, объединяющих человечество, хлеб земной, чудо и авторитет земного вождя.

- А разве не так, прошло целое столетие, в котором культ вождя, страх перед государственной властью, преклонение перед земными кумирами всегда были типичными и остаются таковыми для слабого человечества. Оглянись вокруг, что изменилось?!
- Ты хочешь сказать благодаря людям мир, достойный их слабой природы, основан на «хлебе земном, чуде, тайне и авторитете»?!

Инквизитор, смеется: «Ну даешь, восхищаюсь. Кто не повел Анастасию Филлиповну по путем Магдалины. Твоя героиня отказалась омыть ноги нового Христа - кннязя Мышкина, и принять его благословение. Не врите, сударь - смысл её поступков в следующем: «Мир жесток и несправедлив, и принять единичное добро значит примириться с жестокостью и освятить несправедливость! Да будет зло и месть"! Всё это придумал ты и подобные тебе гении. Мысль матеариальна друг мой: нацизм и социализм, атомная бомба и автомат Калашникова, аборты и порносайты, продолжить?! Я лишь украл ваши идеи и воплотил все это, усилив конечно наркотиками – мне стало жалко землян в этом прагматичном мире, особенно молодых – даю им выбор в релаксации: пиво, водочка, виски и конечно наркотики".

- Нет! – Я срываюсь с места, хватаю старика за грудки и кричу: «Иван Карамазов в легенде обнаруживает внутреннюю слабость твоей речи. Вспомни, как Христос отвечает на исповедь инквизитора: «Он вдруг молча приближается к нему и тихо целует его в бескровные девяностолетние уста». Что значит этот поцелуй? Заметь, что на протяжении всей исповеди Христос молчит и это молчание тревожит тебя Великого. Вспомни, свое настроение тогда. Оно было подавленным и грустным. Так ведь, так, а почему! - Инквизитор с силой расцепляет мои руки.

- Молчишь?! Так вот я скажу тебе почему! Разумом инквизитор заодно с дьяволом, сердцем же он, как все Карамазовы,- с Христом! Ведь суть как раз и заключается в полемике с добром, тайно живущим в сердце любого, самого отчаянного отрицателя.

- Сегодня с этапом придет маньяк, насилующий малолетних детей. Я посажу его к тебе, общайтесь по поводу Христа, и заодно вспомни про слезу ребенка, которую ты так красиво вложил в речь Ивана Карамзина! Мне пора, писатель, скоро рассвет. Пока подумай, что делать с этим будешь, Баркас передал, - старик протянул заточку.

Он исчезает, накрывшись серой мантией. Я с отвращением швыряю заточку, падаю на колени и начинаю молиться: «Господь Бог наш есть Господь единый; всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепости твоею, скажи, что делать! Прости мою душу грешную, я не могу, умом не могу принять, сердцем не могу возлюбить ближнего твоего! Он же душегуб дитя малого, за что Господи испытание даешь мне такое! – В слезах и стенаниях начинаю кататься по сцене.

- Ведет, ведут златоуского маньяка ведут! – Несется из-за кулис.
Спешно ищу заточку, лазая на корочках по камере. Наконец нахожу ее, трясущимися руками прячу за штанину. Луч света выхватывает мое лицо, на нем маска смерти.

Занавес.

Припудрив вспотевший, высокий лоб, с крупными естественными залысинами, переоделся в синий сюртук, и собрался было принять стопку коньяка, как в гримерную влетела актриса Акушенко. Она была очень возбуждена.

- У главного, напрочь башню сносит. Представляешь у него идея: делать мне красные губы, черные брови огромной дугой и намазать румянами щеки!
- Все правильно, такие излишества должны подчеркнуть, что для Сони Мармеладовой ее состояние проститутки неестественно, чуждо.
- Да ну вас на хрен, умники! - Дверь с шумом захлопывается и с таким же шумом открывается напротив.

Третий звонок. Мы на сцене. Я улыбаюсь. Акушенко не дала раскрасить себя под Марфушу из сказок в постановке Ромма. Гримировалась сама. По моему очень хорошо. Такую жрицу любви я бы снял пожалуй, не будь отцом двоих детей. К тому же, при зарплате в 7 тысяч рублей в пору самому на панель идти.

Декорации предельно просты. Мостик, соединяющий через канал два города. Один в нарисованных небоскребах сегодняшнего дня, другой ветхий, деревянный в кривых переулках. На мостике проститутки, среди них есть и парень, переодетый в броскую женщину в дорогом манто. Они пикируются и развязано смеются. Соня Мармеладова стоит в стороне от них, спиной к залу, и смотрит вдаль на новый город.

На сцену на мотоцикле выезжает Роскольников. Он в коже и темных очках. Пальцем показывает на одну из девушек. Ее кличут подруги, предлагая и себя тоже. Прикрывая дамской сумочкой, глубокий вырез спереди открытого платья, к мотоциклу спешит Соня Мармеладова.
- Да скажи же мне наконец, - кричит Роскольников, почти в исступлении, - как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются? Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить!
- Софья – это библейское имя матери трех мучениц Веры, Надежды и Любви. Убить себя значит убить веру, надежду и любовь.
- Тьфу! – Мотоцикл срывается с места на заднем колесе и исчезает за кулисами. Сцена медленно поворачивается в сторону старого города, и перед взром зрителей открывается Сонина комната.

«Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели. В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к двери, стул. По той же стене, где была кровать, у самых дверей в чужую квартиру, стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около стола два плетеных стула. Затем, у противоположной стены, поблизости от острого угла, стоял небольшой, простого дерева комод, как бы затерявшийся в пустоте. Вот все, что было в комнате. Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой. Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок».

Мармеладова стоит перед образами и молится, отбивая земные поклоны. Сильный стук в дверь, она сдирает с головы платок, прижимает его к груди, трясущимся от страха голосом разрешает войти. В комнату входит Родион Раскольников.

- Я поздно… Одиннадцать часов есть? – Он точится у двери, вытирая ноги, и с любопытством рассматривает комнату, - последний раз пришел. Хотя и теперь был только в первый, - я, может быть, вас не увижу больше. - Он сел на стул.
- Вы… едете?
- Не знаю… все завтра… Не в том дело: я пришел одно слово сказать…
Он поднял на нее свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит, а она все еще стоит перед ним.
- Что ж вы стоите? Сядьте, - проговорил он вдруг переменившимся, тихим и ласковым голосом.
Она села. Он приветливо и почти с состраданием посмотрел на нее с минуту.
- Какая вы худенькая! Вон какая у вас рука! Совсем прозрачная. Пальцы как у мертвой.
Он взял ее руку. Соня слабо улыбнулась.
- Я и всегда такая была, - сказала она.
- Ну, да уж конечно! – произнес он отрывисто. Он еще раз огляделся кругом и вдруг упал Соне под ноги.
- Прости Соня, прости за вчерашнее, там у моста……..Прости пожалуйста!
- Боже! – Она отстранилась и, спохватившись, начала поднимать его с пола.

- Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, - как-то дико произнес он и отошел к окну. – Слушай, - я давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал бы сегодня честь, посадив ее рядом с тобою.
- - Ах, что вы это им сказали! И при ней? – испуганно вскрикнула Соня, - сидеть со мной! Честь! Да ведь я… бесчестная… я великая, великая грешница! Ах, что вы это сказали!
- Не за бесчестие и грех я сказал это про тебя, а за великое страдание твое. А что ты великая грешница, то это так, - прибавил он почти восторженно, - а пуще всего, тем ты грешница, что понапрасну умертвила и предала себя в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, ради которых пошла на панель. Я знаю! У меня теперь одна ты, - прибавил он. – Пойдем вместе… Я пришел к тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!
- Куда идти? – в страхе спросила она и невольно отступила назад.
- Почему ж я знаю? Знаю только, что по одной дороге……
Она смотрела на него, и ничего не понимала. Она понимала только, что он ужасно, бесконечно несчастен.
- Ты мне нужна, потому я к тебе и пришел.
- Не понимаю… – прошептала Соня.

- Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь… свою (это все равно!). Ты могла бы жить духом и разумом…..Но ты выдержать не можешь, и если останешься одна, сойдешь с ума, как и я. Ты уж и теперь как помешанная; стало быть, нам вместе идти, по одной дороге! Пойдем!
- Зачем? Зачем вы это! – проговорила Соня, странно и мятежно взволнованная его словами.
- Зачем? Потому что так нельзя оставаться – вот зачем! Надо же, наконец, рассудить серьезно и прямо, а не по-детски плакать и кричать, что бог не допустит. А дети? Разве Полечка не погибнет? Неужели не видала ты здесь детей, по углам, которых матери милостыню высылают просить? Я узнавал, где живут эти матери и в какой обстановке. Там детям нельзя оставаться детьми. Там семилетний развратен и вор. А ведь дети – образ Христов: «Сих есть царствие божие». Он велел их чтить и любить, они будущее человечество…
- Что же, что же делать? – истерически плача и ломая руки, повторяла Соня.
- Что делать? Сломать, что надо, раз навсегда, да и только: и страдание взять на себя! Что? Не понимаешь? После поймешь… Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие! Может, я с тобой в последний раз говорю. Если не приду завтра, услышишь про все сама, и тогда припомни эти теперешние слова. И когда-нибудь, потом, через годы, с жизнию, может, и поймешь, что они значили.

Занавес.

- Браво!, Браво! – Зал аплодировал стоя. Ребята играли действительно хорошо.
- Ну, ты дал, старик! Молодца! - Похлопывал по плечу Роскольникова «Баркас», народный артист России Варенцов. Обычно скупой на ласки главный режиссер и тот обнял Акушенко и поздравил.
- Так держать, сукины дети! Достоевский, если еще стопку выпьешь! – Он грозит мне кулаком, сцена начала вращаться.

Мы поехали к кулисам, уступая место весенней лужайке перед штабелем досок. Вдалеке поселок – поселение зэков или каторга.
Баркас сидит на бревне и крутит самокрутку. Рядом Роскольников.
- Ты чего такой вздрюченный, Родя, и места себе не находишь?
- Весна, наверное, Василий Силыч, предчувствие чего того хорошего и нового в жизни. Не знаю, как на вас, но на меня этот писатель действует. Пообщаешься с ним и сам, как блаженный становишься. Вот давеча, на перекуре, химическим карандашом в своей тетрадке чего-то выводит, выводит. Говорю: «Михалыч почитал бы братве!
- Ну, - Баркас сильно затягивается, выпуская кольца дыма!

- Почитал, вроде туфта, но в душу западает. Вот послушай: «Люди убивали друг друга в бессмысленной злобе, пока не истребился весь род человеческий, кроме нескольких «чистых и избранных».
- Я его спрашиваю: «О чем это?» А он отвечает: "Наконец я понял, что гордость ума ведет к розни и гибели, а смирение сердца — к единству в любви и к полноте жизни»…….
- Сильно, а главное правильно!
- Вроде бы и правильно, только это - твой авторитет не того?!
- Мой авторитет, сынок, броня. А писатель, « как он дышит, так и пишет».
- А чем он дышит?
- Тем же, что и ты. Только ты старуху грохнул от гордыни, а он злотоуского маньяка по совести!
- Нет, у него масть другая. Он верой живет, а я по закону.
- Придешь к вере, все придем, только каждый в свой час. Вот и писатель, легок на помине.
Я вхожу на сцену.

-Родион, первым автобусом приехала к вам приехала Соня Мармеладова, Помните ее? – Роскольников растеряно улыбается.
- Я больничку ходил – падучая доканает меня скоро. В общем, встретил девушку случайно. Она там, за штабелем. – Роскольников не слушает меня, соскакивает с бревна и бросается в сторону кулис. На сцену выходит Софья Мармеладова в руках у нее Евангелие.

Она протягивает книгу: «Тебе привезла, в неволе никак нельзя без Бога, Родион!»

Занавес.

Мы выходим на поклон. Я чувствую, как дрожит рука Акушенко. Она сыграла великолепно, ее успех, увеличивает наши шансы в разы - попасть в Питер на финал «Золотой софит». Зал аплодирует, заставляя возвращаться снова и снова на сцену. Поздравления, цветы, я вижу свою женщину с первого ряда бельэтажа совсем близко. Она целует меня в щеку и ее жаркий шепот у самого уха волнует: «В букете моя визитка, жду звонка, есть к вам предложение!»

Эпилог: Моя женщина сидит в подушках на взгорбленной постели, накинув халат с огнедышащими драконами на голое тело, и нервно курит. Я стою у окна и смотрю на дождь. Он сочит из прохудившегося, свинцового неба. Алкаши используют гранитные тумбы памятника в качестве подставки для бутылок, которые из-за дождя пока не тронуты бомжами. Памятник Достоевскому не помпезный, не монументальный - задумчивый. Чуть дальше - арт-бар "Достоевский", где вчера нам предложили салат "Достоевский" и куриное филе "по-достоевски". Еще дальше, на углу Владимирского проспекта и Графского переулка, где Федор Михайлович написал "Бедных людей", мемориальная доска почему-то "съехала" вниз и оказалась под вывеской "Элегантная одежда". Я взял мою женщину за руку и продекламировал: «И какой-нибудь грустный петербургский мечтатель "верить готов в иную минуту, что вся эта жизнь не возбуждения чувства, не мираж, не обман воображения, а что это и впрямь действительное, настоящее, сущее!" Но это в прошлом....

В настоящем, сегодня утром, я окончательно отказался подписать контракт для работы в БДТ, поэтому она наорала на меня, и теперь успокаивает нервы, прикуривая сигарету от сигареты. Здесь мне года два играть в жизни ее любовника, а на сцене «Кушать подано». Зато в родном Томске, Садковская, играя некую гражданку, скажет мне, как-то неуверенно «Достоевский умер.— Протестую, — горячо воскликну я, играя Бегемота в Мастере и Маргарите. - Достоевский бессмертен!»
Cвидетельство о публикации 220149 © Старовойтов В. И. 14.10.08 13:49

Комментарии к произведению 1 (0)

Опечатка в заглавии портит всё впечатление... Надо бы исправить :-)