• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Повесть
Издание второе, переработанное. Повесть впервые публиковалась на сайте litsovet.ru по частям в 2006.

Абрек.

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста

Нью-Йорк, 1998

Содержание. Стр.
Предисловие. 1
Глава 1. Домбайский пленник. 1
Глава 2. За подмогой. 5
Глава 3. Освобождение. 11
(Нумерация страниц - условная, она зависит от формата, но всё же даёт представление о том, где что искать - А.К.)

Предисловие.

В “Саге об Алибекских Врачах” я написал о том, как Юра Абарбарчук исцелил Абрековский радикулит. Но это - только небольшой эпизод из богатой событиями жизни Абрека. Об одном из этих событий я и собираюсь сейчас рассказать. А в качестве эпиграфа своего рассказа я хочу привести выдержку из 10 главы моей “Саги”.
“Этиология Абрековского радикулита была всем известна. Он подхватил его, когда с Игорем Самовым водил новичков на Голову Сулахат. Его снесло мокрой лавиной на спуске и он получил компрессионную травму позвоночника. Но Абрек остался по крайней мере жив. Игорь в этой лавине погиб. Больше пострадавших не было. Гибель Самова оставила в душе Абрека глубокую и незаживающую рану, которая мучила его больше, чем травма физическая. Они были не просто друзья. Игорь был для него, как родной отец. А может быть, и больше, чем отец. Незадолго до этого он спас Абрека от жестокой расправы, которая тому грозила.”

Глава 1. Домбайский пленник.

Долгое время Абрек был профессиональным хулиганом. Детство и отрочество героя протекало в пыльной атмосфере уличных драк курортного города Пятигорска. Вспыльчивый и нетерпимый, злой и бесстрашный, он ввязывался во все драки или провоцировал их, пока на него не обратил внимание тренер по боксу и не направил его бесполезно расходуемую энергию в более цивилизованное и безобидное русло. В 15 лет Абрек стал чемпионом Пятигорска в наилегчайшем весе, а вскоре и чемпионом Краснодарского края. Бокс помог ему выжить во время службы в Советской Армии. Он был спортсменом, а потому избежал дедовщины и обычных для армии унижений. Если бы не принадлежность к спортивной элите, ещё неизвестно, куда привели бы его независимость, вспыльчивость и бесстрашие. Потому что в душе и по своим убеждениям он оставался хулиганом.
Его убеждения ещё более окрепли, когда он после службы в Армии работал бурильщиком, вначале на нефтяных скважинах Воркуты, а затем на газовых скважинах - в Прибалтике. Эта суровая школа, где он сидел за одной партой с бомжами и бывшими уголовниками, закалила его психологию одинокого волка и воспитала и упрочила в нём устойчивую ненависть к Советской власти и Нашей Родной Коммунистической Партии вообще, а к их руководителям любого ранга - в особенности. Но бандитом он не стал. Драки всегда были только средством самоутверждения или защиты чести свободолюбивого и благородного черкеса, но никак не средством экспроприации.
Поэтому, когда он в качестве блудного сына возвратился в свой родной Пятигорск, курортный, пыльный, тихий и скучный, места ему там не нашлось. Местные друзья и враги по детским дракам остепенились, сели по камерам или разъехались кто куда. Бокс оказался несовместимым с алкоголем, и Абрек подался сначала в Теберду, а затем в Домбай. Там его душа профессионального хулигана обрела временный покой. Рудиментарные органы Советской власти не очень обременяли его своей опекой, а эндемические проявления руководящей роли Нашей Родной КПСС были постоянным источником местных анекдотов. Кровавые драки, иногда с применением личного холодного оружия, на почве национальной гордости и защиты мужской чести даже не приходилось провоцировать - они возникали по малейшему поводу или же безо всякого повода, просто как отголоски вендетты, начала и причин которой никто не помнил. Неизвестно, чем бы это обернулось - несвоевременной кончиной от ножевой раны, как у Зурабчика, тюрьмой, как у Валико, или белой горячкой, как у Лёшки Чапека, - если бы не визит Алексея Николаевича Косыгина в нашу курортно-спортивную зону по случаю 50-летия Карачаево-Черкесской автономной области (КЧ АО) в 1970.
В этом году на Домбайской поляне развернулось бурное строительство в честь славного юбилея (КЧАО), завершившееся неожиданной сдачей в эксплуатацию гостиницы “Домбай”, которая простояла в строительных лесах лет 10. Одновременно было завершено строительство новой почты и продуктового магазина “Алибек” - давней мечты местных жителей и отдыхающих туристов, вечно озабоченных перебоями в поставке алкоголя в спортивно-курортную зону.
Дача Косыгина находилась вблизи центров местной культуры - только что выстроенных гостиницы “Домбай” и почты. Прямо напротив Дачи скромно возвышалось широко известное по открыткам с видами Домбая ажурное деревянное здание бывшего альплагеря “Белала-Кая”, которому в скором времени предстояло стать гостиницей “Снежинка”. Эмбрион будущего Международного Молодёжного Центра (ММЦ), как гадкий утёнок, уродовал своим видом и строительным мусором среду, окружающую будущую “Снежинку”, но обещал затмить своей красотой и высотой не только её, но и гостиницу “Домбай”.
Дача стояла на берегу Речки-Алибечки неподалёку от места её впадения в реку Домбай и вблизи дороги, ведущей к альп-лагерю “Алибек”. С дороги она не была видна за глухой стеной столетних пихт и лиственниц, но к ней вёл короткий асфальтированный отвилок, на который почти всегда по ошибке сворачивали гуляющие туристы и будущие участники нашего лагеря, предпочитая его асфальтовое покрытие и малый уклон крутому взлёту и заснеженной каменистой поверхности правильной дороги. Продмаг “Алибек” был совсем недалеко, а второй - безымянный, но тоже новый, вообще рукой подать - на Пихтовом Мысу, сразу за мостом через Алибечку. Так что проблем со снабжением Дачи, я думаю, не было. Большую часть времени Дача пустовала. Но обслуживалась. Когда участники или туристы по ошибке сворачивали к ней, из-за могучего ствола лиственницы выдвигался дежурный охранник в овчинном тулупе, валенках и серой шляпе и вежливым движением тяжёлого подбородка показывал, как выйти на правильную дорогу. По случаю приезда Хозяина местные охранники переоделись в серые плащи и чёрные туфли и смешались с толпой столичных коллег в той же униформе.
В сопровождении многочисленных соратников более низкого ранга и топтунов Алексей Николаевич посетил опорные точки местной культуры и даже нанёс пеший визит в “Алибек” (не только продмаг, но и лагерь). Надо сказать, что тогда Лагерь выглядел совсем не так, как в те годы, когда я начал в нём работать. Главный корпус был разрушен землетрясением 69 года, участники селились в чудом уцелевшем Косом Доме и тут же готовили, а душ помещался в неотапливаемом, продуваемом ветрами деревянном строении и был одной из главных достопримечательностей Лагеря. Во время мытья участники с трудом удерживали равновесие, стоя босыми ногами на ледяной корке, оставшейся с прошлого раза. Горячей воды на всех не хватало, и во время непродолжительных сеансов она постепенно переходила в холодную, а затем и ледяную. Но густой туман в помещении сохранялся и, поддерживаемый дыханием посетителей, ещё долго создавал иллюзию парной. Стенка между мужским и женским отделениями практически отсутствовала, но это никого не смущало, поскольку через непроницаемый туман всё равно почти ничего нельзя было толком рассмотреть. Больше того - дыры в стене создавали определённые удобства: через них более хозяйственные девушки передавали дефицитные мыло и мочалки ребятам, которые в силу своего природного легкомыслия не имели ни того, ни другого.
Директором Лагеря был тогда Витя Салакин, человек сильной воли, независимых суждений и лишенный всяческого уважения к власти предержащим. Поэтому Лагерь не готовился специально к визиту принудительной дружбы. Верноподданнические праздничные плакаты отсутствовали, и их заменяли повседневные будничные лозунги эндемического содержания: “Осторожно - чайники” (чайники - это на нашем горнолыжном слэнге значит - новички), “При спуске грудь должна свободно свешиваться в долину”, “Перекуём плуги на годили”, “Осторожно, путник, - ты здесь, как слеза на реснице”, “Душа просит душа”, “Ударим сексом по маниакальным сексотам” и даже такие широко известные штампы, как “Не бросай товарища в бидэ”, “Советская власть - это коммунизм минус электрификация” и “Микроб от грязи дохнет”...
Местные руководители онемели от ужаса при виде этого святотатства. Но Косыгин пришёл в восторг. Он в жизни своей, в своей скучной жизни Представителя Высшего Эшелона, никогда не видал ничего подобного. Да, тяжела шапка Мономаха и безрадостна жизнь в этом Эшелоне. Тем более, что каждый день вместо грязных, но улыбающихся и загорелых лиц приходится видеть скучные мучнистые рожи соратников и тяжёлые подбородки топтунов. “Микробы...” рассмешили его до слёз. Соратники подобострастно захихикали. Топтуны одобрительно расслабили подбородки. Женя Сергеев - один из инструкторов, с жалостью подумал: “Страшно далеки они от народа” - и проводил Высокого Гостя в душ, где как раз проходил очередной сеанс. Алексей Николаевич заглянул по очереди в мужское, а затем женское отделения, почти ничего в густом тумане не увидел и с сожалением и завистью вздохнул. Но от предложения попариться отказался.
Соратники и топтуны вздохнули с облегчением. Всё кончилось благополучно. Так что можно сказать, что этот визит прошёл в тёплой и дружественной обстановке. Но посещение Высоким Гостем альплагеря “Белала-Кая” было омрачено небольшим инцидентом, который хотя и был небольшим в масштабах Страны и даже КЧ АО, но повлиял на всю последующую жизнь нашего героя (Абрека, а не А.Н.).
Абрек сидел у окна за столиком в просторном холле “Белала-Каи” и мрачно играл в шахматы с кочегаром ЦК (Центральной Котельной) Магомедом, когда Руководитель Нашего Родного Правительства вошёл в холл в сопровождении свиты. Абрека раздражала шумиха по поводу Юбилея вообще и пребывания столичных гостей в особенности. Кроме того, у него был отходняк после вчерашней драки и последовавшего за нею пира победителей. Саднила разбитая скула и болела голова от самогона, который пришлось пить в связи с ограничением продажи спиртных напитков по поводу Дружественного Визита. Его обычные раздражительность и гипертрофированное чувство собственного достоинства усугублялись повышенной концентрацией остаточного алкоголя в горячей кавказской крови и представителей исполнительной власти всех рангов на Домбайской Поляне.
Поэтому он совершенно неадекватно прореагировал на добрую отеческую улыбку Алексея Николаевича и на его, в общем-то, безобидный вопрос: “В шахматы играем, ребята?” - “Нет, в хоккей!” - раздражённо ответил Абрек. Косыгин обиженно поджал губы и удалился по ковровой дорожке в сопровождении встревоженной свиты. Один из охранников отстал и подошёл к столику. - “Да ты, щщщенок, знаешшшшь, кто это?” - угрожающе прошипел он через щель над тяжёлым подбородком. Но это он - зря! “Щенка” Абрек перенести не мог. С молниеносной быстротой бывшего чемпиона в наилегчайшем весе он вскочил со стула и обрушил тяжёлую шахматную доску на серую шляпу. Остаток дня он провёл, лёжа на куче угля в ЦК, связанный и беззащитный, в ожидании визита подвахтенных друзей и коллег травмированного топтуна. Они пообещали прийти ночью, когда немножко освободятся. - “Ты, падла, не волнуйся”,- сказал один из них. - “Милиция от тебя не уйдёт. Мы туда завтра твои кости в мешке отвезём”.

Часть 2. За подмогой.

Кочегар Магомед не особенно переживал по поводу закрытия Домбайской ЦК и превращения её (Центральной Котельной) во временную КПЗ. Не хотят отапливаться, ну и не надо! Но судьба Абрека, которого оставили в ЦК на сохранение, его беспокоила. Однако, его низкий социальный статус в сложной местной иерархической структуре не позволял ему обратиться с апелляцией не только к Руководителям Страны, но даже к представителям местной власти. В их глазах он был парией. К тому же он понимал, что было бы просто святотатством потревожить покой правящей верхушки в такой день. В гостинице “Домбай” готовились к лукулловому пиру, и охранники, не занятые в свите, перекрыли все шлюзы на пути в Зал-Для-Торжественных-Приёмов. Но до пира и обещаного визита охранников в ЦК ещё оставалось время, и освобождённый в этот день от своих повседневных рутинных обязанностей Магомед отправился за подмогой на Алибекскую Хижину.
Единственным человеком, который в этой ситуации мог помочь, был Игорь Самов. Он представлял собою Ум, Честь и Совесть Домбайской Поляны и пользовался уважением всех слоёв её населения. Даже представители местной власти, не говоря уже о местных алкоголиках и хулиганах, дорожили его мнением, и он не раз приглашался на разборки в качестве третейского судьи. Чем же он заслужил такое отношение?
Игорь был наполовину сван, наполовину москвич. Он происходил по линии отца из знатного рода сванов, да и материнская линия была не хуже - обедневшие и репрессированные русские дворяне. Его чудом уцелевшие в нашей вольно дышащей стране родители хранили духовные и культурные традиции обоих народов и воспитали Игоря в этом духе. Он окончил филологический факультет Московского университета и защитил диссертацию по языку и культуре сванов. Помимо русского и сванского языков, которые были его родными, он знал ещё несколько европейских и языки народов, населяющих КЧАО и Кабардино-Балкарию, в которую входила Сванетия. Он был знатоком истории и культуры народов обеих АО. Одно это вызывало уважение представителей этих народов на Домбайской Поляне, которые были хранителями только родного языка, национальной гордости и предрассудков, а также традиций нескончаемой вендетты. Кроме того, он совершенно не пил и этот его физический недостаток вызывал сострадание и почти религиозный страх, которые испытывают к юродивым в малоообразованной и погрязшей в повседневных грехах среде. С другой стороны, его абсентизм внушал доверие местным властям. Помимо всего прочего, Игорь был порядочный и необыкновенно добрый человек, независимый и обладающий большим личным мужеством, которое он не раз демонстрировал на восхождениях и при мирном урегулировании локальных национальных конфликтов. Эти черты его характера в сочетании с высокой культурой и интеллигентностью могли бы быть высоко оценены и в более рафинированной московской среде, где его ожидала блестящая карьера. Но зов предков по отцовской линии привёл его к нам на Кавказ.
На нетвёрдых после переживаний и вчерашнего самогона ногах хромоногий Гефест Домбайской ЦК притащился на Хижину уже в шестом часу. Стемнело, и всё население Хижины было в сборе. Магомед поднялся на второй этаж и постучался к Начальнику. Игорь, как всегда в свободное время, лежал на своём широком ложе, покрытом шкурами, и читал. У него была отличная библиотека с книгами по специальности, по искусству, по альпинизму, художественная литература и прекрасные издания с видами горных районов мира. На почётном месте стояли книги с фотографиями Домбайской и Баксанской долин - творчество нашего ленинградского мастера Марка Трахтмана. Книгам было тесно на самодельных деревянных обожжённых полках, расположенных вдоль двух стен небольшой мансарды. Самые ходовые из них - словари, справочники и руководства по горнолыжному спорту - лежали стопками на полу около ложа, чтобы всегда были под рукой. На третьей стене, которая, как и все остальные, была обшита обожжённой и покрытой олифой вагонкой, висели ледорубы, скальные и ледовые крючья, карабины, крабы и другие части альпинистского снаряжения, множество альпинистских и горнолыжных значков, а также многочисленные вымпелы и грамоты. К ней же было прислонено несколько пар лыж и палок. Над ложем под единственным маленьким окошком висела браконьерская турья шкура, а рядом - богатая коллекция охотничьих ножей, воткнутых в стену или висящих в ножнах на цепочках и ремешках под головой бывшего обладателя этой шкуры. Посредине мансарды торчала деревянная колонна, подпирающая конёк крыши. Она тоже была обшита вагонкой и увешана и утыкана продолжением коллекции холодного оружия. Из мебели, если не считать низких нар, служивших Игорю ложем, была только небольшая переносная деревянная скамеечка для гостей.
Когда вошёл Магомед, Игорь читал и сверял с подлиником русский перевод Николая Заболоцкого поэмы Важа Пшавелла “Гость и Хозяин”. При виде гостя Игорь поднялся и предложил ему присесть. -“Спасыба, я пастаю”,- вежливо отказался Магомед. Однако, после третьего предложения сел.
- Я сейчас чай тебе организую.
- Спасыба, нэ нада. Нэ затрудняйса. Я так пасижу.
- Да это нетрудно!
- Спасыба, зачэм затруднятса.
- Да нет. Это меня не затруднит. Тебе с сахаром, с мёдом или со сгущёнкой?
- Спасыба, нэ надо... С сахарам и сгущонкай, пажалуста.
Игорь выглянул за занавеску, висевшую в дверном проёме, и подозвал участника, который сидел на полу перед печкой и завороженно смотрел на сполохи огня в поддувале.
- Извините, Коля. Если Вы не очень заняты, не могли бы Вы принести из кухни чайник и парочку стаканов - у меня гость.
Игорь знал всех 35 участников по имени и всегда обращался к ним только на Вы. Его непривычно вежливая в этих местах манера общения совершенно обезоруживала даже столичных хамов. Никто и никогда не мог отказать Игорю в его просьбе. Впрочем, почти военный порядок, царивший в нашем Лагере строгого спортивного режима, а тем более на Хижине, исключал малейшее неповиновение. Это было совершенно небходимо в условиях, когда здоровье, а иногда и жизнь человека зависели от быстроты реакции и привычки беспрекословно выполнять команды, даже если это и не нравилось исполнителю. Но просьбы Игоря и его вежливые команды всегда выполнялись с радостью.
- Будет сделано. Счас.
Через минуту чайник, с густо заваренным ароматным краснодарским чаем, стаканы, чайные ложечки, сахарный песок, сгущёнка и тарелка с печеньем уже стояли на полу мансарды на единственном в Хижине подносе. Игорь разлил по стаканам. Магомед, не дрогнув, взял заскорузлой рукой кочегара раскалённый стакан и вежливо откусил крохотный кусочек печенья.
- Бери сахар, сгущёнку.
- Спасыба, нэ нада. Я так.
Игорь положил в стакан гостя 4 ложечки песку и три - сгущёнки.
- Спасыба. Очэн хароший чай.
Посмотрев с сочувствием на давно не бритое, измученное тяжёлым восхождением и вчерашним самогоном лицо гостя, Игорь достал с подоконника бутылку Столичной, которую держал для гостей, и попросил Колю принести ещё один стакан.
- За тваё здаровъе, Игорь. Счастливые тваи мать и атэц, такого сына имеют. Жалко сам нэ пьош.
Магомед, не поморщившись, опрокинил стакан в свою заскорузлую глотку кочегара и жаждно проглотил. Его тёмное медальное лицо из небритой бронзы, покрытой патиной угольной пыли, слегка посветлело. Он немного расслабился и осмотрелся - раньше он никогда не бывал на Хижине и ему было интересно узнать, как живёт местное начальство.
- Скажи, пажалуста, ты всэ эти книги прачитал?!- с почти суеверным страхом спросил он.
- Ну, почти все. Некоторые смотрю, когда нужно. Словари, например, справочники... А некоторые - любимые, по нескольку раз перечитываю. А стихи даже наизусть учу.
- Кагда ты всо успеваиш? Хотя, если нэ пить... А сэчас, что читаиш?
- Это стихи. Поэма. “Гость и Хозяин”. Важа Пшавела, наш, кавказец, 77 лет назад написал.
- Пачитай, пажалуста.
- Это по-грузински. Ты ведь грузинский не знаешь... А на карачаевский ещё не перевели. Но если хочешь, я тебе русский перевод почитаю. Очень хороший перевод.
- Пачитай, пажалуста.
- Хорошо. Это о том, что законы гостеприимства у нас на Кавказе сильнее даже родовой мести. Хевсур Звиадаури заблудился в горах во время турьей охоты и случайно встретил кистина (это по современному - ингуш) - кистина Джохолу. Джохола был его кровником, но он не узнал его или никогда до тех пор не видел. Вот он и пригласил Звиадаури к себе в дом переночевать и принял его как друга и брата. А сородичи Джохолы ворвались к нему в дом, скрутили безоружного Звиадаури. Джохола за него заступился. Вот послушай, что он им говорит.
И Игорь стал читать по памяти (Я тоже цитирую по памяти, а потому, вероятно, с ошибками).
“Сегодня гость он мой, кистины!
И если б море крови был
Он должен мне, здесь нет причины,
Чтоб горец гостю изменил.
Соседи, вы не на дороге
Грозите вашему врагу.
Какой вы, стоя на пороге,
Отчёт дадите очагу?
О, горе вам, сыны кистинов!
На безоружного толпой
Напали нынче вы, отринув
Отцов обычай вековой...”
- Ну, они Джохолу тоже избили и связали, а утром потащили Звиадаури на кладбище, чтобы принести в жертву убитому кровнику... Тебе не надоело? А то я, знаешь, увлекаюсь. Я очень люблю эту поэму...
- Нет, пачиму надаела? Я нэ тараплюс. Пачитай эщо.
- Ладно... Ну вот... Мулла, стоит над могилой покойного кистина и говорит, что хевсура сейчас принесут ему в жертву
“Его, как жертву, в мир загробный
Мы бросим к телу твоему!”.
Но вдруг раздался голос злобный:
“Пёс будет жертвою ему!”.
Хевсур стоит и злобой пышет,
Неустрашим и величав,
И ветер волосы колышет,
Как гриву львиную подняв...
И валят с ног его кистины
И шепчут, яростны и злы:
“Признай, проклятый, господина,
Будь жертвой нашего Дарлы!”
“Пёс будет жертвой басурману!”-
С мечом у горла, чуть живой,
Прижат к могильному кургану,
Хрипит истерзанный герой.”
- Ты же знаешь, кровная месть, убийство за убийство, - в обычае у всех горцев. Но зарезать врага на могиле и принести его в жертву кровнику - это обычай горцев мусульман... Если обречённый не дрогнул перед смертью, то не считается, что он принесён в жертву покойнику...
- Да, месть - это нэ харашо. Но такой абычай... Связали его говоришь? А патом убили?
- Убили.
- Гордый был челавэк, - сказал Магомед, подумав о связанном и обречённом Абреке.
- Да... Мне ещё одно место очень нравится. Это начало поэмы:
“Бледна лицом и молчалива,
В ночную мглу погружена,
На троне горного массива
Видна кистинская страна.
Хребтов огромные отроги,
В крови от темени до пят,
Склоняясь к речке, моют ноги,
Как будто кровь отмыть хотят...”
- Ты извини, я опять увлёкся... Хочешь ещё выпить? Или чаю?
- Нет, спасыба, нэ нада. И извинятса нэ нада. За что извинятса? Спасыба тебэ... Напомнил ты мнэ...
Магомед с горечью вспоминал о своём безрадостном детстве, которое провёл с репрессированными сородичами в землянке в казахстанских степях, оторванный от родных гор, и с сожалением думал о своём незаконченном начальном образовании. Он задумчиво смотрел в окошко, за которым угадывались очертания Эрцога. Луна ещё не взошла над склоном Муса-Атчитара и освещала только серебристые перистые облака на фоне чёрного западного неба, которые висели над Алибекским перевалом, предвещая скорые снегопады. Гость и хозяин молча сидели и думали. Каждый о своём. В Хижине тоже было необычно тихо. Всё население второго этажа, лёжа на своих нарах, ждало продолжения поэмы. Коля завороженно смотрел на догорающие красные головешки через полуоткрытую дверцу печки и мечтал умереть за Игоря или хотя бы принести ему ещё чаю...
Игорь, конечно, понимал, что не страсть к восхождениям, не интерес к быту высокогорного начальства и не любовь к поэзии привели Магомеда на Хижину. Но спрашивать гостя о цели его визита по нашим, по кавказским, обычаям было неприлично. И по тем же обычаям было проявлением невоспитанности, если гость с порога заявлял, что пришёл по делу, и тем более, если он сообщал, по какому именно. Прелюдия могла длиться часами. И Игорь, хорошо знакомый с особенностями местной культуры, решил прервать затянувшееся молчание, не отступая от этикета.
- Ну, а как здоровье? Как всё?
- Спасыба, харашо. А ты как?
- Спасибо, помаленьку. Как Агаза, как дети?
- Спасыба, здаровы. Тебэ привэт перэдают.
- Ты им тоже привет от меня передай. Как там все наши?
- Спасыба, харашо.
- Как там Халид?
- Правитэлство всуду водит. А так - харашо. Только вот пьот многа.
- Как Володя Болиховский?
- Харашо. Толька вот нэ пьот савсэм. Катаитса всо врэмя. Мы его внизу пачти и нэ видим.
- Увидишь - привет передавай. А Русланчик как?
- Спасыба, харашо. Толька пьот много. Ани тут с Лёшкой Чапэком его дэнь ражденья празднавали. Так Лёшку из гастиницы милиция забрала. Выпустили патом, правда. Он тепэр на Тэбердинской Турбазэ началныкам атряда работать будит. Если не выганят, канечна.
- Как Абречик?
- Спасыба, харашо. Только пьот. Правда, нэ очэн многа... Да..., - ...слегка запнулся Магомед и после некоторого колебания добавил, - а так всо харашо...
Игорь с его обострённым чувством этикета понял, что, кажется, нащупал цель. И решил взять Абрека в вилку.
- К нам он не собирается?
- Нет. Пачиму так решил? - удивился Магомед.
- Перелёт,- подумал Игорь и решил прицелиться поближе.
- А здоровье у него как?
- Харашо, спасыба. Толька прибалел немнога Абречик. А ты пачиму пра здоровьэ спрасил? - насторожился Магомед.
Игорь почувствовал, что накрыл цель, и стал стрелять на поражение.
- А что с ним?
- Галава балит.
- От чего?
- От самагона са шмурдяком. И скула разбита.
- Ну, это пустяки, дело житейское. В милицию не забрали?
- Пака нет. Ждёт.
- Чего ждёт?
И тут Магомед сдался. Во всех подробностях он рассказал Игорю об утреннем приключении и под конец спросил: “Что дэлать будим?”
- Пока не знаю, - честно признался Игорь. - Что-нибудь придумаем. Но во всяком случае надо идти вниз. Я побегу. Ты извини. Тебе за мной не угнаться. Да и вообще, куда ты на ночь глядя пойдёшь? Оставайся. Тебя покормят. Ужин скоро. У меня переночуешь. Тут под подушкой пуховый спальник запасной есть.
- Нэт, я тожэ пайду патихоньку.
- Ну, как хочешь... Только поужинай, а там и луна выйдет. У тебя ключа запасного от котельной нет?
- Харашо, я папозжэ пайду. Ключа нэт. Ахранники атабрали. Но там французский замок. Ногтем аткроеш. Если толька никто нэ старажит. Что решил?
- Посмотрю на месте, - сказал Игорь.
Но смутное подобие плана уже рождалось в его голове. Он вытащил из-за книжных полок и положил в рюкзак свой чёрный представительский костюм, белую рубашку, галстук и чёрные туфли, надел снегоступы, пуховку и, взяв в руку лыжные палки, направился к двери. “Коля,” - позвал он. - “Вы остаётесь за меня. Я ухожу в Домбай. Если завтра с утра меня не будет, идите в Лагерь и скажите Салакину, чтобы он искал меня внизу. Покормите Магомеда. Ну, всего хорошего..."

Часть 3. Освобождение.

Всё, что Вы прочтёте дальше, я узнал от Юры Коваленко во время незабываемого вечера, когда Юра Абарбарчук исцелил Абрека от радикулита. Я сознательно убрал этот рассказ из последней главы моей “Саги об Алибекских Врачах”, чтобы не отвлекаться от главной темы - исцеления. Теперь же я этот рассказ привожу.
- Послушай, Юра, - говорю я Юре Коваленко - Ты случайно не знаешь эту историю с Косыгиным? Ну, когда Игорь Самов Абрека выручил.
- Кое-что знаю, говорит. Но цельной картины у меня нет. Я же только в 76-м в этих местах появился. Сам Абрек никогда не рассказывал, Игоря Самова я уже не застал. Но от разных людей слышал: от Лёшки Чапека, от Магомеда, Халида, Руслана, Хачика Магомедова. Так, что кое-что всё-таки знаю. Но ручаться за достоверность не могу. Тем более, что только Халид и Хачик были на торжестве, а остальные только по-наслышке - из вторых рук, так сказать.
- Ну, расскажи, как знаешь. Интересно, ведь. Я с Абреком 5 сезонов на Хижине отработал, но ничего из него вытянуть не мог.
- Ну, ладно. Хорошо... Игорь узнал от Магомеда, что Абрека связали и заперли в котельной, и он в тот же вечер прибежал в Домбай на выручку. Принёс с собой свой лучший костюм, белую рубашку, галстук и чёрные кожаные туфли, переоделся у Халида...
Юра неторопливо рассказывает, и постепенно все присутствующие замолкают и поворачиваются к нему. Он великолепный рассказчик. Я слушаю его, и передо мной одна за другой возникают яркие эндемические картины праздничной ночи славного 50-летия КЧАО, которая стала ночью великого перелома в жизни Абрека. Вот, как я себе это представляю.
Стоит чудная морозная Северо-Кавказская ночь. Прозрачно небо, звёзды блещут. Всё дееспособное население Домбайской Поляны празднует 50-й юбилей Карачаево-Черкесии. Особенно рады празднику местные жители карачаево-черкесской национальности. Демонстрируют свою солидарнось с юбилярами и другие братские народы нашей многонациональной родины, а также и представители дружественных стран нашего родного социалистического лагеря - поляки, в основном.
Из гостиницы в чёрном костюме выходит Игорь Самов. В этот вечер он - единственный трезвый человек во всей КЧАО. Походка у него уверенная, твёрдая, неторопливая. Спокойный и целеустремлённый, он выгодно отличается от праздно шатающихся жителей и гостей Домбайской поляны. Он приближается к котельной. Подходит к закрытой двери. Она опечатана. Недрогнувшей рукой Игорь срывает бумажную полоску. Из-за ближайшей лиственницы выдвигается тяжёлый подбородок в серой шляпе и овчином тулупе и молча смотрит на происходящее. Игорь открывает замок ногтем большого пальца и приоткрывает дверь.
- Ты что это тут делаешь, - говорит серая шляпа и выходит из-за сосны, скрипя валенками по 28-градусному снегу...
...И тут события стали разворачиваться в жанре и темпе детективной истории.
Игорь сообщил топтуну, что он из свиты Алексея Николаевича и что ему велено доставить нарушителя на высший суд пред очи Премьера. На предмет возможной амнистии по случаю праздника. Спокойная уверенность, московский выговор посланца свыше и его отличный костюм, осыпанный блёстками морозной пыли, сверкающей под луной, заворожили охранника, который к тому же томился на холодном посту, остро завидуя своим столичным коллегам, несущим службу в тёплой и дружеской обстановке праздничного застолья. Абреку дали оправиться, о чём он мечтал с самого утра, снова связали ему руки и злого, небритого, косматого и грязного повели к гостинице. Присутствие охранника в шляпе и валенках открывало перед Игорем и кавказским пленником все двери. Наконец, Абрека ввели в пиршественный зал. Его появление вызвало всеобщее замешательство. Положение спас Халид.
Он быстро взглянул на Игоря. Игорь кивнул головой. Халид улыбнулся, подмигнул Абреку и подошёл к Косыгину. Он наклонился к его уху и зашептал, весело ухмыляясь. При этом он яростно жестикулировал, воспроизводя в деталях утреннюю сцену покушения Абрека на неприкосновенное должностное лицо. Само это лицо с перевязанной головой сидело в это время на дальнем конце стола и мучилось сотрясением черепа от удара шахматной доской. Подошёл начальник охраны. Коротко и предвзято изложил свою версию шахматного турнира. Потребовал крови...
Абрек не стал унижаться до изложения своей версии. При одном только взгляде на него в памяти всплывали стихи Важа Пшавелла:
Хевсур стоит и злобой пышет,
Неустрашим и величав,
И ветер волосы колышет,
Как гриву львиную подняв.
Огнём душа его объята,
Он как железо в землю врос.
Страшится ль острого булата
Покрытый ржавчиной утёс?
Некоторое время Алексей Николаевич хранил задумчивое молчание. Все напряжённо ждали, что будет. Но вот его унылое лицо язвенника прояснилось, и он улыбнулся. Вспомнил, должно быть, где происходит действие, сделал скидку на эндемику региона и местные обычаи, о которых знал только из “Героя нашего времени” и радужных алибекских впечатлений. Все радостно заулыбались. Кроме жертвы шахматного покушения, конечно. Косыгин велел подвести к столу Абрека и пострадавшего. Я прямо вижу эту сцену. Грязный, истерзанный, со связанными руками, но непримиримый и несгибаемый, “неустрашим и величав” стоит Абрек и “злобой пышет”, как Важа-Пшавеловский Звиадаури перед лицом своих кровников.
- Ну, что, герой, натворил дел? Что теперь нам с тобой делать? Давай, извиняйся, - мягко, по-отечески сказал Алексей Николаевич.
- Пёс будет жертвою ему, - по-карачаево-черкесски, сквозь зубы пробормотал Абрек.
- Он говорит, что в наших краях обиду можно смыть только кровью в открытом бою, - быстро превёл Игорь. - Ваш человек его щенком назвал. А у нас это страшная обида, если джигита собакой назовут. Щенком тем более...
- Что же, дуэлью что-ли спор решать будем? На пистолетах?- пошутил Косыгин.
Все засмеялись. Действительно, смешно. Полвека уже Карачаево-Черкесии, а тут вдруг - дуэль. На пистолетах к тому же. Тем более, что только пострадавший - офицер, а Абрек - рядовой.
- Зачем на пистолетах? - Игорь говорит. - Пусть так дерутся. Хоть на кулаках. Как купец Калашников с Опричником. Это - как Божий суд будет. А если Ваш человек плохо себя чувствует, пусть за его честь его родственник или друг вступится - это по нашим обычаям разрешается. Тут, я вижу, желающие найдутся.
Начальник охраны оживился, и в глазах его зажёгся мстительный огонь.
- А ведь правда, пусть дерутся. Только не на кулаках, а в перчатках. У нас, на вашей даче, Алексей Николаевич, перчатки найдутся, Мы там в подвале тренируемся. Федотов у нас чемпион, вот он и будет драться. А я судить буду... Федотов подойди.
К столу подошёл здоровенный детина, на голову выше Абрека и киллограммов на 20 тяжелее. Алексей Николаевич болезненно поморщился.
- Ведь убьёт же.
- Значит на то воля Божья, - с издёвкой начальник охраны говорит. - Ну что, Калашников, будешь драться или извиняться будешь?
- Пёс будет жертвой басурмана...
- Он говорит, что будет драться, а меня просит быть секундантом, - Игорь с хевсурского переводит.
- Мы сэчас ринг арганизуем, если Алексэй Никалаевич нэ вазражаетэ? Хачик вэрьовки алпинистскые из ынструкторской принэсёт, - оживился Халид.
- Да вы Алексей Николаевич не опасайтесь. Мы только до первого нокаута будем, всё по людски,- начальник охраны говорит, а в воображении его рисуется мешок с костями Абрека, который его верная охрана ещё раньше обещала доставить наутро в милицию. На такую удачу он и не расчитывал.
- Ну, что ж, давайте. Только до убийства не доводите. А мы посмотрим, на чьей стороне Бог, - заключил Косыгин. Ему даже льстило, что судьба подарила ему возможность выступить в роли царя Соломона. Да и развлечение к тому же. Будет о чём рассказать в Кремле.
Сказано-сделано. Столы подвинули, между колонн натянули верёвки с помощью альпинистских лебёдок и лягушек-зажимов, перестелили ковровые дорожки и принесли из кухни огромную сковороду-гонг.
Играя великолепными белыми мышцами и пружинисто подпрыгивая в своих адидасовских борцовках, на ринг вышел Федотов. Столичная часть аудитории и рудиментарные представители местной Советской власти приветствовали его одобрительными криками и бурными апплодисментами. Остальные аборигены хлопали молча и неохотно. Когда появился Абрек раздались свистки и хохот. Это была жалкая пародия на бойца за справедливость: слегка умытый, но небритый и лохматый, он остановился в нелепой позе с опущенными тонкими руками, и несоразмерно большие перчатки только подчёркивали худобу рук. Его тощие, слегка кривоватые ноги с концлагерными коленками были обуты в старые стоптанные кроссовки, а длинные футбольные трусы оранжевого цвета довершали нелепую картину. Его слегка покачивало от голода - со вчерашнего дня он ничего не ел, а от предложенного Игорем шашлыка отказался (“Злэе буду”, - сказал он). Аборигены почтили его будущую память минутой молчания, которая осталась незамеченной на фоне общего шума.
- Продержись хотя бы 5 раундов, - сказал Игорь, обмахивая Абрека вафельным полотенцем.
- А можно дыва?
- Нет, пять. Нельзя огорчать вождя. Пусть всё будет по полной программе.
- Харашо. Я папробую, - вздохнул Абрек.
Ударил гонг, и противники сошлись. Белокожий гигант сразу пошёл в атаку. Абрек вяло и неуклюже отпрыгивал. Федотов прижал его спиной к нестандартно тонкой верёвке и стал возить по ней из стороны в сторону. На Абрековской майке появилась кровь. Рефери молчал. Абрек вынырнул из-под руки противника и несильно ударил левой в скулу. Рефери остановил бой и дал изумлённому Опричнику прийти в себя. По знаку рефери они снова сошлись, и Федотов сразу же вошёл в клинч. Он был значительно сильнее Абрека и без труда удерживал его левой рукой в тесных объятьях, а правой в это время бил Абрека по яйцам, не защищённым даже плавками. Впрочем, не очень сильно - замаха не было. Да и Абрек извивался как угорь. Прозвучал гонг.
Следующие три раунда протекали под знаком неизменного и очевидного превосходства столичного гостя. Абрек неуклюже уклонялся от ударов и дважды побывал в нокдауне. В клинче Федотов растирал свободной перчаткой кожу Абрека до крови, бил ниже пояса при полном попустительстве судьи, который неприкрыто демонстрировал симпатии к своему коллеге. Чемпион Косыгинской Дачи стучал сверху своим медным лбом по темени невысокого противника и тяжёлым подбородком разбил ему в кровь губы, не защищённые кафой. Но рефери не остановил бой - он жаждал большей крови. Вообще, если вы хотите более полного и более высокохудожественного описания этого боя со всеми деталями, то вам лучше прочесть рассказ Джека Лондона “Мексиканец”. Единственное, что отличало Абрека от несчастного Риверы, - это свой, доброжелательный секундант.
- Ну, теперь давай, - сказал Игорь после четвёртого раунда.
...После нокаута Федотов так и не пришёл в сознание на ринге, хотя судья отсчитывал ему секуды втрое медленнее, чем полагается. Чемпиона унесли. Аборигены беззвучно выражали свою радость. Рефери с ненавистью поднял перчатку победителя.
- Подойди сюда,- сказал слегка озадаченный, но в общем-то довольный исходом боя, Косыгин. В отличие от Ивана Васильевича он не стремился к возмездию за нанесенный опричнине урон. Он понимал, что случай предоставил ему возможность сделать очень важный политический ход. Амнистия вместо вендетты должна была ещё больше сплотить тогда ещё братские народы нашей Родины.
Игорь подвёл окровавленного Абрека к столу.
- Ну ты, джигит, герой. Не ожидал. Бог на твоей стороне. Молодец. Может, пойдёшь ко мне служить? В охрану. Переведи ему.
Игорь перевёл. На черкесский.
- Служить бы рад - прислуживаться тошно! - процедил по карачаевски сквозь распухшие губы Абрек.
- Он говорит, что недостоин. Что он в душе хулиган. Что ему ещё нужно исправиться и перевоспитаться. Я готов взять его на поруки и заняться его перевоспитанием.
Алексей Николаевич обиженно поджал губы. Но межнациональные отношения и политика выше личных обид, и он решил до конца играть роль крестного отца.
- Ну что ж, будь по-вашему. Джигит волю любит. Забирай его. Спроси, не хочет ли он чего. Победитель всё-таки.
- Если не возражаете, стакан водки. Столичной. А то после вчерашнего самогона голова трещит, - на чистом русском, даже без акцента, сказал Абрек.
Игорь взял Абрека к себе на Хижину истопником и сделал из него человека. Абрек научился кататься на лыжах, дослужился до первого разряда по альпинизму, прочитал всю библиотеку Самова. Но после гибели Игоря он начал сдавать позиции, хотя и стал начальником Хижины. Тонкий слой культуры оказался нестойким. Он стал выпивать, ввязываться в драки во время посещения Домбая и конфликтовать с властным и грубым Шагабаном. Свободолюбивый и непримиримый черкес не желал подчиняться в общем-то справедливым требованиям карачаевца. Дядя Абрека - один из руководителей управления по туризму СССР пригласил его в столицу работать в своём управлении. Абрек попробовал, тем более, что его милая и интеллигентная жена Азиза жила в Москве. Но белый воротничок из него не получился, и он вернулся на Кавказ. Он устроился работать на Летающей Тарелке в Домбае. По слухам, он стал ещё больше пить и драться...
...Но всё это случилось позже, а сейчас (см. 12-ю главу “Саги об Алибекских Врачах”) Абрек лежит за стенкой с иголкой в заднице и громко ругается матом...
Повесть была впервые опубликована по частям на сайте litsovet.ru в октябре -ноябре 2006.
15
Cвидетельство о публикации 143790 © Карданов А. 22.06.07 19:38