• Полный экран
  • В избранное
  • Скачать
  • Комментировать
  • Настройка чтения
Жанр: Проза
Форма: Рассказ

Если... 4 - 6

  • Размер шрифта
  • Отступ между абзацем
  • Межстрочный отступ
  • Межбуквенный отступ
  • Отступы по бокам
  • Выбор шрифта:










  • Цвет фона
  • Цвет текста
4. Осень

Наступает такой день,… Всегда наступает такой день, который ничем не отличается от предыдущего или последующего, но все же он наступает. И в этот день ты, к примеру, идешь куда-то, не важно куда, и вдруг замечаешь, что вокруг очень много детей. И все эти дети, они не такие, как обычно. Ты привык, что те дети, которых ты обычно видишь, они веселые и шумные, они постоянно движутся, бегут куда-то в своих маечках и шортиках, прыгают, кричат, взрывают что-нибудь или денег просят. А тут… Тут они все вдруг стали очень серьезными и идут в одну и ту же сторону. И ты так зависаешь на несколько секунд, а потом вдруг улыбаешься и хлопаешь себя ладонью по лбу, вспомнив, как смотрел недавно на календарь, а он был открыт на странице с девятым месяцем. На сентябре. А, значит, наступила осень.
И ты вспоминаешь, как когда-то, уже довольно давно, лет “надцать” или “дцать” назад, ты точно также топал вместе со всеми в новенькой отутюженной форме, с ранцем и таким мешком, перевязанным веревкой у горловины, в котором лежала сменка. А еще ты почему-то вспоминаешь книжки. Были такие специальные книжки. Детские книжки. Их издавали в твердой глянцевой обложке, которая была украшена какими-то непонятными картинками, и размер ее был совсем не такой, как у тех томиков, на которые были подписаны по абонементу родители. Словно для того, чтобы подчеркнуть, что это есть специальные детские книжки. Эти книжки писали какие-то взрослые люди, но они старались использовать детский лексикон, чтобы доказать тебе, что прекрасно знают, как ты живешь в своем возрасте, что делаешь и как говоришь. И в этих самых книжках описывалось, как дети в сентябре идут в школу, а там с радостью встречают своих одноклассников, которые с точно такой же радостью встречают их. Нет, конечно, там есть какой-нибудь вредный антигерой, который занимается мелкими пакостями, но ближе к финалу его общими усилиями перевоспитывают и он становится таким же радостным и улыбчивым. А учителя, они любят всех – и тебя, и твоих друзей, и даже того, кто пока нехороший. Потом начнутся уроки, и одним из первых будет какой-нибудь новый предмет, ведь с каждым годом в школьную программу добавляется что-то новое. А еще будут уроки труда, физкультуры и сочинение на тему “Как я провел лето”… Ведь не так все было, абсолютно не так. Зачем ждать сентября, чтобы пообщаться с теми, с кем ты и так дружишь? Ведь вы встречаетесь вне зависимости от смены учебных четвертей. А еще же существуют друзья, с которыми ты вместе не учишься, и те, которые живут в тех местах, куда тебя отправляют на лето или те, с кем ты вместе был в пионерском лагере. Так кому радоваться-то? Девочкам-отличницам? Или учителям? Тебе еще мало лет и ты не успел разобраться, что никакие не учителя они, а преподаватели и ты им лично… до любого по выбору места, ведь у них и без тебя очень много проблем по жизни. И, может быть, поэтому тебе никогда не задавали написать сочинение на тему “Как я провел лето”. Хотя, возможно, они просто поняли, что это было твое лето и правдиво рассказывать о нем взрослым ты не собираешься.
И еще ты помнишь, как сидел в кабинете литературы на уроке той же литературы, под строгими взглядами классиков той же самой литературы, которые были изображены на портретах, висящих над доской. А учительница русского языка и (опять же) литературы рассказывала, что осень – это такое особое время для писателей, поэтов и прочих талантливых людей, осенью их порой посещало какое-то особенное вдохновение, тут же припоминалась Болдинская осень Пушкина и какая-то еще осень… А ты сидел и думал, что странные они, должно быть, люди были. Ведь осенью уже и какими-то летними делами особо не позанимаешься, потому что темно, холодно и дождливо, а зимними – так и вообще нельзя, ведь до снега еще далеко. Но теперь, когда ты уже прожил прошедшие с той поры “надцать” или “дцать” лет, тебя тоже толкает изнутри что-то такое, трудноописуемое. Нет, ты не бросаешься в припадке вдохновения что-то такое сочинять, просто вдруг возникает такое предчувствие, что совсем скоро, почти что сейчас вдруг произойдет что-то необычное, что-то не укладывающееся в прокрустово ложе прожитого. И ты стоишь где-нибудь в лучах закатного солнца, а оно кажется очень ярким, и воздух, освобожденный дождями от пыли, совсем прозрачен и легок. И от всего этого предчувствие чего-то в груди все нарастает.
И ты вдруг вспомнишь какую-то девушку, с которой повстречался давным-давно вот таким же осенним вечером. А ты знал ее уже довольно давно, но только тогда, в лучах заходящего осеннего солнца, посмотрел на нее другим, особенным взглядом и подумал о том, что как же ты мог раньше не замечать, что рядом с тобой ходит такой вот особенный человек. Вы поговорили недолго, всего полчаса, да и разговор-то был ни о чем, и разошлись. Но после этого ты бродил весь вечер и почти всю ночь под полной сентябрьской луной, которая наполнила этот город призрачными тенями, и мир виделся уже не таким, как несколько часов назад. Ты шел и вдыхал зависший в воздухе запас опавшей листвы, а потом тебе захотелось закурить и ты сел на ступеньки у двери в бойлерную, нащупал припрятанную во внутреннем кармане куртки сигарету, достал ее, повертел в пальцах, потом достал коробок со спичками, извлек оттуда одну из них, а она была с дефектом и поэтому сломалась. Ты отшвырнул обломок в сторону, достал другую, чиркнул ей по грани коробка и прикурил. А так как ты совсем недавно начал курить, то после первой глубокой затяжки, обязательно закашлялся и слезы выступили на глазах. Но ты не отбросил сигарету в сторону, а справился с кашлем и затянулся еще раз. И вот так сидишь, куришь, смотришь на луну, а сам вспоминаешь каждую фразу из недавнего разговора и понимаешь, что обязательно нужно придумать какой-то серьезный, веский повод, для того, чтобы завтра ей позвонить и выдумываешь самые фантастические причины…
Ты еще не догадываешься, то завтра позвонить не решишься, и послезавтра тоже, а только через неделю или две. И разговор получиться каким-то скомканным и нервным. А дальше… Ну что дальше? Вы же оба – еще юные, робкие и неопытные, пусть даже ощущаете себя очень даже взрослыми, и поэтому все выйдет так, как вышло. А потом пройдет время. И у тебя уже давно своя история жизни, а у нее – своя, и ты время от времени случайно встречаешь ее и перебрасываешься десятком-другим фраз, ты в общих чертах в курсе перепутий ее жизненного пути и несколько раз видел ее дочь - но все равно, окунувшись в осенний закат, вдруг подумаешь о том, что все еще может случиться, что судьба порой ходит по тем самым неведомым дорожкам, а еще о том, что если бы тебе представилась возможность переиграть что-то одно из прожитого, то ты бы…
Или ты оказался где-нибудь в парке. Или в лесу. Или просто там, где мало машин и много деревьев. И ты идешь по засыпанным листвой дорожкам и вдруг видишь, что кроны деревьев уже заметно поредели, а за ними, такое серое, с ярко-синими проплешинами, небо. Тебе становится понятно, что таких вот теплых дней, подобных тому, в котором ты живешь, осталось до обидного мало. А ведь еще недавно была середина апреля, все вокруг только расцветало и казалось, что это буйство природы, оно ведь еще очень надолго и можно без сожаления растрачивать теплые дни направо и налево. И тебе вдруг захочется сделать так, чтобы в ближайший месяц (или хотя бы пару недель) высвободить как можно больше времени. Такого времени, которое не разменяно на ежемесячный конвертик с купюрами или построение ячейки общества, а лично твоего, приватного времени. Такого времени, в которое ты можешь быть, где угодно, и делать, что угодно. Ведь совсем рядом… И это так надолго… И ты садишься на скамейку и смотришь на эти листья, на это небо с полыньями, на эту осень. И пускай тебя сейчас кто-то разыскивает, кому-то ты сейчас срочно нужен… Пускай. У тебя в данный момент гораздо более важная встреча – свидание с осенью.
А если ты живешь в том же городе, в котором хоть где-нибудь чему-то учился, то ты неожиданно оказываешься у того самого здания, в которое ты несколько лет подряд заходил почти каждый день. А оно для тебя – просто здание, не второй дом, не место, хранящее воспоминания, а просто здание, такое же, как и окружающие жилые дома. Ведь твои осени, а также зимы, весны, и лета – они же не живут в каких – нибудь домах, а только в тебе. И ты постоишь так немного, да и пойдешь куда-нибудь по своим делам. И будешь улыбаться. Никому. Не из-за чего. Просто так. А тебя будут догонять новые зимы и новые весны, новые лета и новые осени.
И ты будешь жить.




5. Кофе

И вот уже принят душ, вычищены зубы и выглаженная с вечера одежда переместилась с пластмассовых плечиков на твои плечи. Ты сидишь на кухне, а напротив тебя – большая пузатая чашка кофе. Горячего и ароматного. Первая из какого-то количества, которое ты выпьешь за сегодняшний день. И ты ведь пьешь его не для того, чтобы взбодриться или проснуться, тем более что тот кофе, тот самый, который ты пьешь, можно безнаказанно выпить на сон грядущий, а после спокойно и безмятежно уснуть. И не потому, что питие кофе доставляет тебе уж такое удовольствие, что ты не торопясь, смакуешь эти утренние минуты. Просто ты делаешь это регулярно и давно. А зачем… Никто не знает. И ты не знаешь.
А иногда, в паузах между глотками, ты задумываешься о том, как его выращивают, этот кофе? Нет, ты, конечно, теоретически подкован в этом вопросе, читал какие-то статьи в глянцевых журналах, где был подробно описан весь жизненный путь этого напитка. И еще там же были фотографии. Но ведь ты сам представляешь этот процесс совсем по-другому, не так как было нарисовано или изображено. Тебе кажется что кофе – это такие небольшие и жесткие ягоды красного цвета, которые растут на таких же небольших кустах с крупными и блестящими листьями. И каждый день, под палящими лучами солнца, эти ягоды собирают крупные чернокожие мужчины и женщины, чьи плечи и спины блестят от пота, а лица всегда сохраняют непроницаемое и спокойное выражение. Они, не торопясь, обрывают эти красные плоды и наполняют ими большие плетеные корзины. А вокруг бегают их дети, которые стараются подражать своим родителям и особенно выражениям их лиц, они подбирают упавшие на землю ягоды и тоже бросают их в корзину. И когда она наполняется, за ней приезжает обшарпанный красный грузовичок, в кузове которого уже стоит несколько таких же корзин, а за рулем – такой же обшарпанный старичок с седой бородой и в ковбойской шляпе. Он заберет корзину и повезет ее туда, где производят всякие специальные процедуры, превращающие эти зерна в тот самый кофе, который ты время от времени покупаешь.… И пусть на самом деле все абсолютно не так – и плоды не того цвета, и собирают их по-другому, да и сам кофе, тот кофе, который ты пьешь, имеет мало общего с тем, что изначально выросло – тебе просто нравиться так думать, потому что о чем еще думать ранним утром за первой после пробуждения чашкой.
Ты делаешь еще один глоток и чувствуешь, что именно сегодня кофе тебя совсем не бодрит. Впрочем, как и обычно, но то, что прошло – уже не в счет, ведь ты уже как-то прожил те дни, а этот еще только предстоит. Или это не кофе так действует? Или это заботы и будни, которых в последнее время было до обидного много? Но ведь сегодня, в тот день, утром которого ты сидишь на кухне, сегодня ведь пятница. А пятница – это такой день… Особый. Она поделена на две части, причем весьма неравноценные по времени. Но в ту, в которой меньше минут и секунд, умещается гораздо больше, чем в другую, потому что когда она наступает, то можно себе ни в чем не отказывать. Если, конечно, есть силы и желание. Ведь впереди еще целая суббота, которую можно и необходимо прожить с удовольствием, а за ней – воскресенье, день, немножко отравленный предчувствием понедельника, но все равно он тоже твой. И ты уже представляешь, как через какой-нибудь час, ты приедешь на работу, заваришь себе еще одну чашку кофе и станешь его пить. Вокруг будет суета, беготня, дела какие-нибудь, проблемы, а ты будешь спокойно сидеть, курить и пить кофе. А потом шум и гам начнут тихонько тебя засасывать, и кто-нибудь подойдет к тебе что-то выяснять или спрашивать. Но ты в ответ лишь покачаешь головой и парируешь эти наскоки фразой “Пятница – это день подведения итогов”, сделав при этом немного усталый и одновременно загадочный вид. А зачем тебе так говорить? Ведь это – полная неправда, итоги, с одинаковым успехом, возможно подводить в любой другой день недели, а в пятницу еще можно о-го-го сколько всякого разного наворотить. А для того так говорить, чтобы от тебя отстали. Но так уважительно отстали. Не просто из-за того, что тебе лень или неохота отвечать, а потому, что ты знаешь нечто такое… Особенное. И вот ты так скажешь, а человек, который только что суетился и о чем-то тебя выспрашивал, вдруг замрет на пару секунд, потом кивнет головой и уйдет. Но уйдет уже чуть более неторопливо и спокойно. А тебе будет приятно, от того, что он так ушел.
Но все это будет позже, а пока ты сидишь на кухне и пьешь утренний кофе. А он так пахнет, что хочется закрыть глаза на вдохе и представить, что ты сейчас вовсе не здесь. Не здесь, а там. В каком-то другом месте, где ты ни разу не был, но которое так ярко и отчетливо себе представляешь. И в том месте есть какое-нибудь кафе. Летнее кафе с такими белыми столиками и плетеными креслами. И в этом кафе всегда вечер, там горят маленькие факелы и фонарики из рисовой бумаги, а где-то рядом, совсем рядом шумит море. Ты не видишь его, но тебе и необязательно его видеть, достаточно лишь звука плещущихся волн, щепотки соли, растворенной в воздухе и понимания того, что оно рядом. А еще там играет музыка, самая лучшая и любимая музыка, но звучит она как бы из ниоткуда. Или отовсюду. И тебе даже не интересно выяснить, где в этом кафе могут быть припрятаны динамики, ты просто сидишь и тихо подпеваешь
"Summertime, and the livin' is easy
Fish are jumpin' and the cotton is high
Your daddy's rich, and your momma's good lookin'
So hush little baby, don't you cry... "

А вокруг тебя женщины в светлых платьях и широкополых шляпах и мужчины в льняных рубашках и парусиновых брюках. И на тебе тоже льняная рубашка фисташкового цвета, а на столике, напротив тебя такая же большая шляпа и рядом с ней маленький, аккуратный букетик из цветов, названий которых ты не знаешь, и никогда раньше не видел, но от этого они кажутся еще более красивыми. Ты медленно пьешь кофе из маленькой фарфоровой чашки, а вместе с ним цедишь ожидание, очарование и предвкушение.
А потом.
Потом ты открываешь глаза и замечаешь, что кофе в твоей большой и пузатой чашке совсем остыл, выплескиваешь остатки в раковину, обуваешься и уходишь. И впереди тебя ждет переполненный транспорт или забитое шоссе, бесконечные телефонные трели и многоголосица дня. А в транспорте будет так душно, что захочется выйти и остаток пути пройти босиком. Или в пробке из динамиков твоего авто будет звучать какое-то бесконечное утреннее шоу с крикливыми ведущими, и ты задумаешься, как же это вообще возможно – нести подобную чушь, причем за деньги. И будет еще много всего… Но ты уже выпил свой утренний кофе и поэтому помнишь, что там, впереди, еще есть граница, разделяющая пятницу на две неравные части и где-то, чуть дальше, маленькое кафе на морском берегу, где горят факелы и фонарики из рисовой бумаги, играет любимая музыка и по чашкам разливают предвкушение с терпким и чуть горьковатым послевкусием.




6. Болезнь

Болеть неприятно. Болеть неприятно и плохо. Болеть неприятно, плохо и накладно. И не нужно этого делать. Ведь, как гласит расхожее выражение, “лучше быть здоровым и богатым…”. А все эти таблетки, микстуры, пастилки и порошки – все они не самые дешевые вещи, надо сказать, да и к тому же, созданы из каких-то неизвестных тебе элементов, названия которых ты ни за что не выговоришь, а как они на тебя подействуют – это еще очень большой вопрос. Но эти самые снадобья прописал тебе врач. А кто он такой, этот врач? Обычно это человек такой в белом халате с отстраненным и уставшим взглядом, который когда-то давно поступил в медицинский институт. Он учился там чему-то, долго учился, несколько лет, потом получил диплом, поклялся Гиппократу в беззаветном служении и безответной любви и стал работать врачом. А вот как он учился – ты не знаешь. А, может быть, он и учился-то не очень, и, когда клятву давал, то скрестил пальцы, чтобы убедить себя в том, что вся эта ответственность за здоровье других людей возлагается на него как бы понарошку, и сейчас относится к своему ремеслу, как к обычной службе. И вот он сидит напротив тебя и с непроницаемо-постным лицом выписывает тебе рецепт. Ты уже заплатил ему, потому что считаешь, что самая лучшая медицина – это та, которая бесплатная, но за деньги, и теперь ждешь, что он будет всерьез беспокоиться за твое самочувствие, но он только молча водит ручкой по желтенькому бланку. Просто тех денег, которые ты ему дал, по его собственному прейскуранту хватает лишь на то, чтобы выставить диагноз и выписать рецепт. И в этом рецепте все названия будут написаны настолько непонятным почерком, что ты сможешь понять, какие лекарства тебе прописали только когда придешь в аптеку, чтобы оплатить это самое прописанное. И ведь как все эти химикаты отразятся на твоем здоровье, твоем личном здоровье, том здоровье, которое у тебя одно – абсолютно неизвестно. Но ты берешь этот желтенький листочек, говоришь “Спасибо, доктор”, идешь к ближайшему зданию с зеленым крестом на фасаде и потом терпеливо глотаешь все то, что было тебе предписано. Потому что тебе плохо. Болеть вообще плохо. И невыгодно.
Но бывают такие болезни… Такие обычные, почти что сезонные. Типа ОРЗ или чего-нибудь подобного. И тебе вроде бы также нехорошо, как это обычно бывает, но все-таки…
Например, ты возвращаешься вечером домой и понимаешь, что тебе как-то не так. Может быть, просто устал. Или спал плохо накануне. Но, так, на всякий случай, вынимаешь из шкафчика градусник, засовываешь его под мышку и бродишь с ним по дому минут десять, никому не говоря о том, что меряешь температуру. Потом вытаскиваешь его, смотришь на шкалу и говоришь себе “Ого! А вроде бы незаметно было.”, рослее чего подходишь к своим домашним со словами “У нас случайно нет никакой таблетки от температуры? А то я, похоже, приболел немного”. И в этот момент словно тумблер какой-то переключается и, если бы ты не был настолько сконцентрирован на своем самочувствии, то этот щелчок можно было бы даже услышать. Но он все равно раздается и после него все уже не так, как было раньше, после него ты резко становишься центром внимания и объектом проявления ласки и заботы. Тебе прикладывают ладонь ко лбу и говорят “О, да ты совсем горячий! Ну-ка, немедленно в постель!”. Ты пытаешься вяло отпираться, но тебе все равно укладывают в эту самую постель и несут тебе всякие грелки, горячий чай, мед с лимоном или какое-то другое народное средство. И каждые десять минут спрашивают “Ну как тебе? Получше? ”. А ты лежишь между всяких подушек и одеял, сосредоточенно кашляешь и отвечаешь на вопросы какой-нибудь жалкой гримасой с подобием улыбки. А потом ты слышишь, что за тебя уже все решили… Решили таким образом – завтра ты никуда не идешь, вызываешь врача, берешь больничный на неделю и спокойно лечишься. И ты хотел было запротестовать и сказать, что тебе не так уж плохо, как все думают, просто надо выспаться и все сразу станет хорошо, но не стал этого делать. Всегда делал, а тут вдруг раз! – и согласился. И вовсе не потому, что тебе настолько плохо, что ты не можешь так поступить. Просто тебе вдруг стало приятно оттого, что о тебе так заботятся, и очень захотелось продлить эту заботу подольше. И ты лежишь – а тебе хорошо. Плохо и хорошо. Одновременно.
А уже после… Дня через два… Ты просыпаешься утром и чувствуешь себя уже, в общем-то, нормально. Не совсем, конечно, но нормально. И вот ты отрываешь голову от подушки и смотришь в окно. А там – зима. Там сильный и холодный ветер, который гонит куда-то мириады колких снежинок, там коричневая каша на дорогах и скользкие ступени подземных переходов. Какой-то легкий ветреный полувздох, непонятно как проникнув внутрь твоего надежно проложенного поролоном и заклеенного бумажными полосами жилища, чуть касается тебя, и ты подтягиваешь одеяло к подбородку, думая о том, что сейчас, в эту самую секунду, там, под твоим окном, идут люди. И около соседнего дома тоже идут люди. По всем дорожкам сейчас идут люди и трамбуют подошвами своих ботинок падающий снег. Они уже одели на себя теплые свитера и пиджаки, повязали шарфы, потом облачились в тяжелые пальто (шубы, дубленки), а ладони спрятали в перчатки и варежки. Но им все равно очень холодно. И скользко. А по дорогам едут автомобили. Чаще ползут, чем едут. И люди, что сидят сейчас за рулем этих автомобилей, встали сегодня очень рано, чтобы потом долго заводиться, прогреваться, чистить стекла… Ведь ехать-то надо. Им всем куда-то надо, несмотря на зиму. А тебе не надо, ведь ты болеешь, ведь у тебя есть эта синяя бумажка, в которой шариковой ручкой выведено число, до которого тебе разрешено быть непричастным к каждодневной суете. Как говорили в детстве – ты в домике. И от этой мысли на твоем заспанном лице появляется улыбка, несмотря на то, что ты еще вроде как болеешь.
А потом наступает последний из тех дней, что были отмечены в твоем больничном. А ты уже выздоровел, тебе совсем хорошо: нет ни кашля, ни насморка, ни температуры. Но, несмотря на это, ты ведь не проявишь излишнее служебное рвение и не отправишься совершать трудовые подвиги. Ты потратишь этот незапланированный выходной на себя, потому что именно в такой день можно сделать многое из того, на что постоянно не хватает времени. И ты едешь туда, куда уже очень давно не ездил и встречаешься с теми, кого уже очень давно не видел. И тебе опять-таки некуда спешить, ты, не торопясь, идешь по улице, меж спешащих куда-то людей и улыбаешься. Улыбаешься так же, как когда-то давно, когда ты еще учился в школе и как в тот самый день, когда тоже наступал последний день болезни. Тебе еще не нужно было идти учиться, но уже было можно гулять, и ты тут же уходил на улицу. Осторожно обходил здание школы, где в каком-нибудь классе сидели твои одноклассники, они что-то писали, а кто-то стоял у доски и пытался ответить на вопросы учителя. А ты гулял. И это было здорово. Ведь уже начиналась весна, можно было смастерить из тетрадного листа маленький кораблик, пустить его по ручейку, бегущему вдоль бордюра и долго идти следом…
А когда ты выйдешь на работу, кто-нибудь из твоих коллег обязательно поинтересуется твоим самочувствием. И ты так устало выдохнешь, так, как это может делать только что переболевший человек, потом проведешь рукой по лбу, так, как это может делать только что переболевший человек и пожалуешься на то, что еще не до конца оправился от болезни. А потом скажешь “Но болеть нельзя, ведь без меня тут… Ведь я не могу спокойно болеть, думая о том, как тут… И вот пришел сегодня и убедился, что стоило не появиться всего несколько дней, а теперь тут…”. И тебе наверняка посочувствуют, и, быть может, даже посоветуют еще немножко передохнуть и долечиться, но сделают это так, для проформы, невзаправду. А ты так же откажешься, не забыв изобразить при этом, что тебе все-таки не совсем еще хорошо.
Потому что как еще покажешь…. И как расскажешь…. И стоит ли говорить…. Говорить о том, что тебе было… Одновременно было. Плохо и хорошо. Да и зачем? Ведь болеть – это все равно очень неприятно, расточительно и неинтересно. И не нужно
Cвидетельство о публикации 116260 © Chiffa 30.01.07 18:28

Комментарии к произведению 1 (0)