• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Человек в критической ситуации

В мышеловке

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Александр Кацо

В МЫШЕЛОВКЕ
После того, как Султан сбрил усы, жить стало немного легче. Усы всe-таки сразу подчeркивали его восточную, кавказскую внешность. Но во всех его движениях наблюдалась скованность и осторожность, что, в противовес его желанию быть незаметным, напротив привлекало внимание. Он старался меньше появляться на улицах и в общественных местах, но жизнь требовала общения и долго отсиживаться дома не удавалось. Москва бурлила финансовыми потоками, пузырилась человеческой пеной, заливалась животным смехом и невидимыми миру слезами. Как и во всяком большом городе, в ней уживалось всe: от хорошего до плохого, от прекрасного до безобразного, от вечного до сиюминутного...
И в этом кипящем котле Султану, занесeнному ветром войны чеченцу, было неуютно. Многие москвичи, с которыми он общался, тоже жаловались на свою жизнь, но это были жалобы иного порядка. Им не хватало денег, не удавалось найти интересную работу, ему же не хватало свободы. Как затравленный зверь выживал он в столице всея Руси, спасая себя и свою семью. Можно, конечно, было поехать в какой-нибудь городок поменьше, но там все на виду, публика попримитивней, вполне довольствуется правительственной информацией, и, случись что, некуда будет скрыться. Мысль о надeжном убежище постоянно преследовала Султана. И даже не столько для себя, сколько для матери, жены и детей, которых он, по счастливой случайности, сумел вывезти с Родины. Адресов, где они могли укрыться, имелось несколько. Это были квартиры друзей, с которыми он учился раньше на факультете журналистики. Он заручился их согласием принять его на неопределeнный срок, но пока не торопился использовать эту возможность. В их квартирах можно было спрятаться, чтобы отсидеться, переждать какую-нибудь очередную волну зачисток и погромов. И хотя несколько раз ему пришлось побывать в милиции и выслушать всякие гадости про свой народ, но активно им пока не интересовались. Он не знал следят ли за ним, прослушивают ли его телефон, но и по телефону, и в общественных местах старался вести себя так, чтоб претензий к нему не было. Он понимал всю относительность и обманчивость подобной ситуации, знал, что если власть захочет окончательно расправиться с чеченцами, то ни хорошее поведение, никакие заслуги в счeт не пойдут. Как когда-то фашисты расправились с евреями, невзирая ни на заслуги, ни на общественное мнение, так же поступят и с чеченцами. Ничего в человеческой природе не меняется, но в Москве легче затеряться, спрятаться, больше иностранных посольств и журналистов. Он старался держаться в стороне от скоплений соотечественников, ибо так легче было оставаться незаметным. Настроение было никудышное, он чувствовал себя ненужным, но он сам выбрал этот путь и не видел дороги назад. Читая на интернетных сайтах и в последних, доживающих свои дни, оппозиционных правительству газетах о пытках в фильтрационных лагерях, ужасной жизни в лагерях для беженцев, зачистках и убийствах мирных жителей, он испытывал панический страх. И в то же время вести о непрекращающемся сопротивлении наполняли сердце гордостью за свой народ.
С одной стороны он жил в относительно комфортных условиях, но страх и неопределeнность убивали душу. Он по-хорошему завидовал бойцам сопротивления, которые, испытывая значительные физические трудности, морально всe же были на подъeме. Он чувствовал на расстоянии, что каждый подбитый танк или машина противника, каждый убитый кафир или приспешник из числа местных мунафиков наполняют сердца бойцов неописуемой радостью.
"Значит правы они, а не я, - думал он, - сердце всегда радуется, когда ты на верном пути." Семья и страх умереть сдерживали его. Если бы у него не было семьи, он, наверное, преодолел бы в себе этот страх, да, скорей бы всего преодолел, но трое маленьких детей, пожилая мать и не очень-то приспособленная к трудностям жизни жена-музыкант мешали ему принять радикальное решение. И эта раздвоенность сознания мучила его, отнимала сон, лишала аппетита.Друзья подарили ему компьютор, и он большей частью просиживал дома, собирая по интернету материал для их статей. Иногда сам писал, но всe выходило под именами друзей, опять-таки чтобы не привлекать к себе внимания. Друзья платили ему, и на эти деньги он жил. Связывался с ними по сотовому телефону. Хозяйством не обзаводился, ибо время от времени приходилось переезжать, когда в доме, где они проживали, объявлялось какое-либо лицо, чаще всего из числа пьяниц, которое заводило обоюдоострые разговоры на чеченские темы. Действительность не давала забыться, расслабиться. Только в постели с женой он на некоторое время отключался от всего неприятного, но экстаз проходил, и действительность снова прощупывала его своими бессердечными руками. Пытаясь хоть как-то оправдать себя, Султан старался философски рассуждать о смысле жизни и назначении человека. Добрые дела перекрывались злыми, созидания сменялись разрушениями, творческие достижения и завоевания мысли часто оборачивались во вред людям, короче, не было ничего на свете, чтобы не имело конца и не было забыто. И тогда получалось, что жизнь не имела никакого другого смысла, как только получать радостей сегодняшнего дня. Вторая чеченская война длилась уже около четырeх лет, и конца и края ей не было видно.
В этот октябрьский день он ездил по каким-то делам и, вернувшись домой вечером, застал близких в истерическом состоянии. Все сидели у телевизора и, не отрываясь, слушали последние новости. Группа чеченских шахидов-смертников во главе с Мовсаром Бараевым захватила здание театра на Дубровке, в Москве объявляется чрезвычайное положение, будут вестись переговоры, поиски пособников террористов. Сердце Султана похолодело. С одной стороны он был рад столь успешной операции своих в центре Москвы, утeрших нос спецслужбам по первому разряду, привлекших внимание мировой общественности и давших слабую надежду на начало переговоров, ибо главные требования были сугубо политические: приостановить войну, начать переговоры и вывод федеральных войск из Чечни. С другой - он сразу понял, что для проживающих в России чеченцев этот захват заложников добром не кончится. Но разве те, кто воевал в Чечне и готовил этот теракт, думали о нeм и ему подобных, они были для боевиков если не предателями, то, по крайней мере, людьми второго сорта, спасающими свою шкуру. В душе Султан соглашался с ними, но оправдывал своe бегство не только заботой о жизни домашних, но и высокими словами о продолжении рода и исчезновении чеченской нации. Его приятель и дальний родственник учитель Бакар, ушедший к боевикам в горы, убеждал Султана поступить так же, объясняя, что без своей земли, без своей страны у нации нет будущего и те, кто останутся в живых, рассеянные по разным странам, потеряют дух нации, еe генетические особенности.
Ситуация на Дубровке между тем с каждым часом ситуация становилась всe острей и острей. Власти растерялись, видно было, что они не готовы к такой нестандартной ситуации, и, как всегда в таких случаях, стали искать виноватых методом тыка: в ряду прочих постановлений всем мужчинам чеченской национальности старше 16 лет велено было явиться с паспортами в ближайшие от места прописки отделения милиции. Султан с семьeй был за приличную взятку временно прописан в какой-то подмосковной деревне, но никогда там не жил, поэтому ехать туда не имело смысла. А даже если бы он был прописан в Москве, разве он пошeл бы в милицию: постригут всех под одну гребeнку, искалечат, в лучшем случае выпустят инвалидом, что потом делать, как жить. Нет, он должен пересидеть, дождаться, когда всe уляжется. От всех этих новостей матери стало плохо, так что пришлось даже выключить телевизор. Из дома решили больше не выходить, продуктов должно было хватить на пару недель, ибо, наученные горьким опытом, они на всякий случай имели дома запас продуктов. Друзья тоже советовали никуда не высовываться. Дети, напуганные всеми военными перепетиями, вели себя идеально: не шумели, не капризничали, читали оказавшиеся в квартире книги. Души этих маленьких заложников войны вырастали в страхе, и Салтан ничего не мог с этим поделать. Вот когда ему вспомнились слова приятеля Бакара, ушедшего воевать в горы, о духе нации. И те несколько дней до штурма здания театра, и неделю после Султан не находил себе места. И когда, казалось уже, ситуация прошла свой пик и пошла на спад, к ним в дверь позвонили. Сказали, что из милиции, что если не откроют, то будут ломать дверь. Телефоны и адреса друзей были написаны в надeжном месте, на внутренней стенке кухонного ящика , и Султан попросил жену, мать или старшую дочку в случае чего незамедлительно с ними связаться. Всe было как в кино: милиционер, незаметный, но командующий операцией человек в штатском, грубые, агрессивные бойцы в бронежилетах с автоматами и пистолетами. Всех взрослых поставили к стенке, обыскали. Дети, за исключением младшего, Салмана, сидели притихшие, вжавшись в стулья. Когда матери разрешили взять младшего на руки, стало тише. В каких-то пять минут квартира превратилась в разорeнное гнездо. Султан старался выглядеть как можно спокойнее, толково отвечал на вопросы, ибо долгими бессонными ночами давно прокрутил в мозгу подобные ситуации. Штатский тоже всe понял, но тем не менее заявил, что забирают Султана в отделение до окончательного выяснения обстоятельств. Заодно прихватили его записные книжки и компьютер. Куда повезли, в какое отделение милиции - не сказали, оставив домашних в шоке и полном неведении. Султан понимал, что справедливости не будет, что дело не в нeм, что хорошим не кончится, но надеялся, что самые первые слепые страсти уже улеглись и можно будет отделаться малой кровью. Куда его привезли он не знал, расспрашивали спокойно, но обстоятельно, предлагая помочь органам. Ни о какой порядочности или правилах игры с этими людьми не могло быть и речи, и Султан надел на себя маску испуганного войной несчастного обывателя, который только и думает о том, чтобы выжить в сложившейся ситуации. Впрочем, ему не надо было даже играть, ибо так почти и было на самом деле. Ему легко было говорить и аргументировать, ибо то, что он говорил, мало отличалось от его реальной жизни. Стараясь убедить чекистов в своей лояльности к режиму и русскому народу, он рассказывал о своей учeбе в Московском университете, о друзьях - довольно известных журналистах и писателях, он говорил и говорил, как Шахерезада, убалтывая следователей, сознавая, что профессия сможет в этот раз выручить его. Пришлось, конечно, кривить душой, обзывая чеченских боевиков бандитами, из-за которых страдает простой народ, скорбеть о счастливом времени единого и нерушимого Советского Союза, когда песня строить и жить помогала.
В камере, где он сидел, были одни чеченцы, но он решил не откровенничать, поскольку среди них могли оказаться провокаторы. Многие были избиты. Очевидно, то ли по горячности характера, то ли по неразумности оказывали сопротивление при аресте, то ли слишком гордо себя вели. Кто-то стонал, кто-то ворчал, изрыгая проклятья злодеям-кафирам. Султан молчал и обострeнным слухом и зрением старался запечатлеть в своей памяти услышанное и увиденное. Здесь были люди самых разных социальных слоeв и интеллектов, но из этой мозаики характеров и судеб вырисовывалась общая картина духа народа, его чаяний и нужд. Эта позиция негласного наблюдателя с одной стороны мешала Султану облегчить душу в дружеских откровениях со своими соплеменниками, но с другой придавала некий величественный смысл его жизни. Именно здесь, в камере он начал понимать своe предначначение, свою роль в этом мире. Он должен оставить свидетельсво о времени, о душе и духе своего народа. Никто не знает, чем может окончится эта война: может быть Россия сгубит столько своих солдат, что матери выйдут на улицы и заставят правительство прекратить эту позорную и бессмысленную бойню, а может быть все до единого чеченские моджахеды сложат головы в неравной борьбе, и тогда Чечня, лишeнная своей свободы, культуры и духа, погрузится во тьму безгласности и безвестности. За исключением евреев, Родиной которых была и остаeтся Тора, множество народов бесследно исчезли с лица Земли. На этот крайний случай он и должен оставить своe Свидетельство, чтобы народ, утерявший свой дух, обрeл его через это Свидетельство.
Временами камера бурлила, горячо обсуждая то или иное событие или вопрос, то вдруг надолго затихала, осознавая бессмысленность бури в стакане воды. Султан старался не задавать вопросов, стараясь только слушать, о чeм говорят люди, и наблюдать, что они делают. Самого его практически не беспокоили, словно забыли, понимая, очевидно, бесперспективность возни с ним, но и не выпускали. Скорее всего сверху дали указание всех попридержать. Но он знал, что жена и мать названивают приятелям, а те пытаются что-то разузнать , похлопотать за него. И эта уверенность согревала ему душу, помогала легче переносить невзгоды. Люди в камере делились на тех, кто был сломлен и подавлен и тех, в ком бунтарский дух рос пропорционально давлению извне. Большую часть разговоров составляли истории о зверствах федералов в Чечне и произволе местных московских властей. Истории были одна страшнее и неправдоподобней другой. Остатки прошлого сознания отказывались верить в них, но народившееся сознание сегодняшнего дня и вновь приобретeнный печальный опыт подтверждали самые невероятные рассказы. В камере витал дух ненависти и мести, и именно он давал силы выжить. Но в то же время Султан понимал, что если в потомков через его Свидетельство перекочует дух ненависти, то вырастет совсем другой, злобный и жестокий народ, который, в конце концов, сам себя уничтожит. Ему надо, пусть даже через десятилетия, наполнить сердца потомков гордостью за своих предков, любовью к их мужеству и культуре. Мысленно он отбирал для своего Сидетельства истории, услышанные здесь. Он не будет писать о пытке "Кормление", когда в фильтрационных лагерях в течение нескольких дней узникам не дают пищи и воды. Затем, обессиленным голодом и пытками жертвам, плоскогубцами раздавливают до крови язык. Под ударами дубинок их заставляют есть горячую пересоленную и переперченную баланду. Узники кричат от ужасных болей во рту, но, под страхом смерти и боли от ударов дубинками, едят эту пищу, что доставляет удовольствие садистам, которые за ними наблюдают. Он не будет писать про пытку "Волчьи клыки", когда узника привязывают к стулу, и, в виде удила для лошади, в рот ему ставится деревяшка. Напильником пилят зубы, издевательски объясняя жертве, что они пилят "волчьи клыки". Или про пытку "Круглый стол",
когда узников в наручниках сажают за деревянный стол лицом друг к другу, у каждого вытягивают язык и прибивают гвоздем к краю стола, и вся лагерная команда собирается лицезреть это "зрелище", называя эту пытку "Чеченским круглым столом". Он не будет писать о пытках электротоком, словесных, психических и массовых пытках и издевательствах, прилюдных изнасилованиях женщин, о том, как целеноправлено большая нация уничтожала наиболее красивых, умных и интеллигентых людей малой нации с тайной сверхзадачей уничтожить еe как этнос.
Всe это зло не может породить ничего, кроме зла.
Он будет писать только о вершинах человеческого духа, о лучших людях своего и чужого народа. Он напишет о том, как избитые, искалеченные чеченские мужчины и парни, которых лагерные садисты, желая вытравить в них душу и довести до животного состояния, заставляли ползать с одного конца коридора в другой, и чтобы они в конце, лежа на животе, рапортовали, стоящему там палачу, что такой-то узник "приполз по вашему приказанию", и как гордые чеченские парни погибали, отказываясь исполнять подобные издевательства палачей. Он напишет о том, как даже в этих нечеловеческих условиях, понимая всю безвыходность своего положения, некоторые старались всякими способами нанести любой, пусть даже самый малый урон врагу. И ещe о том, что почти все выжившие узники этих концлагерей отмечали низкую культуру и нравственную деградацию тюремщиков - единственную позитивную ассоциацию, которую они унесли с собой из всего этого ада, и о том, как чувство нравственного и культурного превосходства над врагом уменьшало степень психических расстройств, помогало им выдержать ад концлагерей.
Ему вспомнился рассказ из одного фолософского произведения Льва Толстого. Как Толстой, возвращаясь со знакомым с одного из не очень успешных благотворительных мероприятий, подал целковый просящему милостыню инвалиду, а шедший рядом с ним мещанин положил в шапку всего гривенник. Поначалу Толстой был неприятно поражeн жадностью коллеги по общему делу, но, придя домой, после зрелого рассуждения поменял свою точку зрения. Когда он подсчитал, то вышло, что мещанин оказался более щедр, чем он, ибо относительно величины состояния писателя его дар получился куда как меньше. Так незначительные подвиги узников лагерей Султан ставил ничуть не ниже героических подвигов моджахедов.
Выпустили его одним из первых, у выхода встречала жена и несколько друзей. Он понимал, кому был всем обязан, и чувство благодарности переполняло душу. В сгущавшихся сумерках демократии уже маячил кровавый свет тоталитаризма, и оттого цена их помощи возрастала вдвойне.
- Ты должен уехать, ничем хорошим здесь не кончится... - в один голос заявили друзья.
Султан и сам это понимал. Он уже вeл через Международный ПЭН клуб, членом которого состоял, переговоры о гранте от какой-нибудь европейской правозащитной организации. Уезжать не хотелось, но оставаться становилось всe страшней и опасней: ведь в любую минуту мышеловка могла захлопнуться. Они обсуждали с женой все "за" и "против", и "против" почти не оказывалось. За рубежом он сможет спокойно жить и писать, дети ходить в школу, не боясь быть униженными учительницей перед всем классом, как это произошло со старшей, Мариам, когда классная руководительница подняла еe и сообщила:
- Ребята, я хочу, чтоб все знали, что Мариам - чеченка.
- Вы что всех так представляете? - взорвалась Мариам.
- А ты не дерзи, тебе разрешили здесь находиться, так будь благодарна.
Тогда кто-то из девочек не выдержал:
- А кто разрешил, Клавдия Ивановна, Вы? Или ей по Конституции положено?!
Дети оказались более отзывчивыми, не все, конечно, но травмировать своих детей, заставлять их ходить в ненавистную школу, было выше его сил.
- Да, - сказал он друзьям, - надо уезжать.
В Финляндии он открыл интернетный сайт "Свидетельство". Чеченская война продолжалась...
29 августа 2003 г
.
Cвидетельство о публикации 15429 © Соколов А. 03.07.04 09:47