• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Мистика
Форма: Рассказ

Сады вдохновения

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Миссис Дэллоуэй сказала, что сама купит цветы.
Вдруг будут гости, думает она.
В конце концов, именно для нее цветы стали навязчивой идеей, будто они - флаг, который непременно нужно поднять в честь прибывающих. Флаг - сегодня она видит его из окна, высоко поднятый, трепещущий над Букингемским дворцом.
Миссис Дэллоуэй одевается неторопливо, черпая странное наслаждение в том, чтобы тщательно застегнуть каждую пуговку, расправить складки на юбке.
То, куда она выходит после - несомненно, Лондон, хоть и несколько размытый. Будто Лондон ее грез - если то были ее грезы, в чем Кларисса Дэллоуэй вовсе не уверена. Зато часы на Биг Бене бьют - как хорошо придумано, она улыбается мгновенной улыбкой - ведь теперь точно будешь знать, что случается всякий раз, когда слышишь бой. И он вдруг звучит, тяжело, будто кто перекатывает чугунные шары, и звоном отликается какая-то из церквей вдали.
"Апельсинчики как мед,
В колокол Сент-Клемент бьет", - вдруг приходит в голову, заверчивается на языке. Это не ее воспоминание, не из ее времени и уж точно не из ее мира. Но здесь, где почти кожей чувствуешь, как переплетаются, натягиваются, будто нити в плотной паутине, в единой канве чужие мысли и судьбы, здесь - отучаешься удивляться. Ах да, думает Кларисса. Цветы. В этот раз ей хочется полевых, утесника - скажем, свежий, пахнущий солнцем желто-сиреневый букет. Но никаких роз, никакой претенциозности. Сегодня такое простое утро.
- Цвиточки, ва-азьмите цвиточки! - надрывается розовощекая молодая девушка, с энергией во взгляде и акцентом, свойственными только жителям бедных окраин. - Розы, тюльпаны, горгины!
- Ге-оргины, дорогая, - тихонько говорит Кларисса, нагибаясь к самой незатейливой корзинке. Девочку, кажется, забил насмерть пьяный отец. Поражаешься, какими варварами бывают люди. Повезло все же, что она попала сюда, и что так сверкают ее глаза и так красны щеки, будто на картинке.

Купившись на веселые уговоры цветочницы, миссис Дэллоуэй берет охапку "горгинов". Кларисса любит розы. (Но ведь на самом деле ее любимые цветы были... были...)
Ох, что за дело! Миссис Дэллоуэй задорно вздергивает голову, тряхнув волосами. Что за дело до цветов, любимых - там, далеко, если в обмен ей дали такое утро, почти настоящее, со влажным, волнующим исподволь запахом "горгинов" (вот пристало же!) и свежескошенной травы. Утро, яркое, как цыганская юбка - даже если узор кое-где сбился и повыцвел.
Те цветы лежат сейчас, быть может, у ее могилы. Там им и место.

Она присаживается выпить кофе под каштаном. Дерево шелестит, шевелит обрывками сизо-синего вечера. Мистер Смит, вечный посетитель, поворачивает к ней одутловатое желтое лицо. Она всегда находила его странным. И всегда жалела. Сразу видно, что он многое перенес. Воевал, должно быть, попал в плен. Шрамы протягиваются тонкими нитями по рукам, по лицу.
Вот уж кому написали судьбу - не позавидуешь.
Он наклоняется к ней и дребезжаще шепчет:
- Вот что я думаю. Они могут все переписать и переврать, я знаю, но ведь самое наше нутро, то, что у нас здесь, в глубине, - он схватывает в кулак воздух около груди, - это они не могут изменить, правда?
Этот вопрос не дает ей покоя весь остаток дня.

Домой Кларисса не торопится. Она думает даже - пойти в обход, мимо вокзала. Вокзал всегда казался ей мистическим местом, точкой притяжения. И, пожалуй, она угадала его назначение. Они всегда броди около вокзала, размытыe, искаженные фигуры, терзаемые души.
Девушка в старомодной одежде и сером платке сидит на скамейке, скрючившись в позе абсолютной безысходности. Миссис Дэллоуэй подходит, окликает тихонько. Девчушка поднимает измученные, исплаканные глаза. Вскакивает.
- Мэм? Прошу вас... Вам не нужна горничная? Я ищу работу. Любую работу.
- Для начала тебе не помешает выпить чашечку чая, - говорит миссис Дэллоуэй с легким укором в голосе - как же можно довести себя до такого?
Дома неизменная Люси ставит цветы в вазу, косится на гостью:
- Таскаете к себе всяких, - полушепотом.
- Ну, ну, Люси.

Бедняжка держит чашку судорожным заученным движением. Ясно - пансион. Она пытается держаться, но стоит Клариссе потянуть за непрочную ниточку первых вырвавшихся слов, как на нее водопадом, вперемешку со слезами и икотой обрушивается весь рассказ.
- О, если б я только знала! Если б он только сказал мне, что женат!
Кларисса давно привыкла, что здесь кусочки временного паззла складываются, как им угодно.
- Я не знаю, как оказалась... здесь, - растерянно говорит бедняжка. - Я шла... потом была пустошь, вереск... потом я кажется, уснула.
Или умерла, думает Кларисса. От холода и истощения. Вполне вероятно.
И что же потом?
Крохотная заметка в газете или нечаянно послушанный рассказ болтливой служанки, или скандализованным шепотом рассказанная за чаем сплетня: "Подумать только... С гувернанткой... Впрочем, ведь его репутация... Ужасно, конечно, хотя девица знала, на что идет..."
Хорошо все же получить второй шанс.
Часы за окном снова начинают бить. "Бом-бом, время менять чью-то жизнь..." По лицу Клариссы солнечным зайчиком скользит улыбка.
- Ничего, Джен - так ведь ваше имя? Сейчас мы выпьем еще чаю и решим, как вам быть.

День тянется к закату. Растягивается все послеполуденное время а потом - будто отпускаешь резинку - вот уже и сумерки.
Миссис Дэллоуэй наслаждается такой четкой прописанностью мира вокруг себя. Темная рама окна, схватившая литографию вечера: Джен меланхолично покачивается на ничьих качелях в ее саду. Но Джен надолго здесь не задержится. Клариссу вдруг охватывает ностальгия по - она могла бы сказать - прошлой жизни.

Этот мир - сплошная эклектика. Непрочный, весь собранный из обрывков чужих мыслей, чужих слов, перепутанных деталей - как эти качели у нее во дворе. Вчера, насколько она помнит, их не было.
"А Олд-Бейли ох сердит,
Отдавай должок, - гудит..."
Нет, такого она не читала.

При жизни Кларисса часто задумывалась, куда попадет после смерти. Но никогда не представляла себе такого вот места. А ведь вполне возможно, что она никогда бы не узнала. Не догадалась. Не все ведь догадываются.
Если б ее жизнь не стала вдруг отдавать бумагой и чернилами. Если б не это смутное ощущение, что она наколота на кончик пера, как бабочка на булавку, и чья-то рука уверенно ведет ее сквозь пространство, оставляя тут и там большие пропуски (тогда только и чувствуешь себя по-настоящему свободной...)
Если б она не читала столько книг.
Если б она не помнила точно, что умерла.
И что раньше ее звали не Кларисса.

Они приходят - души в чистилище. Многие - и миссис Дэллоуэй за них рада - так ничего и не поняв, просто перетекают из реальности в существование, надежно закрепленное печатными буквами и датой издания.
Или растворяются навсегда.
Те, кто оказываются здесь, сперва все плоские, это уж потом чья-то воля делает их рельефными - даже если это больше не их собственный рельеф.
Сперва она думала: сюда попадают не просто так. Те, чья жизнь достаточно интересна. За чьим существованием можно следить не отрываясь, не пропуская ни одной написанной судьбой строчки. Теперь она думает - достаточно, чтоб на тебя обернулись на улице - как на эту цветочницу. Хватает одной подслушанной фразы. Фразы, которая даст толчок - и чье-то повествование покатится, сперва разматываясь тонкой нитью с упущенного клубка, затем, как перекати-поле, задевая, волнуя целые пласты жизни.
И тогда кто-то - ей хочется сказать "там, внизу" - или уместнее было бы "там, наверху"? - кто-то в том мире берет перо, и, будто кистью, начинает потихоньку придавать твоему смутному силуэту четкие очертания, раскрашивать твой декор, и ни ты, ни он не виноваты, если красок не узнать. Это не твоя жизнь - но зато тебя упорядочили. Додумали. Довели до конца. Что в обычной жизни случается редко, Бог просто обрывает нитку, не позаботившись закрепить.
Но в какой-то момент книгу откроют, и начнут поглощать историю, и где-то, глубоко спрятанные среди страниц, обязательно таятся слова, которые ты сказала когда-то, выражение лица, которое у тебя было, когда взгляд ничего не подозревающего автора вдруг набрел на тебя - и вдруг просветлел, сосредоточился; событие, что реально произошло в твоей жизни. И когда читатель находит это реальное доказательство твоего существования, ты вздрагиваешь. И оживаешь.
Так, по крайней мере, она думает, все и происходит.

Иногда она кажется себе такой же странной, как этот несчастный мистер Смит, с кусками чужих миров, с которыми она не знает, что делать, с уверенностью, что когда-то она умерла, и еще хуже - с уверенностью, что жила когда-то.
"Самое наше нутро они не могут изменить"...
Как знать, ведь и Питер, и милая Салли, и даже король с королевой у себя во дворце - часть ее глубинного, и кто его вписал в самое ее нутро? Разве она знает?
Что-то мешает ей почувствовать себя настоящей, но что-то и противится тому, чтобы признать - она плод чьего-то воображения. Так ведь и вправду рискуешь сойти с ума.
Она будто хочет взлететь; и чего-то, какой-то малости не хватает, чтобы полететь самой, приходится доверять бумажным крыльям.
Не то что бы она часто думала об этом, приписанные ей люди, обязанности - даже ощущения, если на то пошло, - не оставляют ей достаточно времени. Но иногда она спрашивает себя - какие цели может преследовать человек, дарящий ей один за другим такие вот бесконечные дни, без четкого сюжета, как у других? Стоило ли оно того, на самом деле?
Лондон вечером действительно прекрасен. И она рада, что позволила себе эту прогулку. Кларисса останавливается у торговца газетами, поглядеть открытки. Раскрашенный в хрупкие цвета фотографический Лондон уже никогда не станет настоящим, так же, как и Лондон, в котором она живет.

- Миссис Дэллоуэй? - нетвердый голос у нее за спиной. - Кларисса... Дэллоуэй?
Она оборачивается. Высокая длинноносая женщина смотрит на нее во все глаза. Кларисса пытается вспомнить, где ее видела, хотя знает, что - нигде.
- Миссис Дэллоуэй? - руки женщины нервно скользят по юбке, как у провинившейся школьницы. - Я... Вирджиния.

Качели куда-то подевались из сада, теперь Кларисса с Вирджинией сидят в садовых шезлонгах, уже немного рассохшихся.
Люси приносит чай, и Вирджинию трогают до слез наивный бело-голубой узор на чашках, и прилипшие изнутри к бокам чаинки, и неодобрительный вид служанки.
"Это все я сделала. Я, одна".
Она пока мысленно прощупывает себя, как заботливый доктор прощупывал бы после падения с высоты: ничего не сломано? Она ведь упала. Но, сколько она не исследует, непоправимых изменений не находит. Чувствует только облегчение. Легко колет совесть - она оставила Леонарда. Но, раз она здесь, о них с Леонардом кто-нибудь напишет. Этой мыслью Вирджиния будто снимает с себя ответственность.
А она еще обвиняла Бога в расточительности. В том, что он выбрасывает души, даже как следует не наигравшись.
Кларисса следит за ее растерянностью со смутным удовольствием, будто Адам, заставший Господа за игрой в бирюльки.
- А вы думали, откуда все это берется? Из вашего воображения?
Но Вирджиния уже почти освоилась, ей начинает нравится идея этакого мутного озера, наполненного идеями и мирами, куда автор запускает удочку, чтоб выловить деталь и характер.
Закуривает. Расслабляется.
Как бы то ни было, она в раю.
Кларисса наклоняется, неприсущим ей свойским жестом берет у женщины сигарету, затягивается. Ей немного страшно - теперь, когда они до такой степени близко, как можно будет разобрать, где ее мысли и ее слова, а где - Вирджинии? С другой стороны, она рада узнать кого-то, кто может понять шарм ее простого дня.
И еще - она чувствует себя освобожденной.
- Но ведь это не так плохо, - говорит ее автор, улыбаясь острой, вовсе не женской улыбкой. - Жить здесь... в садах вдохновения... И потом - все равно остаются непрописанные финалы.
Вирджиния думает о тех, кого убивают. Кому приписывают историю, еще более никчемную, что была у них на самом деле. Помещают в неприспособленный для выживания мир. Искажают навсегда, грубо, изгибая, изламывая, ничего на самом деле не зная. Она и раньше чувствовала себя чем-то вроде ученого, ради эксперимента хладнокровно заражающего мышей смертельными болезнями. Но сейчас она - будто Мэри Шелли, припертая к стенке своим Франкештейном (и кстати о Франкенштейне и Шелли - они здесь? Спросить бы...).
Вдалеке приглушенно бьют часы.
Теплая рука Клариссы ложится ей на плечо.
Где-то там писатель по имени Майкл смотрит на заправленный в машинку чистый лист, потом, кивнув своим мыслям, печатает первую фразу: "Она торопится прочь из дома, одетая в теплое, не по сезону, пальто".
- Да снимайте вы это, Вирджиния, - спохватывается Кларисса, - у нас жарко.
Вдалеке неопределенно шумят каштаны. Миссис Дэллоуэй думает: хорошо, что я купила цветов.
Cвидетельство о публикации 145427 © Голдин И. 02.07.07 01:55

Комментарии к произведению 3 (2)

  • Georg
  • 26.11.2007 в 17:22

Такой и бывает настоящая проза...

Очень приятно такое слышать. Спасибо.

Бесконечная книга?)

Имен-но!