• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ
Из жизни

Жизнь моя война

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
«Жизнь моя – война»

1
На блокпосту было спокойно. Лишь иногда боевики длинной автоматной очередью прорезали свежий весенний воздух, напоминая, что это не весна – это война. Все замирало в мире каждый раз, когда чеченцы начинали стрелять. Просто так стрелять, именно для того, чтобы каждый вспомнил, где он. Чтобы каждый схватился за автомат, и начал стрелять в ответ. Но куда?
Герман ненавидел их за это. Он никогда ничего не имел против чеченцев, но давно понял, что на этой войне без ненависти к «детям Аллаха» - ты покойник. И потому Герман радовался этому маленькому поводу ненавидеть боевиков – длинным автоматным очередям.
Вот и сейчас с криками «Аллах акбар!» начался обстрел блокпоста. Герман взял автомат и направился к выходу.

- Гурко, куда? – резко сказал командир. – Стоять. Куда без приказа собрался? – Герман медленно повернулся к командиру и внимательно посмотрел ему в глаза. Глаза измученные, и иногда казалось, что пустые. На самом деле, эти глаза видели столько боли. И столько тоски в них было, что Герману стало не по себе. Но лишь на мгновение.
- На войну, - тихо ответил Гурко. – Ваххабитов убивать. Чеченцев.
Он вышел на крыльцо. Стрельба уже закончилась, и в воздухе витал лишь легкий запах пороха. Герман поймал себя на мысли, что уже привык к этому запаху, и он не вызывает отвращения, как было раньше.
- Ну что, ребята? – произнес он. – Может, хоть Аллах вас спасет, что ли. А за мной Бог, за мной сила, - и выпустил всю обойму в пустое поле, находящееся перед постом. – Желаю удачи. – Герман выкурил сигарету и вернулся в комнату. За столом сидел командир Чижов и что-то быстро писал в блокноте. Увидев входящего Германа, он оторвался от работы и уставился на него.
- Что, Гурко, всех обстрелял? Ну что мне с тобой делать? Откуда ты такой сумасшедший взялся? Все люди как люди, а ты что? Вот и имущество казенное переводишь. Вот в кого ты сейчас всю обойму выпустил?
- А вы напишите в штаб, может меня переведут. На морфлот.
- Слушай, солдат, ты думаешь, я так всю службу с тобой носиться буду? Думаешь, у меня нервы резиновые? Да я в людей стрелял, когда ты не родился еще. Я столько за сою жизнь видел, сколько ты ни в одном сне не увидишь. Ты мне можешь ответить: чего ты хочешь?
- На морфлот хочу, - цинично произнес Герман.
- А летать ты не хочешь? Как Катерина у Островского? Могу устроить. Кк я устал от тебя и твоих непонятных выходок. Ладно, иди, Гурко, в часть, надо доложиться. Ро обойму молчи, ради Бога. И вообще, помалкивай там, что бы умней казаться.
- Не смешно.
- А здесь война. Здесь смешно не бывает. А если кому будет – то назавтра в цинковом ящике грузом 200 - домой. Так что иди. Э-э, автомат оставь!
Герман отдал честь и развернулся, направляясь к выходу.
- Ну что за человек, - обратился капитан Чижов к черноглазому парню, чистившему автомат, когда за Германом закрылась дверь. – Вот скажи, Фирсов, он всегда таким, э-э, странноватым был?
- Ну, сколько мы с ним знакомы – да. Мы в армии весте были, а потом вот оба сюда отправились, идиоты. Он нормальный парень, на самом деле, да, бывает, странный иногда, но в целом – человек. Правда, неразговорчивый, но это и понятно. За все время нашего знакомства его один раз только будто прорвало. Про семью свою рассказывал. И все. Вы только помягче с ним.
- Это война, сынок, тут помягче нельзя. И вообще, чудо это, а не парень. Никогда таких не встречал, сумасшедших, что ли. Сколько лет служу, а таких не видел. Ему бы плюнуть на ваххабитов как мы, а он выходит и стреляет непонятно в кого. Чертики, что ли, какие-то ему в этом поле видятся. У чеченцев-то засада совсем в другом месте. И вообще, по мне, так они в воздух стреляют. Такие же сумасшедшие.

До части было двадцать минут пешком. Герман уже прошел половину пути. Он шел медленно, местность здесь была красивая, да и пахло не порохом, а весной. Старший сержант Гурко служил уже пять месяцев. Оставалось ему еще семь, но и за это время, проведенное на Кавказе, ему уже осточертело пылиться в окопах и убивать чеченцев. А потому он очень радовался, когда Чижов отправлял его в часть доложиться. Можно было спокойно прогуляться, подышать свежим воздухом, посмотреть на горы, и не думать, что где-то там по ущельям сидят боевики и выжидают, и смотрят через оптический прицел своих винтовок, и ищут новую цель. Живую.
Иногда Герман жалел, что сбежал из дома сюда, на войну. Там, в России остались родные, которые не понимали, друзья, которые не хотели понимать. И девушка, которая оставила его из-за какого-то студента. Хотя, это Германа уже не волновало. Он не любил эту девушку. Он никого не любил.
Уже около части Гурко увидел старика, сидевшего на камне у дороги. Он машинально проверил карманы, но вспомнил, что ничего с собой не взял. Немного подумав, Герман подошел к старику.
- Прости, у меня ничего нет. Но я иду в часть, если подождешь немного, я что-нибудь принесу. Подождешь?
- Подойди ближе, - ответил старик, - не бойся. У меня нет глаз. Кто ты? Я знаю, ты человек. Ты странный. Ты живой.
- Я живой. Почему у тебя нет глаз?
- Я видел его. Оно ослепило меня.
- Ты был в плену?
- Когда-то давно у меня была дочь. Ее убил немец. А я убил этого немца. Я долго, очень долго сидел в подвале. Наверное, пятнадцать лет. Или больше. Солнце… Оно красивое. Цени его. Что для тебя жизнь? Ничто. Иначе, ты бы не приехал сюда. Ты сумасшедший. Знаешь, сколько полегло здесь ребят? Правильно, никто не знает. И я не знаю. И они не знают. И Бог не знает. И Аллах не знает. Уходи, уходи отсюда. Твое место не здесь, ты нужен людям. Русским.
- Я не могу уйти, - холодно произнес Герман, - я контрактник. Может, даже деньги когда-нибудь отдадут.
- Уходи. Если через семь месяцев ты будешь жив, вспомнишь меня, поймешь. А теперь иди, тебя ждут.
Герман еще раз спросил, надо ли что-то принести старику, но тот отказался. Гурко пожал плечами и пошел в часть. Откуда взялся этот старик. Кто он? Странный. Но Герман не хотел об этом думать. Ведь если начинаешь думать, то неизменно приходишь к выводам. Вот этих выводов сержант и боялся.
В части Герману сообщили, что на их блокпост переводят еще одного бойца. Герман не стал расспрашивать, кто это, откуда, и почему его переводят. Разве это важно сейчас? Дима, как звали нового сослуживца, должен был прийти только завтра, поэтому Гурко задерживаться не стал, и собрался уходить. Но его догнал невысокого роста паренек, имени которого сержант и не знал, и начал что-то рассказывать. Герману было совершенно неинтересно, мысли его все еще были там, где состоялся разговор со стариком. Но отдельные слова Гурко улавливал, и из них понял, что в части, из которой переводят Дмитрия, произошло ЧП. Двое бойцов поспорили, началась драка, а один из них просто взял автомат и расстрелял обидчика. Просто и жестоко. Дима находился рядом, и пули чудом не задели его. Герман «дослушал» паренька и пошел прочь.
Герман шел, но никак не мог отделаться от чувства, что старик наблюдает за ним. Где-то притаился, как чеченцы, и выжидает, выслеживает. Внезапно раздался шквальный огонь. Герман в ту же секунду рухнул на землю. «Что за!..»

… - Где Гурко шляется, дьявол его! Пять часов его нет! Что за идиотизм! Фирсов! Иди искать! Стой! Вызывай по рации Пирогова с ребятами, встретитесь на развилке, и все вместе пойдете искать Гурко. Мы с Лехой останемся здесь. Возьми рацию. Действуй, не стой как идиот. Если Гурко появится, я дам тебе знать. Выполняй.
- Есть! – отдал честь сержант Фирсов. – Товарищ капитан, автомат брать?
- Естественно! Не за грибами идешь!
- Герман тоже не за грибами шел.
- Отставить разговоры, - спокойно сказал Чижов. – Я знаю, куда он шел. Вызывай Пирогова.
Степан Фирсов взял рацию. А Чижов не находил себе места. Что могло случиться? И почему только он не дал Герману взять автомат? Кругом ведь боевики, война все-таки. Где Гурко? Что с ним? Жив или нет? У Чижова тряслись руки. Никогда в жизни ни за кого из своих солдат не волновался он так. Чижов прошел Афган и Первую чеченскую, но только здесь простой парень Герман Гурко стал ему почти сыном. Сыном, которого он уже однажды потерял и не хотел потерять снова. Но вестей от Германа не было. Фирсов уже отправился на развилку. А Чижов пил валерьянку и был готов сам схватить автомат и идти, отстреливая каждого «чеха», попавшегося на пути. Но надо было ждать.

… Герман лежал на траве. Он скатился в овраг и потерял сознание. А когда очнулся – уже стемнело. Предательски ныла простреленная рука, вся одежда была в крови, и почему-то болел живот. Сколько он был без сознания? Час, два? Может, сутки? Нет, за сутки из него вытекла бы вся жизнь. Вся его жизнь красного цвета. А может, все произошло лишь несколько минут назад? А что, что произошло? У него болела голова и звенело в ушах. Стрельбы не было слышно. Ползти, надо ползти. Вставать нельзя, его могут заметить. Да он бы и не смог встать. Ползти с одной «рабочей рукой» - довольно сложная задача, но он полз. Через боль, через силу, сам не понимая, зачем. Он ведь мог просто остаться и умереть, ведь за этим же ехал. Погибнуть смертью храбрых. Присвоили бы посмертно какой-нибудь орден. Красота. А он полз. Внезапно вспомнил: «Что для тебя жизнь? Ничто.» Нет! Это не так! Жизнь – это война. А значит, надо бороться. И Герман боролся. Изо всех сил цеплялся за мокрую траву, за холодную землю, отталкиваясь ногами и волоча безвольно болтавшуюся онемевшую руку. Где-то вдалеке мерцали огни, но он боялся подняться и побежать. Он не мог. Он полз и полз, кусая губы, чтобы не закричать от боли, пронизывающей все тело. Но внезапно в глазах потемнело, голову как будто просверливал какой-то стержень,и все тело пронзила жуткая боль. Все поплыло перед глазами, и голова Германа безвольно упала на траву.
Фирсов и отряд ОМОНа во главе с Пироговым уже три часа безрезультатно прочесывали окрестности. Следов Гурко нигде не было. Степан постоянно связывался по рации с Чижовым, но и там Герман не объявлялся. Фирсов стал бояться самого худшего. Чеченцы могли убить старшего сержанта, а могли взять в плен. Время уходило и все меньше шансов оставалось найти Германа живым.
- Спустимся в овраг. Зачем по дороге идти, - предложил майор Пирогов. – Двое на дорогу, остальные в овраги со мной и Фирсовым.
Все разошлись и продолжили поиски Германа. Двадцать минут шли они так, но следов Гурко не было.
- Фирсов! – вдруг закричал пирогов, - иди сюда, все сюда! Тут кто-то есть!
Степан примчался в две секунды и увидел лежавшего на земле человека в военной форме. Он посветил военному в лицо и узнал Германа.
- Это он! Герман, Герман, ты слышишь меня? Очнись! – Степан пощупал пульс. – Он жив. Но кровь. Он ранен. Быстро несем в медчасть.
- Но носилок нет! – возразил один из ребят.
- Какие к черту носилки! Он умрет! Понесем так.
- Повредить можем,- опять возразил кто-то.
- Выполнять приказ,- скомандовал пирогов. – Не можем мы ждать. Понесем так.
Фирсов связался с Чижовым и сообщил, что Германа нашли. Потом ребята понесли ео в сторону медчасти, которая находилась как раз рядом с блокпостом. Полчаса заняла дорога. Герман не очнулся.


2


- Здорово, старик, как жизнь? – произнес Степан, заходя в палату Германа. – Собираешься выписываться или всю жизнь будешь здесь отдыхать? Слушай, Чижов сказал, что есть приказ о твоем возвращении на Родину.
- С ума сошел? Не поеду я никуда. Месяц в больнице, а меня уже со счетов списывают? Мне еще полгода ишачить.
- Чехов отстреливать, да? Хоть бы уже кончилась, что ли, это война, - потянулся Фирсов, - домой бы поехали. Представляешь, сержант, собрались бы с тобой в барчике, пиво, все дела… Только бы кончилась эта война…
- Это не война, это контртеррористическая операция.
- Какая, к черту, операция! Придумали слово.
- А я Бога видел.
- А я только Аллаха. Он вчера соседнюю часть обстреливал. С ангелами. Они стояли и, смеясь, всаживали в наших пули. Мы отстреливались как могли. Разве это справедливо? Вот скажи, Гурко, это справедливо? Я видел их глаза. Это глаза шакалов. Поверь мне, никогда я не видел глаз, в которых было бы столько ненависти, столько злости, столько смети, понимаешь? Я смотрел, как они в упор расстреливали наших, ничего не успевших понять ребят, и мне стало страшно. Ты слышишь, страшно! Это ужасное зрелище, поверь. Везде кровь, трупы, корчатся полуживые боевики. Я не знаю, не помню, что со мной было. Просто добивал их, расстреливая так же в упор, как они несколько минут назад наших. Потом ребята останавливали меня, говорили, что чехи сдохли, а мне было без разницы. Я продолжал стрелять, пока не пришел Чижов и не отобрал у меня автомат. Потом меня уволокли оттуда. Уезжай, старик. Уезжай, пока есть возможность.
- Я контрактник. Я не могу. Мне не нужны деньги, мне плевать на приказ, я не рвусь домой и я не имею права уехать. Ты и сотни таких же пацанов будут ходить под прицелами чеченских винтовок, а я преспокойно отсиживаться дома? И кто-то умрет вместо меня? Никогда. Я видел смерть. Мне больше нечего бояться, мне уже ничего не страшно. Моя жизнь – война. Моя смерть – это смерть на войне от тяжелого свинца какого-нибудь чеха. Я не за Россию воюю. Я за себя кровь проливаю. Свою кровь – за себя. А кто за страну – тот пусть домой едет. Русские врачи спасли меня и спасли мою руку. Я люблю русских людей. Я не люблю Россию.
- Я и сотни таких же пацанов скажут тебе огромное спасибо. Потому что будут рады, что хоть один из них уж точно будет жить.
- Такое спасибо мне не нужно. Мне вообще ничего не нужно. Почему я не могу воевать? Чем я отличаюсь от тебя и остальных?
- Тем, что относительно тебя есть приказ. Я бы уже давно смылся.
- Прости, друг, мы разные.


… - Гурко, ты уверен, что не поедешь домой? – еще раз спросил Чижов.
- Я уверен, что не поеду домой.
- Ну и сумасшедший же ты, Гурко. Домой не хочешь! Что, тебя никто не ждет, что ли? А друзья, а родители? А ты знаешь, Герман, сколько солдат мечтают уехать домой. Уехать из этого дерьма, из этого гадюшника? Думаешь, я поверю, что жить не хочешь? Хочешь, Гурко, еще как хочешь. А уезжать не желаешь из-за своего глупого упрямства. Мстить хочешь? Мсти, Гурко, мсти! Только лучше от этого никому не будет. Чеченцы ведь тоже мстить умеют. Ты думаешь, почему они вообще воюют? Они нам мстят. А точнее, мстят России через нас. А ты, Гурко, этому содействуешь! Мы все содействуем, но у нас долг. А у тебя нет долга, у тебя принципы! Любой нормальный солдат уже давно исчез бы, но ты, я вижу, ненормальный. Последний раз спрашиваю: поедешь домой?
- Нет.
- Ну и дурак, - в сердцах крикнул командир.
- Может и дурак. Но это жизнь моя, понимаете? Здесь моя жизнь. И если через шесть месяцев я буду жив, значит я – человек. А сейчас я никто.
Чижов понял, что не сможет убедить Германа. Он вышел из комнаты, оставив его одного. Гурко долго сидел молча. Вот так значит. И он дурак, и чехи дураки, и жизнь дурацкая. Каждый стреляет, а зачем, почему – объяснить не может. И за каждым солдатом жизнь. А жизнь – это самое ценное, что есть у человека. Почему же порой жизнь становилась Герману самой ненужной? Почему он вообще поехал сюда? Почему в Чечню? Почему на войну? Герман сидел, обхватив голову руками, и не заметил, как в комнату зашел Степан.
- Старик, серьезное дело, - встревожено сказал Фирсов, - в горах отряд наших нарвался на боевиков, там горячо. По рации вызывают подмогу. Начальник отправляет часть наших. Чижов сказал, что домой ты не едешь. Значит, в горы?
- В горы, Степа.
Через пять минут бойцы уже ехали на БТРе выручать попавших в беду пацанов. Все прекрасно понимали, что это будет очень трудно, ведь у боевиков все слажено. Они знают каждый камень в этих горах, каждое ущелье. Чем дальше они ехали, тем отчетливее и громче слышалась стрельба. Фирсов думал, что отомстит за недавнюю перестрелку, а Гурко думал, что погибнет только после того, как убьет хоть одного чеченца. А в следующую секунду броня БТРа задрожала от чеченских пуль. Гурко посмотрел на Степана. Глаза Германа были похожи на дула снайперских винтовок, от ледяного блеска мести Фирсову стало не по себе. Он понял, что Гурко спасать свою жизнь не будет, он будет лишать жизней чеченцев.
- Началось, - процедил сквозь зубы Чижов, - теперь вам воля, мстите. Только помните, что наших пацанов уже нет, а ваши матери еще живы. Но вы можете их убить. А могут чеченцы. И с этой минуты я вам уже не мамка, как в части было. Я такой же солдат. А мать вам – война. Отец – автомат. Сейчас из пятидесяти шансов есть только один на жизнь, если вы будете умными, и чистая случайность – если дураками. А поможет вам Бог. Да оставит их Аллах. Не глупите, ребята, жизнь хорошая штука. Все. – Чижов вылез из БТРа и бросился к горам, отстреливаясь от чехов. После него и все остальные. Герман кинулся к какому-то ущелью, Степана он выпустил из виду. В двадцати метрах от себя Гурко заметил раненого. Он подбежал к нему.
- Что у тебя болит? – спросил Герман.
- Сволочи. Чехи – сволочи.
- Как тебя зовут?
- Саша. Я пытался его убить. Он где-то тут, тоже раненый. Сволочи, напали на нас. Я жить хочу!
- Саша, Саша, тихо, успокойся. Подожди, скажи, что у тебя болит?
- Спина.
- Пальцами пошевели.
- Не могу. Черт, я не могу. Найди этого гада.
- Хорошо, я найду, обязательно найду. Только ты подожди, Саша. Сейчас я позову помощь. Ты только успокойся. Я найду его, я убью его. Герман огляделся. Недалеко от себя он услышал стон. Пройдя немного вглубь, Гурко увидел лежащего на земле чеченца.
- Ах ты, гнида! Наших, значит, бьешь? – произнес Герман. – Сколько вас? Отвечай! – чеченец только стонал. – Чеченцы проклятые, дети Аллаха, сколько вас?
- Тридцать, - прохрипел он.
- Теперь будет двадцать девять, - Герман выпустил в чеченца с десяток пуль, потом забрал его рацию, и вернулся к Саше.
- Потерпи, друг, потерпи, - сказал Герман, - Мы с тобой еще споем, да? Сейчас только на помощь позову.
Через несколько секунд Гурко услышал голос Чижова на какой-то из волн.
- Товарищ капитан, - проговорил Гурко.
- Герман, ты где?
- Здесь, в ущелье. У меня раненый, что делать?
- Видишь БТР? Тащи раненого к нему. Сейчас подойдет водитель, отправишь с ним. Все понял?
- Понял.
- Ты сам как?
- Ничего.
- Где рацию взял?
- У чеченца. Чеха убил.
- Выполняй, Гурко. И, пожалуйста, живи.
Герман потащил Сашу к БТРу, там уже сидел водитель. После того как его положили в машину, она уехала. Герман огляделся. У реки мелькнула и сразу исчезла фигура человека. Герман бросился к скале, но вдруг замер. Его тело пронзили, как ему тогда показалось, тысячи пуль. Гурко обернулся. Перед ним стоял один из тех, кого называют чеченцами.
- Здорово, - произнес Герман осипшим голосом. И упал.


3


- Как он? – спросил Степан у врача, когда подошел к палате, в которой лежал друг.
- Плохо, очень плохо. Гурко не будет жить. У него серьезное ранение, он очень плох.
- Он в сознание придет?
- Сестра сказала, что уже приходил. Давайте зайдем.
Фирсов приоткрыл дверь в палату, Герман как будто спал. Но, видимо, услышав скрип двери, проснулся и открыл глаза.
- Привет, старик, - сказал Степа. – Как жизнь молодая?
- Здорово, сержант. Вроде ничего. Хотя, кто его знает, - Герман на секунду задумался, а потом внимательно посмотрел на Степу, - ты как? Вы вырвались.
- Да. Нас немного осталось, но мы выжили.
- Капитан как?
- Его нет. Прости, Герман. Командир Чижов не вернулся. Черт, почему? Ну почему? Почему ты ранен, командира нет, а я жив. Почему я вернулся?
- Да все нормально, Степан, все нормально. Помнишь как в армии: «Делай, что хочешь, но главное – живи!» Вот и живи, Фирсов. Как Саша?
- Живет. Он говорил про тебя. Такой, говорит, не из наших. Высокий, черненький. Я ему фотографию нашу показал. Он на тебя пальцем ткнул, этот, говорит. Потом на Чижова показывает, спрашивает, мол, кто это. Я говорю, это наш командир, капитан Чижов. А он отвечает – это с ним Герман по чеченской рации связывался. В общем, жив Александр, и тебя увидеть хочет.
- Вот и хорошо, что жив. Он парализован, да? У него спинной мозг поврежден.
- Да. У него ноги не двигаются. Руками он шевелит. Врачи говорят, что у него есть шанс поправиться. Небольшой, но есть.
- Спасибо, сержант, что пришел.
- Нормально все, я еще приду. Завтра, ладно? Сейчас мне уже пора. Лечись, выздоравливай. Бывай.
- Пока…
Фирсов вышел из палаты. Он не могу смириться с тем, что сейчас Герман был перед ним живой и веселый, а завтра его может уже не быть вообще. Ушел Чижов, неужели теперь Герман? Герман, который был рядом с армии, который своим молчанием мог поддержать гораздо больше, чем другие своими пустыми словами. Герман, который должен стать свидетелем на его свадьбе.
В палате остались только Герман и врач.
- Мне нужно с вами поговорить, - с трудом произнес последний.
- Конечно, что-нибудь не так?
- Дело в том, что ваше состояние очень тяжелое. Я бы сказал – критическое.
- Сколько? – задал неожиданный вопрос Герман. – Сколько осталось?
- Не больше недели. Скорее, меньше. Может, три дня.
- У вас есть ручка и бумага?
- Есть, - врач подал Герману листок бумаги и свою ручку.
- Спасибо, - он стал что-то писать.
Доктор вышел из палаты.

… - Сержант Фирсов! Вы, вероятно, пришли к Герману? – встретил Степана в коридоре доктор. – Я должен сообщить вам… - врач замялся, - в общем, пойдемте лучше в кабинет.
У Степана бешено заколотилось сердце. Где-то, какая-то часть его души уже знала, что скажет врач. Но он не хотел верить. Нет! Не может этого быть. Фирсов послушно пошел за врачом зашел в его кабинет и сел около стола.
- Я должен вам сказать, - начал доктор, - вчера вечером Герман скончался. Мне очень жаль. Мы делали, что могли. Но Герман был обречен, ранение слишком серьезное. Я знаю, что вам трудно в это поверить, но это так. Простите.
- Ему не было больно? – наконец произнес побелевшими губами Степа.
- Нет. Это произошло во сне, Герману не было больно.
- Он хотел… Он хотел, чтобы его похоронили здесь, в Чечне, в горах.
- Да. Герман просил об этом. Мы сообщили родным, они согласились. Завтра похороны, завтра они должны приехать.
Но Степан не слышал доктора, он не мог поверить в это. Какие похороны, о чем врач говорит? Какие похороны, если он так и не сможет никогда поверить, что Германа больше нет. Он беззвучно плакал. Просто слезы медленно, как драгоценные капли жизни, скатывались по его щекам, и он не мог их остановить. Вот они – скупые мужские слезы. Этого ты хотела, война? Чтобы здоровые пацаны плакали как дети..
…- И еще одно, - продолжал врач, - Герман просил передать вам это, - он протянул Степану запечатанный конверт с надписью: «Сержанту Фирсову. Степе.»
- Что это?
- Письмо, вероятно. Я не знаю.
- Можно мне посмотреть на Германа?
- Да, конечно.
Врач повел Степана в морг.
- Вот, - он откинул простыню. – Я оставлю вас.
Сержант увидел такое близкое и незнакомое лицо друга. Такое безжизненное и живое. Как будто он сейчас откроет глаза, улыбнется и весело скажет: «Чего стоишь, сержант? Воевать надо, а не слезы лить». Но глаза Германа оставались закрытыми, а лицо сохраняло ледяное спокойствие. Он был где-то далеко.
- Привет, Гурко. Ну что же ты, друг? Прости, прости, что так все вышло. Прости. – Степан накрыл его лицо простыней и вышел из помещения.
Руки его тряслись, но после долгих усилий распечатали конверт. В нем было письмо. Листки, исписанные знакомым мелким почерком Германа. Степан стал читать.
«Здравствуй, Степа. Да, вот так вот оно все и есть, так должно быть. Я умер. Знаешь, порой мне кажется, что умер я еще не родившись. Не могу сейчас сказать, что не хочу умирать. Я даже счастлив. Счастлив, что умру. Странно? Но так есть. Я не боюсь смерти. Понимаешь, мне в жизни никто не нужен, и мне всегда от этого становилось страшно. Не хочу себя жалеть, но я тоже никому не нужен. Я не могу ни о ком заботиться, мне чуждо чувство ответственности, я одиночка. На Земле я никогда счастлив не был, очень хочется верить, что там мне будет лучше. Ты же знаешь, Степа, моя жизнь – война. И я ее проиграл. Я хотел этого. Честно, сержант, я хотел этого. Прости, если что не так. Передавай всем привет. Родным моим, Саше. А я обязательно передам от тебя командиру. Обязательно. Жизнь ведь она такая. Вчера мы были живы, сегодня нас нет. Но ты живой, Фирсов. И ты береги жизнь. Ты хочешь жить, я знаю. Тебя дома родители ждут, девушка ждет, и ты во что бы то ни стало должен вернуться. Ради них, ради капитана. Помнишь, ты обещал ему, что вернешься? А я не обещал. Я знал, что останусь здесь.
Еще, Степа, может, ты старичка встретишь. Седого такого, очень старенького и слепого. Передавай ему тоже привет от меня. А может, и не встретишь… Ты только не отчаивайся. Живи, пожалуйста, живи!
И потом, Степа, я убил чеченца. Господи, мне страшно. Странно, раньше я даже не задумывался, что чехи – тоже люди. Чехи – они и есть чехи. Но нет, сержант, чеченцы – люди. И я убил человека, понимаешь? Убил. Я убил. И после этого жить? Извини.
Спасибо тебе, Степа. За все спасибо. А помнишь армию? Хреновое было время, правда? Но мы выдержали. Потому что вместе. А потом воевать захотелось. Но тебя я тогда понимал, ты за брата мстил. А вот себя – нет. Но я родился, чтобы умереть. Потом контракты подписали. А помнишь, как уезжали? Я запомнил глаза твоей девушки. Поверь мне, старик, она тебя очень любит. И ты будешь счастлив. А помнишь, мы на первых порах привыкнуть к войне не могли? А когда Груз-200 первый раз увидели? Это ужас был. А мы слушали ДДТ да «Голубые береты», а Чижов носился с нами как с детьми малыми. А потом сказал, что если мы слушаем это – мы настоящей войны не видели, а это все сплошная романтика. И он был прав. На следующий день был бой. И ведь после него мы кассеты больше не доставали. Они где-то у меня в вещах. Возьми их и подари своим детям. Пусть для них война всегда будет только романтикой.
Знаешь, сержант, наверное, этот пацан наверху еще до моего рождения в личном деле у меня написал, что жизнь моя – война. Бывай.»

Эпилог

- Герман, иди ужинать!
- Иду, - маленький голубоглазый мальчик зашел на кухню. – Пап, а что это?
Степан взял из его рук кассеты.
- Это… Это кассеты Германа.
- Того самого?
- Того самого. Теперь они твои. Он так хотел.



Спасибо всем
бывшим - настоящим –
будущим военным.

Февраль 2001 года.


Cвидетельство о публикации 13663 © Иванова И. 22.04.04 10:20