Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Жанр: История
Форма: Очерк
Дата: 03.01.07 14:33
Прочтений: 2240
Средняя оценка: 9.50 (всего голосов: 2)
Комментарии: 2 (2) добавить
Скачать в [формате ZIP]
Добавить в избранное
Узкие поля Широкие поля Шрифт Стиль Word Фон
Мастера

   В конце 1980-х годов в Екатеринбургском Дворце культуры имени Я.М. Свердлова по четвергам собирались резчики по дереву. Странное хобби этих людей в век синтетики и штамповок выглядело старомодным, но их "вирус" уже вселился в меня, и я с нетерпением ждал этих творческих встреч.
   Нравился мне сивоусый, а позднее - сивобородый, восьмидесятилетний резчик Анатолий Александрович Первушин - книжник, этнограф, творец прелестных шкатулок из шелковистого на взгляд капокорня. Каждый его ларец с секретом: хочешь открыть - реши головоломку. Был он, можно сказать, зодчим из народа, возводившим заново канувшие в Лету бревенчатые соборы, и плотником, поднимавшим из небытия по старинным рисункам рубленные стены некогда знаменитых острожных башен. В работах Первушина прошлое русского деревянного зодчества каждый раз прояснялось на наших глазах.
   Клубные встречи открыли мне ещё одного мастера - Виталия Георгиевича Ленченко - врача, кандидата медицинских наук. Он создавал незабываемые вещицы из обломков бивня мамонта, подаренных знакомым геологом. Его изящные костяные броши цвета крестьянских сливок так и просились в тонкую золотую оправу. Чуткие пальцы врача с одинаковым проворством творили и красоту, и добро. Однажды, когда принудили обстоятельства, он вырубил из четырёхметрового соснового кряжа занятную фигуру хирурга и подарил литовским коллегам, у которых самому довелось подлечиться. С тех пор у входа в кардиологический центр Валкининкай в шестидесяти километрах от Вильнюса стоит наш земляк - деревянный целитель с таким же деревянным скальпелем в суковатой руке, приглашая посетителей надписью, вырезанной по-литовски: "Следующий!".
   Старые свердловские резчики Румынин, Чернов, Ларионов ставили декоративные столбы и парковую скульптуру в посёлке уральского завода тяжелого машиностроения (УЗТМ), в парке Лесоводов России и на новой тогда Посадской улице в югозападной части города. Были у них и талантливые последователи, создавшие уютный уголок подле Дома-музея Павла Петровича Бажова - известного автора уральских горнопромышленных сказов.
   Принято думать, что резное художественное ремесло - не уральское занятие. Мода на такие столбы, действительно, завезена издалека: их родина на обочинах жемайтийской дороги, а богатые оконные наличники светёлок и красных окон из центральной России. Что правда, то правда: русский человек начал обживать Урал и Сибирь сравнительно недавно. После первых походов Ермака, ещё до падения Кучумова царства в Западной сибири и на Урале закудрилась затейливая резьба на русских деревянных изделиях. Чуть ли не с первыми ушкуйниками пришел сюда резчик Никита Сирота, ставший потом одним из первостроителей Тарского острога. Он хорошо рисовал, или, как тогда говорили, знаменил. Четыреста лет назад современник писал о нём: "Делает он, Сирота Никита, столярное и резное дело, и знаменит сам, и режет на дереве птицы, звери и травы". Особо показательно здесь выражение " на дереве" вместо "из дерева": намёк сибирского летописца на выполнение Никитой барельефной резьбы.
   Многогранность творческого таланта резчиков по дереву отмечалась и более поздними авторами. В первом десятилетии девятнадцатого века Никита Саввич Попов в "Хозяйственном описании Пермской губернии" писал : "Рещик сверх искусства в столярной работе может вырезывать всякие виды на дереве, почему подряжается иногда для вырезывания полных иконостасов. Топор, пила, струг, разного роду резцы и косые долота , буравки, дорожники и прочие суть обыкновенные его орудия при употреблении клею; может вырезывать всякие фигуры и по рисункам".
   Серьёзный исследователь края В.П. Бирюков писал в тридцатых годах прошлого века: "...на Урале резчики, несомненно, есть, и среди них существуют выдающиеся, талантливые художники".
   На посиделках в клубе мастера не раз сетовали, что судьба ремесла декоративной резьбы на Каменном Поясе была незадачливой, ибо литейщики, кузнецы, камнерезы и огранщики не сходят со страниц печатных изданий Урала, кочуют из книги в книгу, а резчиков в этом крае словно бы и не знали. Несогласный Первушин опровергал эти мнения:
   -Промышленный Урал и искусство резьбы по дереву, возможно, и впрямь не родня друг другу. Деревянная чурка - это вам не чугунная чушка или не огранённые самоцветы. Там дело ясное: исконно уральские вещи - краса и сила России. Но возьмите, к примеру, каслинского модельщика Кузьму Дмитриевича Тарасова. Видный был мастер. Виртуозно резал по дереву. Теперь вдумайтесь: каким бы стал чугунный Каслинский павильон при том же архитекторе Баумгартене, при том же чугуне и формовщиках, но без резчика Кузьмы Тарасова. Плохому мастеру хорошая модель не по силам, а без доброй модели не жди художественной отливки. Выходит, наше резное ремесло на уральской земле не было пустым делом. А с каменотёсами да с камнерезами обстояло ещё интересней: их обязательно учили резьбе по дереву. Задуманное учеником изделие в камне мастер заставлял сначала вырезать из дерева. Заготовку подбирал позалихватистей - свилеватую, всю в тайных древесных пороках и неошкуренную. Нелегко создать художественную вещь, если древесина неоднородна по структуре и цвету: кора, луб, заболонь, внутренние сучки, прожилки, подгнившая сердцевина. Секрет в том, что камень - он тоже внутри неодинаков, но если ученик осваивал работу с неподатливым деревом, то не робел и перед камнем. И опять выходит, что наши уральские каменотёсы были резчиками по дереву не хуже тех, кто узорами покрывал крылечки, наличники, мебель, украшал кудриной деревянные тябла иконостасов. Такие мастера умели и царский заказ выполнить с честью.
   Запомнился мне этот спор пожилых резчиков. По правде сказать, я давно собирал сведения о мастерах из народа. И в тот вечер понял, что в разысканиях своих копал мелковато, смотрел однобоко и видел не дальше привычного. Как же я не обратил внимания на взаимное проникновение самостоятельных, но обусловливающих друг друга видов старинного прикладного искусства! Старик Первушин заставил взглянуть на всё по-новому. И хотя мои поиски были скорей забавой, чем делом, - хобби, а не работой, но отнимали уйму свободного времени. Нельзя было отмахнуться от постигнутой вдруг ошибки.
   В те годы меня серьёзно увлекали судьбы старинных екатеринбургских мастеров "живописного и столярно-малярного цеха". К несчастью, документы Ремесленной управы в фондах областного архива на сохранились. В 1930-х годах относительная ценность архивных бумаг определялась числом обращений к ним за календарный год. Папки с документами, к которым не было обращений, возами свозили в макулатуру. Таким образом, прямой путь к персональным сведениям о цеховых мастерах, подмастеорьях и ремесленных учениках был отрезан.
   Оставались статьи в печатных изданиях. Но если живописцам иногда посвящали свои труды кандидаты искусствоведения, то маляры, вывесочники, каретники, столяры и резчики по дереву оставались в тени. Со временем, понемногу удалось собрать кое-какие данные о старых екатеринбургских умельцах. Среди них мимоходом встретилось имя подмастерья мехового дела Егора Зубрицкого, занимавшегося на дому несколькими художаственными ремёслами. Может быть, до памятного спора в рабочем клубе это имя, появившись в записной книжке, вскоре было бы вытеснено десятками новых и позабыто, но теперь поисковые методы изменились. Следовало выяснить круг профессиональных обязанностей и творческий потенциал подмастерья, служившего при фабричных воздуходувных мехах.
   В "энциклопедии горного дела и металлургии", как назвал академик М.А. Павлов "Описание уральских и сибирских заводов" Вильгельма де Геннина, указан "комплект для дела деревянных мехов". В штат входил мастер, четыре подмастерья мехового дела, столько же учеников и два столяра.
   "Оные мастеровые люди не завсегда при деле новых мехов, но почти более при починках и при разных поделках бывают",- писал де Геннин. В их число входил, как значилось в архивной записи, и подмастерье Егор Зубрицкий. Подмастерье - это первый помощник мастера, прошедший многолетнюю столярную выучку и ставший искусным специалистом. До наших дней дошло свидетельство администрации горного завода о том, какие именно поделки чаще всего приходилось выполнять подмастерьям: "Случающиеся поделки, а именно дело и починка разных образцов моделей и досок, которыми печатаются всякие вещи для литья в песок, и столов, и стульев и прочего, что потребуется и надобно будет". Из этого замечания явствует, что некоторые из отлитых в песке перил и чугунных декоративных решеток для столичных мостов и усадеб вполне могли быть изготовлены на Урале по моделям и доскам, выполненным екатеринбургскими подмастерьями воздуходувных мехов. Как бы то ни было, меховой подмастерье, работая с деревом, был профессионально подготовлен к выполнению любой творческой задачи в своей профессии.
   Сведения об умельце Егоре Зубрицком пришли к нам из восемнадцатого столетия. В пожухлой от времени архивной тетради в перечне имён кустарей, ремесленников, купцов, чиновников, домовладельцев и пришлых людей, снимавших угол на екатеринбургских подворьях, среди девяти тысяч жителей города значился и Егор. В графе "какое художество имеет" о нём написано: "Столяр, производит в доме гранильное ремесло и дело оловянных вещей".
   Егор Зубрицкий в Екатеринбурге был старожилом, кадровым мастеровым, имел семью и собственный деревянный дом. Фабричное жалование получал в размере двадцати рублей в год. Доход его был невелик, но в сравнении с арестантами и подёнщиками, получавшими по копейке на день (3 рубля 65 копеек в год), Егору на жизнь, по-видимому, хватало. При этом, в неурочные дни он всё же подрабатывал огранкой драгоценных камней и производством оловянных изделий.
   Сегодня редкие экземпляры оловянных вещей можно видеть только за стеклом музейных витрин: пороховницы, солонки, орнаментированные стаканы, сосуды, сделанные на старонемецкий манер по образцам, завезённым наёмными иностранцами из Европы, подносы, подсвечники и "мудродельные болваны" - аляповатая пластика для барских покоев.
   Олово не требовало устройства литейной мастерской. Оно плавилось в медной посуде в домашних условиях на поду русской печи или на огороде в глинобитной печурке. Ковкий серебристый металл был послушен резцу и чекану. Из умелых рук оловянная вещь выходила нарядной, благородно поблескивала, не портилась от воды и долго не разрушалась на воздухе.
   Ежедневно двенадцать часов Егор был фабричным подневольным работкиком, а остальное время суток у себя в бревенчатом доме - резчиком, литейщиком, чеканщиком, ювелиром - свободным художником. "У нас многие думают,- писал Н.С. Лесков,- что художники - это только живописцы да скульпторы, и то такие, которые удостоены этого звания академиею, а других не хотят почитать за художников". Егор Зубрицкий, естественно, разделял судьбу не удостоенных официально звания.
   Чтобы свести концы с концами, многие екатеринбургские мастеровые в свободное от заводской повинности время кустарничали или занимались побочными ремеслами. Пятьдесят восемь мастеровых в старинном Екатеринбурге гранили у себя дома самоцветные камни. Некоторые из них имели в избах не по одному, а по два и даже по три станка. Плавкой и литьём цветных металлов промышляли четверо, но одновременно двумя этими ремёслами в городе владел только один человек - Егор Зубрицкий. Кроме него ещё девять человек на дому выполняли столярные заказы. На фоне горнозаводского мастерового люда подмастерье мехового дела Зубрицкий выглядел заметным умельцем.
   Говорят, что истинный талант время не старит. Именно этому уральскому таланту вместе с другими умельцами в конце семидесятых годов восемнадцатого столетия выпала редкая честь поспорить мастерством с признанными петербургскими художниками и завершить соперничество победой. Об этом свидетельствуют события, развернувшиеся вокруг присланной из столицы деревянной модели царскосельских чугунных ворот, отлитых на Каменском казённом заводе в 1778 году.
   Годом раньше, в 1777 году, президент Академии художеств Иван Иванович Бецкой сообщил в Екатеринбург командующему экспедицией по изысканию цветных каменьев Якову Фомичу Рооде, три года назад заменившему здесь умершего генерал-майора Донненберга, что императрица приказала поставить в Царском Селе литые художественные ворота из чугуна. Большую деревянную модель для отливки нового сооружения по проекту архитектора Фельтена двор поручил изготовить столичным резчикам.
   Уральские мастера и до этих событий не раз выполняли ответственные монаршьи заказы. Для того же Царского Села екатеринбургские каменотёсы создали великолепные мраморные ступени парадных лестниц и монументальные к ним перила. В последние годы Двор постоянно поручал новому командующему экпедицией выполнение наиболее ответственных художественных заказов. Президент Академии художеств Бецкой, переживший немало неприятностей в связи с недавней отливкой конной статуи "медного всадника" воспринял новый заказ императрицы как удачно выпавший шанс восстановления престижа. Вскоре резная деревянная модель царскосельских ворот была изготовлена. Бецкой заплатил за неё 750 рублей (денежное содержание заводского столяра за 37 лет каторжной работы).
   За такие деньги тобольские мастера делали два резных полных иконостаса. А пятью годами позже, в 1782 году, на торговой площади Екатеринбурга в Богоявленской церкви братья Бусыгины за четыреста рублей создали из пяти кубометров отборного кедра резное деревянное чудо - высокий иконостас размером одиннадцать на одиннадцать метров на осетровом клею.
   Столичную модель предстояло перевезти санным путём из Санкт-Петербурга на Урал к доверенному человеку Бецкого - Якову Рооде, который и место уже подыскал для отливки: "...токмо бы сие литие государственною берг-коллегиею повелено было производить на Каменском казённом заводе по соображению мягкого чугуна",- писал он. С ним согласились, и 17 января 1778 года деревянная модель царских ворот, следуя на Каменский завод, прибыла в Екатеринбург.
   В тот же день Рооде, словно почуяв неладное, приказал вскрыть ящики, чтобы обследовать груз, и обнаружил, что столичная модель сильно пострадала в пути. Какая беда приключилась с ней на зимней дороге, - документы не сообщают. Кое о чём можно судить лишь по содержанию финансового отчёта, представленного экспедиции сержантом Карлуковым, сопровождавшим обоз. По счетам оплаты поломок в пути видно, что не обошлось без дорожных происшествий, в результате которых ломались оглобли, разбивались сани, раскалывались ящики с частями модели. Сержант за свои деньги заменял сани, покупал новые оглобли и гвозди, сколачивал ящики. Этот счёт Рооде велел оплатить. Он не посмел утаить от Бецкого повреждения ценного груза, но в донесении употреблял осторожные выражения:
   "И как через дальний провоз не могла оная (то есть модель - Е.Д.) миновать в некоторых местах немалого повреждения, то вынужденно нахожу привесть её поправкою в прежнее состояние". Создавалось впечатление, что достаточно исправить некоторые поломки и даже "в некоторых местах немалое повреждение" и ворота будут отлиты строго по модели, доставленной из столицы.
   В первых числах февраля Рооде просил у Главного заводоупроавления разрешить получение "лесных припасов для некоторого употребления, касающегося к литью чугунных ворот по присланной модели". Зачем ему понадобились "лесные припасы", если модель требовала только починки? Между тем, к своей просьбе он приложил расчет расхода материала по видам работ: "Для резного дела потребно кряжей липовых: если из всякой резьбы по одной штуке - 7 кряжей, на половинную резьбу - 10, а на всю резную работу - 20 кряжей и клею рыбьего два фунта". К этому он прибавил сорок три сосновые доски и два шестиметровых бревна. Похоже на то, что командующий экспедицией вознамерился не починять старую, а создать новую такую же модель. Всё прояснилось, когда он признался Бецкому, что кроме поломок обнаружил в присланной модели существенные недостатки конструкции.
   "О больших воротах ещё осмеливаюсь донести, что мне в модели казались креплением штук весьма безнадежны, ибо металл не дерево, которого штуки клеить или клинить или гвоздьми приколачивать неможно, как и на тяжесть его смотреть надобно. Для чего распределил совсем другое сложение и крепи".
   Эта смелая оценка изделия придворных резчиков была, вероятно, справедливой и подсказана командиру экспедиции скорей всего екатеринбургскими мастеровыми людьми, ознакомленными с характером поломок и признавшими негодной первоначальную конструкцию модели. Выбор нового технологического варианта "совсем другого сложения" означал, что готические ворота для Английского парка в Царском Селе предстояло отливать не по присланному образцу, а по другой, сделанной в Екатеринбурге, деревянной модели.
   Впрочем, новое техническое решение не отменяло созданного архитектором художественного облика ворот. Бецкой и Рооде понимали, что внешний вид архитектурной постройки, утверждённый императрицей, нельзя изменить произвольно. Поэтому новая модель при всём её техническом совершенстве не должна утратить малой толики внешних достоинств столичного образца. Это чрезвычайно осложняло работу местных мастеров. Каждую деталь требовалось копировать с абсолютной точностью и безукоризненно чисто, не допуская малейшего отклонения от форм, размера, пропорций.
   Художественное произведение всегда несёт на себе отпечаток творческого "я" своего создателя. Петербургская модель готических ворот, выполненная именитыми резчиками двора, не противоречила этому правилу. Повторённый и усовершенствованный вариант столичной модели хотя фактически и перестал быть "присланным", но оставался Санкт-Петербургским эталоном, по которому должна производиться отливка из чугуна. Может быть, поэтому модель, предназначенную и подготовленную для формовки, продолжали в переписке с центром называть присленной.
   В денежных документах модель стала упоминаться во множественном числе. Не потому ли, что Рооде создал две модели? Спустя некоторое время на этот вопрос ответил сам командующий экспедицией в "покорнейшем рапорте" на имя Бецкого: "Я отважился таковые же ворота вылить, токмо в полтора аршина по масштабу против пропорции больших вышиною, которые заслуживают быть в Академии художеств, особливо для того хотя чугун совсем и не такого свойства, как благородные металлы, и с собою так обходиться не допускает, однако до того приведён, что и в таковых малых штуках совершенная ясность, как в большом изображении".
   Командующий приказал изготовить не одну, а две модели ворот: большую - натуральной величины, и поменьше - кабинетных размеров. Вторая (малая) модель задумывалась с двойным прицелом. Во-первых, по ней можно обучать процессам формовки, литья и отделки больших художественных деталей на примере малых ворот. Во-вторых, малые ворота можно было при случае покорнейше поднести в дар их превосходительству. Возможно, это последнее принималось в расчет командующим экспедицией, искавшим покровительства Бецкого в надежде перебраться ближе к столице. Видный искусствовед Б.В. Павловский придерживался версии, высказанной самим Рооде в "покорнейшем рапорте" и полагал, что назначением малой отливки было показать высокие пластические достоинства каменского чугуна. Думается, что ни одна из трёх высказанных догадок не исключает двух остальных
   Выполнить столь ответственную работу могли лишь модельщики, имевшие не только намётанный глаз и твёрдую руку, но и солидную практику резьбы по дереву.
   У себя а Экспедиции Яков Рооде располагал собственным штатом художников, если так позволительно назвать профессионально подготовленных архитекторских помощников и не имевших специального образования, но виртуозно выполнявших работу высокого художественного класса - мастеров, подмастерьев и учеников гранильного, камнерезного и каменотёсного дела. Надворный советник Рооде, напрямую сносившийся с Петербургом, был весьма влиятельным лицом в горнозаводской администрации. С любого из уральских заводов он мог по своему усмотрению вызвать для выполнения правительственного заказа лучших специалистов. Так он и поступил. Группа собранных под его команду мастеров изготовила обе модели в течении месяца. К сожалению, не довелось найти точных сведений о численности собранной им бригады и отыскать её поимённого списка. Профессионально команда была очень сильна, если ей удалось посрамить императорского резчика - Иоганна-Франца Дункера. Основываясь на архивных документах, могу определённо назвать пока лишь три имени.
   Прежде всего, это Егор Зубрицкий, о которм уже кое-что сказано в начале очерка. По-видимому, Рооде обратил внимание на его многогранный талант и знал о способностях подмастерья Зубрицкого лучше и больше, чем знаем сегодня мы.
   Глядя на отлитые из чугуна колонны, арку, наличники, на корону, венчающую устремлённое ввысь декоративное сооружение, осознеёшь высокую степень мастерства людей, создавших этот шедевр. Внизу на левой и правой шестиугольных площадках между профилированными тягами "колонн" располагались отлитые из чугуна скульптуры в виде женских фигур. Скульптура стояла и в табернаклях на вершинах "колонн". Значит, в состав "воротной бригады" Рооде не забыл включить скульптора.
   Более двухсот лет стоят на земле сработанные уральскими мастерами величественные ворота, вызывая гордость соотечественников, зависть и удивление заезжих гостей. Создавшие их мастера принадлежали казне, получали годовое государево жалованье. Этим объясняется отсутствие в "воротном деле" расходных документов о выплате им денег за этапы работ.
   Только однажды в период работы над моделью казна выплатила Зубрицкому сверх жалованья сорок пять копеек на обратный проезд из Каменского завода в Екатеринбург. А пришел он туда в первых числах марта с обозом из пятнадцати конных подвод, доставившим обе модели. Командовал обозом двадцативосьмилетний архитекторский помощник и скульптор Михаил Горяинов, тоже отличный резчик, будущий автор белоснежного мраморного портрета Ивана Ивановича Бецкого.
   На ста восемьдесяти километрах раскатанной полозьями морозной, а местами уже и слякотной, дороги клееная деревянная поклажа опять могла поломаться на угорах, подъёмах и спусках. Следить за состоянием "воротных моделей" обязан был Егор Зубрицкий. Возле них он провел на Каменском заводе две недели, собирая детали по узлам, ремонтируя повреждённые части и заново изготовляя пришедшие в негодность. Он готовил дерево к формовочным операциям. Надворный советник Рооде, поставивший на карту собственную карьеру, не мог доверить битву за престиж Экспедиции людям, в которых не был уверен. И только после того, как утрамбовали и поставили на просушку первые формы, он успокоился и разрешил Егору Зубрицкому покинуть завод, не дожидаясь оказии. Двадцатого марта столяр получил от казны 45 копеек на обратный проезд, а спустя шесть дней Рооде доложил в Петербург о благополучном начале отливок.
   После отъезда Зубрицкого модели опекал ученик каменотёсного дела Василий Пылаев. Он внимательно следил за состоянием дерева, восстанавливал повреждённые при формовке детали и возвращал их формовщикам. Василий Пылаев не был для Рооде человеком случайным в "воротном деле", и я основательно подозреваю его входившим в число резчиков, причастных к созданию двух новых моделей ворот на Урале - наряду с именами столяра Егора Зубрицкого и скульптора Михаила Горяинова.
   Заводской смотритель Никита Ломаев писал о Пылаеве 21 мая 1778 года: "Ведения экспедиции о изыскании каменьев ученик каменотёсного дела Василий Пылаев находился при Каменском заводе у исправления к литью чугунных ворот разных моделей по сие число, а оного отправлен обратно, коему и явиться в свою команду. Жалованье ему, Пылаеву, за всё здесь бытие насчёт помянутых ворот выдано два рубля , да на проезд от Каменского завода до города Екатеринбурга на девяносто с половиною вёрст по деньге на версту - сорок пять копеек с четвертью".
   Ученикам платили двенадцать рублей в год, или по рублю в месяц. Выплаченные Пылаеву два рубля, равные двухмесячному его содержанию, подтвердили, что в день отъезда Зубрицкого именно он принял вахту у деревянных моделей. А с отъездом Пылаева в Екатеринбург практически завершилась полугодовая работа уральских мастеровых над созданием литых царскосельских готических ворот по образцу, присланному из Петербурга.
   В те майские дни Рооде докладывал в столицу: "Повеленные чугунные ворота до малых штук средней части во фронте литьём счастливо окончены, равно и те последние на сих днях окончить уповаю. А статуи надеюсь в июне месяце сделать. Теперь остаётся в вылитых штуках некоторые грубости, каковые сей несовершенный и грубый металл в литье оставляет, очисткою отнять".
   Продолжали ещё работу формовщики скульптуры, плавильщики, чугунолитейщики. Вступали в дело слесари и вызванные из Берёзовского завода мастеровые - чеканщик Тимофей Хмелёв с помощниками Данилой Пушкиным и Евдокимом Суздальцевым. Дальнейшая судьба моделей никого больше не занимала. Резному дереву суждено было пойти на брова. Чугунные копии с них были отлииты и начинали самостоятельную жизнь оригинальных произведений русского декоративного искусства. Спустя недолгий срок, вычищенные и выхоженные чеканами, покрытые плотным чернением ворота ожидали дальней дороги в столицу.
   В Царском Селе для Готических ворот уже готовили место. В те далёкие семидесятые годы восемнадцатого столетия с отходом от регулярного паркового стиля кронам деревьев позволили, наконец, развиваться свободно. Разрастаясь, они ткали полупрозрачный занавес из молодой зелёной листвы. На этом нежном и трепетном фоне черные готические ворота должны были выглядеть почти графическим шедевром.
   Их снаряжал в путь архитекторский помощник Никита Яковлев. В реестре, с которым отправлялся снаряженный обоз, он перечислил все части, из каких состоят ворота, количество ящиков, в какие они упакованы и указал общий вес чугунной поклажи - 1733 пуда (28386,5 кг).
   Для того, чтобы перевезти этот груз с Каменского завода на пристань, выписали подорожную на сто двадцать лошадей. Возницы пуганули животных крепким русским присловием, и тяжело гружёный обоз выехал с заводского двора. А мастеровые, причастные к созданию шедевра чугунного зодчества, продолжали делать рутинную работу - каждый в своей заводской бригаде.
   Тяжело давалась жизнь горнозаволским рабочим Урала. Говоря об условиях труда на уральских горных заводах в XVIII - середине XIX века, писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк высказался определённо: "Это было ужасное время бесправия, шпицрутенов, плетей и всякого другого "пристрастия", какое немыслимо даже при осадном положении, точно Екатеринбург стоял на охваченной мятежом и междоусобной бранью территории. Всего интереснее, что эти драконовские законы сопряжены были воедино для вящего преуспеяния несчастного русского горного дела, и под их давлением творился крепостной кромешный труд в рудниках, на фабриках и на заводской огненной работе. Сравнение с нынешней каторгой слишком слабо рисует положение тогдашнего Урала".
   Впрочем, в жизни тех, кто упорней других потрудился над деревянными екатеринбургскими моделями и по воле заводского начальства принял участие в дальнейшем изготовлении царского заказа, событие это оставило заметный след.
   Егора Зубрицкого Яков Фомич Рооде забрал к себе в Экспедицию и определил в плотники у шлифовальных работ с годовым жалованьем сорок рублей - вдвое большим против прежнего (теперь стоимость деревянной модели, названную Бецким незначительной, можно было бы покрыть зарплатой Зубрицкого на за 37, а всего за 18 лет).
   Михаилу Горяинову, скульптору, сам президент Академии художеств Бецкой благосклонно позволил изваять недосягаемый для иных мастеров свой скульптурный портрет в каррарском мраморе.
   Василий Пылаев в декабре того же года получил от командующего экспедицией сверх жалованья крупное денежное вознаграждение "за прилежные труды в деле высочайше повеленных чугунных ворот".
   Не просчитался и сам надворный советник Яков Фомич Рооде, предпринявший смелую операцию с изготовлением уральской версии деревянной модели и преподнёсший Бецкому кабинетный вариант готических чугунных ворот. Престижный подарок: сами ворота в единственном экземпляре в императорском дворцовом саду, а их уменьшенный образец у Ивана Ивановича в кабинете! И третьего марта 1779 года был подписан высочайший указ о переводе Якова Рооде на службу из Екатеринбурга в Петергоф.
   Устанавливал готические ворота в Английском саду царскосельского парка архитектор И.В. Неелов. Вместе с ним участвовал в этой работе и Яков Рооде. На лесах, возведённых по приказу Неелова, тринадцать рабочих ворочали и соединяли тяжелые чугунные детали. Работу они выполнили отменно. На прочность конструкции и устойчивость высоких готических ворот обратила моё внимание их хранительница - сотрудница музея Ирина Григорьевна Степаненко. Она сказала, что в литом комплексе ворот не хватало кое-каких художественных деталей, утраченных во время войны, и музей намерен восстанавливать Готические ворота в их историческом виде.
   Вернувшись из поездки, я обо всём рассказал Первушину.
   -В своё время я тоже ездил в Питер поклониться памятникам рабочей смекалки, - сказал он,- и обратил внимание, что в этом музее под открытым небом повсюду тьма художественного металла. За многими шедеврами сокрыт малозаметный труд талантливых резчиков по дереву. И я, как старый почитатель этого древнего ремесла, во многих художественных отливках отчётливо вижу копии с уникальных резных изделий. И всегда счастлив увидеть и опознать отливку, сделанную с прекрасной резной работы по дереву. У дерева век короткий, но подлинное искусство резчика, повторённое в метелле, живёт вечно.
   Богат был мастерами Екатеринбург восемнадцатого столетия. В нём насчитывалось восемьдесят вольных кузниц, шестьдесят одна сапожно-башмачная мастерская, сорок одна слесарная, тридцать восемь портновских, швейных и шляпных, двадцать три кожевенно-овчинных, девятнадцать каретно-тележных, столько же пряничных заведений (некоторые из них печатали пряники с помощью резных пряничных досок), пятнадцать ювелирных, девять мастерских, выпускавших узорные ткани с набойчатым рисунком, для которых печатные доски делали сами или отдавали специалистам резьбы по дереву), десять столярных, шесть гончарных, пять канатных, кирпичеделательная, инструментальная, живописная, часовых дел и парикмахерская - всего 440 кустарных и ремесленных заведений на 1655 городских дворов с числом жителей менее девяти тысяч человек.
   Заметными городскими художниками были государственные крестьяне Семён Зелютин, Яков Стафеев, Василий Лоденщиков и отставной казённый мастеровой Козьма Первокин - артельные плотники, украшавшие по заказам жителей их деревянные дома "подзорами и некоторой по приличностью надрезью"; живописец Евтихей Глуховых; мебельщики заводской команды Иван Панкратов и Артемий Свирский; столяр и резчик по дереву Яков Феклистов, в неурочные часы работавший по заказам сам, а в рабочее время на него трудились наёмные люди. Все эти жители Екатеринбурга - современники Егора Зубрицкого и Василия Пылаева. Не таким ли художникам из народа посвятил свои строки творивший в ту же эпоху Антиох Дмитриевич Кантемир, сумевший, по выражению Виссариона Белинского, первым на Руси свести поэзию с жизнью (старинный текст адаптирован автором очерка):
  
   Искусный художник, умелой рукой
   ты вырезал дивный стакан.
   Сколь дерзко обнял ты гирляндой тугой
   Венеры танцующей стан!
   Пред девою смерч перепутанных трав
   и арка увита лозой.
   Весеннего дня необузданный нрав
   венчается с летней грозой.
   В искусстве своём ты умён и могуч,
   а в деле резном удалец:
   откроет на кубке играющий луч,
   о чём не доскажет резец.
  
   Старинные стихи ощутимо воссоздают творческий облик мастера того времени. Можно легко представить себе высокий кубок, изготовленный из оловянных полос, украшенный чеканным рисунком с модным тогда изображением Афродиты или Венеры, орнаментированный гибкой виноградной лозой. Ремесленники, изготовлявшие оловянные предметы обихода, были способны и на более значительные декоративные решения. Знал о них, несомненно, и Егор Зубриций, уделявший свободное время этому ремеслу.
   Выходец из среды потомственных мастеров, он родился в 1713 году. Ему едва минуло десять лет, когда переведённые на Исеть плотники начали возводить первые жилые дома и бастионы будущей екатеринбургской крепости. В 1726 году заводская администрация снарядила в столицу первый караван отлитых из чугуна декоративных решеток. Егору исполнилось тогда тринадцать лет. Заводскую службу он начал котельным учеником в девятнадцать. В 1743 году переведён на прорезную фабрику в работники денежного дела. В семидесятых он значился столяром, а позднее подмастерьем, чинившим и изготовлявшим ящичные воздуходувные меха из дерева. На старинной заводской гравюре можно встретить изображение воздуходувных мехов, верхние доски которых украшены щедрой деревянной резьбой. В 1780 он плотник шлифовальной мельницы, а в 1788 - столяр нагорной команды. Умер Егор Зубрицкий в Екатеринбурге в 1805 году в возрасте девяноста двух лет.
   Следовало бы обратить внимание на молотового мастера Верх-Исетского завода Софрона Зубрицкого, приходившегося, возможно, дальним родственником Егора. Софрон был взят Петром I в заводскую работу в 1706, а затем тоже переведён на Урал.
   Последнюю четверть девятнадцатого столетия Россия отметила Урало-Сибирской научно-промышленной выставкой, проведённой в Екатеринбурге (1887). В публичных библиотеках сохранились газеты тех лет. Материалы выставки, имена участников известны. Среди победителей екатеринбургская пресса отмечала местного жителя Николая Васильевича Зубрицкого, награждённого медалью за отличные торговые вывески. Не за художественную резьбу, не за декоративный чугун, а за успешное рисование вывесок. Некоторые вывески из прошлого можно встретить на снимках старых городских фотографов: "Бельё конфекцион", "Фаянс-хрусталь", "Китайский чайный магазин". Отдельные привлекают экзотикой: "Парижский шик", "Пале-Рояль", "Американские номера", "Барон де Суконтен". Между тем, вывески бывало ошеломляли новичка, впервые посетившего город. Вот как описал Павел Петрович Бажов первую свою встречу с екатеринбургской вывеской:
   "Неожиданно показался угловой многооконный дом. На крыше с одной стороны улицы на железных листах было написано выпуклыми позолоченными буквами `Продажа соли', а с другой улицы такими же буквами `граф Строганов'. Такую замечательную вывеску я видел впервые, и она запомнилась навсегда".
   Кто и где создавал эти красочные вывески? Простой вопрос, а ответить на него сложно. В справочнике "Город Екатеринбург", изданном в 1889 году городским головой И.И. Симановым, нет раздела, посвящённого изготовителям вывесок. Искал в протоколах городской думы, надеясь обнаружить просьбу или разрешение открыть кем-либо из горожан вывесочное дело. И обратил внимание на просьбу Н.В. Зубрицкого о выделении ему земли для строительства жилого дома. В октябре 1885 года городская дума решила: "Уступить Зубрицкому под усадьбу из-под Столовой улицы 55 квадратных сажен земли". Стало быть, одна из вывесочных мастерских располагалась на бойком месте, на новом тогда ещё пути от центра города по Кривцовскому мосту к железнодорожному вокзалу. Годом раньше здесь, возле Макаровской мельницы, построили через реку Исеть этот мост, сменивший название на Симановский, а позднее названный Макаровским мостом. К нему выходила неплановая Столовая улочка - вторая после набережной односторонки. Здесь, на Столовой, намеченной к сносу ещё в девятнадцатом веке, в деревянном доме с подвальным этажом уже находилась известная в городе столярная мастерская Александра и Владимира Катариных, а неподалеку от них выполнял художественные заказы резчик по дереву А.И. Кириллов. Появление здесь живописной мастерской Николая Зубрицкого превращало окраинный уголок Екатеринбурга в своеобразный деловой микрорайон, в котором обитатели прилегавшей торговой стороны и соседнего верхисетского заводского посёлка могли заказать новые наличники, столярную и резную мебель или броскую вывеску для собственной лавки.
   Припомнилась и моя неожиданная встреча со старой екатеринбургской вывеской на строительной площадке нового циркового комплекса, где разгребали завалы снесённых экскаватором зданий. Кто-то выворотил из-под груды полуистлевшего крошева досок прямоугольный, громыхающий на ветру полутораметровый лоскут железа. На его лицевой стороне в характерной для стиля модерн изящной синей рамке на чисто голубом фоне горели чётко выписанные золочёные буквы прекрасно сохранившейся вывески: "Акушерка Попова". Никто тогда и не подумал о том, что найден истинный клад - кусочек старого и неповторимого городского быта. По сути, это был музейный экспонат, сбереженный временем, но не сохранённый людьми.
   В моём окружении давно знали, какие темы интересуют меня в краеведении. Однажды раздался телефонный звонок. Знакомый сообщил, что среди прежних выпускников городского профессионально-технического училища был камнерез Валерий Зубрицкий, пращур которого якобы вышел из верхисетских молотовых. Звонок был кстати, потому что к тому времени следы Зубрицких терялись где-то на заречных визовских Опалихах или на незаметной Столовой улочке, в конце 1930-х переименованной в Ревдинский переулок.
   Когда мы встретились с Валерием Викторовичем Зубрицким, я сделал для себя ещё один полезный вывод: краеведческий поиск даже в родном городе требует экспедиций. Мало просиживать вечерами в библиотеках, а дома до полуночи перебирать конспекты и каталожные карточки. Иногда надо, бросив это увлекательное занятие, выйти на место событий, даже туда, где по слухам или по собственным наблюдениям из окна такси или трамвая ты точно знаешь, что всё снесено и застроено. На этот раз так и случилось. Микрорайон, в котором жили Зубрицкие, к тому времени почти весь уже снесли, но в одном из уцелевших домов я отыскал продолжателей интересовавшей меня фамилии. Дом сохранился, по-моему, чудом. Фасадом он смотрел на параллельную улицу, но задами его усадьба выходила на бывшую Столовую, то есть туда, где по решению городской думы в 1885 году ей определено было быть. Дом стоял, почерневший от времени, украшенный старомодными, хорошей столярной работы резными наличниками с элементами стиля барокко. Парадный вход, выходивший на улицу, был заколочен. Его обветшалую двустворчатую дверь обрамляла прихотливо изогнутая обвязка, всё ещё цепко державшая кокетливые филёнки. В конце девятнадцатого столетия такие двери мастерил на заказ в собственной мастерской в центре Екатеринбурга верхисетский крестьянин М.Ф. Просвирнин. Лучшую из них он навесил на входе в собственный мебельный магазин, открытый в двухэтажном кирпичном доме с каменными солнечными часами над крышей из листовой жести на Тихвинской улице (позднее ул. Хохрякова, 3).
   -В семье бытует предание,- говорил мне мой новый знакомый,- будто вся родня наша идёт от государственных крестьян-хлебопашцев с речки Зубрицы в Галиции. Об этом мой прадед оставил памятную записку, обращённую к потомкам, чтобы знали, откуда здесь появились. Первым из Зубрицких в этом документе назван "навечно отданный крепостной" Софроний.
   Мне имя это было уже знакомо. И хотя ветви родословного древа Зубрицких оставались запутанными, корень просматривался определённей. Хозяин достал из-за шкафа огромную плоскую папку, оклеенную потёртым чёрным коленкором, неторопливо и (показалось мне) осторожно развязал тесёмки. Я увидел редкий семейный архив. Заботливые руки сохранили деловые бумаги за сто тридцать лет - с середины девятнадцатого столетия. Затрудняюсь описать охватившие меня ощущения. Ни одно из них не идёт в сравнение с ликованием исследователя, пришедшего к цели. В папке лежали торжественно оформленные картоны дипломов различных выставок, похвальные отзывы, цветастые аттестаты, скреплённые печатями указы о награждении художника Николая Васильевича Зубрицкого. Были там и мелкие карандашные наброски: несколько женских головок, старческих ликов, животных и птиц, элементы резных рам и киотов, очевидно, рождавшихся в воображении художника.
   В сшитой нитками стопе документов привлёк внимание желтый листок:
   "Лечебница глазных больных, 31 августа 1909 года. Милостивый государь Николай Васильевич, совет лечебницы сим имеет честь принести Вам свою благодарность за Вашу бесплатную работу для лечебницы. Председатель совета А.Миславский".
   На другом листе, подписанном вереницей фамилий, сельский сход деревни Палкино благодарил художника за крупную денежную сумму, пожертвованную на организацию обучения крестьянских детей. Здесь же был подколот Указ о присвоении живописцу, его жене, детям и потомкам звания почётных граждан Екатеринбурга. Прочитав Указ, я понял, что беседую с потомственным почётным гражданином города, а город и не подозревает, что в ветхой избе на перекопанной улице ютится забытая им семья почётных потомственных граждан..
   Из вороха бумаг этого семейного архива явственно проступала личность человека и гражданина в том высоком смысле, какой вкладывала в эти слова передовая русская интеллигенция.
   А вот и записка, оставленная прадедом Валерия в назидание своим потомкам:
   "Я оставляю своё жизнеописание дорогим и любезным моим детям, внукам, правнукам и всему потомству. Родился я в 1846 году апреля третьего дня в Верх-Исетском заводе. Отец из государственных мастеровых, данных от казны помещикам Яковлевым, - взят на работу в 12 лет, а когда возмужал, его приставили к тяжелой работе в кричную фабрику, где вырабатывали болванку и крупносортное железо. Работал более сорока лет кричным мастером, за что по выслуге лет получил пенсион 21 копейку в месяц. Мать занималась скорняжным промыслом, выделывала белку, шила беличьи меха и воротники, которые продавала на базаре. Отец имел одноэтажный бревенчатый дом. В нём парадная комната. В середине тёплая прихожая, задняя большая и чисто оштукатуренная комната и такая же, но небольшая спальная. Службы деревянные "глаголем" (то есть хозяйственные постройки двора располагались в форме буквы "г" - Е.Д.), баня, небольшой садик, огород. Мы имели корову и кур.
   Шести лет меня отдали учиться грамоте к старушке Мавре Ивановне, у которой в обучении было три школьника. У каждого в руках была указка и азбука. Все враз громко читали: "Аз, буки, веди..." Затем по слогам: "Буки, аз - ба; веди, аз- ва". И по буквам подбирали слова: "Аз - ангел, ангельский" - и так далее. Учительница наша в одно и то же время следила за нами и пряла пряжу. Через две зимы меня отдели служителю конторы, у него я учился писать. В 1857 году поступил в заводское двухклассное училище. Родители не имели средств отдать меня в среднее учебное заведение, а так как я рисовал хорошо, то меня отдали иконописцу А.В. Сенькову на пять лет по контракту. Ну и трудно же было мне прожить эти пять лет! Я кончил ученье двадцати одного года. Трудился с семи часов утра до семи вечера, приходилось работать и в праздники, чтобы заработать рубль на платье. По выходе из контракта поступил к тому же мастеру с жалованьем 10 рублей в месяц.
   С 12 ноября 1869 года стал работать самостоятельно в доме у отца в Верх-Исетском заводе, но дело шло не очень хорошо. В 1870 году венчался с Екатериной Петровной урождённой Кадциной. Прожили благополучно и счастливо сорок два года, воспитали четырёх сыновей. Старший Георгий определён был в Московское училище живописи и ваяния, прошёл два курся и вернулся в Екатеринбург, занялся живописью, писал и вывески. Александр закончил Харьковский технологический мнститут, получил звание инженера-технолога. Владимир после окончания в Москве зубоврачебной школы Ковальского работал зубным врачом. Василий окончил Университет, получил звание лекаря.
   В августе 1871 года мы с женой переехали из Верхисетска в город, сняли квартиру, и я открыл вывесочную мастерскую. Дела пошли лучше. В 1873 году мы уже имели возможность купить небольшой старый дом. В восьмидесятых годах со строительством уральской железной дороги стало много поступать заказов на вывески - городских, иногородних и из Сибири. Лучшим другом и помощником в изготовлении вывесок была жена, которая до последнего своего дня всё свободное от хозяйства время отдавала работе в мастерской. Работал я вывески до 1915 года, после чего эту работу оставил.
   По семейному предению нашим первым предком был Софроний Зубрицкий, женившийся на крепостной и сам ставший крепостным".
   На этом заканчивалась записка восьмидесятичетырёхлетнего прадеда, вскользь упомянутая в начале нашего разговора моим собеседником. Письмо потомкам из Екатеринбурга в Свердловск, где давно переменившаяся власть не признавала уже его потомков почётными гражданами города вопреки Указу Управы.
   Умение рисовать, почувствовать притягательность изящной линии, готовность создать красоту своими руками, по-видимому, свойственны были представителям этого трудолюбивого рода. Трёх, отдалённых друг от друга по времени, мастеров молотового, столярного и живописного дела объединяла не одна только общность фамилии. Существовал незримый, но единый для них стержень - талант, проявившийся по-разному, но с одинаковым благородством.
   А что за мастер был этот Сеньков, научивший парня полюбить ремесло, уважать людей, стойко переносить невзгоды и с годами не утратить доброты, щедрости, трудолюбия? Очень суров был иконописец. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать условия, на которых он взял в обучение подростка.
   В мае 1862 года вскоре после издания царского манифеста, освободившего крестьян от крепостной зависимости, кричный мастер Васлий Иванович Зубрицкий, переведённый недавно из крепостных в ранг временно обязанных заводских крестьян, привёл к Сенькову в обучение сына. Условились, и спустя пару дней подписали договор. Николай оставался в чужой семье на пять лет без права ухода и без оплаты труда. Спецодежда, гражданское платье, лекарства - всё за свой счёт, только стол да педагогика хозяйские. В случае болезни обязан после выздоровления отработать пропущенное время день за день. Непослушание, ленность, грубые выходки предполагали "полное право взыскать домашним исправлением по мере сделанной вины", то есть телесными наказаниями.
   Самого мастера договор обязывал "заботиться о научении подростка живописному мастерству, обходитьбся человеколюбивым и кротким образом , без вины не наказывать, защищать от обид со стороны подмастерьев и работников. По окончании срока выдать свидетельство в приобретённых по мастерству познаниях, а так же и в поведении".
   Вместе со взрослыми под договором приложил руку и ученик: "На означенных в сём условии кондициях к мастеру Александру Сенькову в учение поступить согласен - Николай Васильевич Зубрицкий". Подписанный договор скреплён печатью: "Живописного искусства цеховая управа Екатеринбурга".
   Судя по топографическому плану города на 1880 год, бывший крепостной крестьянин Вяземского уезда Владимирской губернии цеховой иконописец Александр Васильевич Сеньков жил близ Хлебной рыночной площади на улице Госпитальной, 18 (поздней ул. Добролюбова). Теперь на месте Хлебной площади раскинулся дендрологический парк, окруженный оградой, чугунные столбы которой, отлитые в большинстве своём в конце восемнадцатого и в девятнадцатом веке, перенесены сюда от разрушенного собора с главной площади города. А на месте бывшей усадьбы Сенькова, словно язва городского ланшафта - гниёт и ржавеет безобразное скопище индивидуальных гаражей.
   Выходец из владимирских земель, крестьянин Сеньков видывал там шедевры русской иконописи и народного зодчества. Его родная губерния вместе с Московской, Нижегородской, Калужской, Костромской, Тверской и Ярославской образовалм центрально-промышленный район России. Здесь прежде, чем обрести собственное лицо, Московская школа живописи долгое время впитывала традиции высокого владимиро-суздальского искусства. Не только иконописцы, но и зодчие, вся развивавшаяся московская культура тянулась к самобытным образцам, к художественному наследию древнего Суздаля и Владимира. Имея такой прочный фундамент, Московская школа крепко стояла на ногах. Её сторонники и последователи стихийно противились канонам, идущим от западного ремесла. Поэтому и в позднее время им импонировали насмешки неистового Аввакума, не принявшего зарубежной манеры письма: "Пишет образ одутловат, уст червоный, власы кудрявы, руки и мышцы толстые и весь яко немчин брюхат учинён, лишь сабли на бедре не написано".
   Уральские иконописцы тоже долго не поддавались чуждым веяниям, продолжая копировать московские образцы ещё в девятнадцатом веке. К этим образцам тянулись они по традиции, сложившейся в середине семнадцатого столетия, со времён старца Григория (невьянского крепостного Коскина), писавшего с московских припорохов и умершего в 1731 году. Старец прослыл великим уральским иконописцем.
   Мастер Сеньков ценил кисть отца Григория. Неполалёку от усадьбы Сенькова в старообрядческой часовне на Госпитальной улице он показывал ученикам редкую из сохранившихся тогда ещё работ старца - образ Иоанна Предтечи, написанный в традициях Московской школы живописи шестнадцатого столетия. Водил он учеников и на Никольскую улицу (позднее ул . Белинского), где в другом старообрядческом храме содержалась икона Господа Вседержителя, выполненная той же талантливой кистью. Сеньков считал эти две иконы единственными доступными ученикам эталонами древней православной иконописи. В повседневной иконописной работе Сеньков придерживался образцов, созданных уральской династией Ивана, Афанасия и Гаврилы Богатырёвых, пресекшейся за пять лет до прихода к нему в ученики Николая Зубрицкого. По-видимому, этой иконописи он и обучал подростка у себя в мастерской.
   От его внимания не ускользнул, конечно, торгово-промышленный рост России, строительство железных дорог и начавшееся развитие урало-сибирской магистрали. Если Сеньков сам и не пытался уйти от иконописи к торговой вывеске, то при случае всегда был готов заработать и на торгово-промышленных новшествах. В условиях развивавшегося промышленного города изготовление торговых вывесок представлялось перспективным занятием. Похоже, что вывесочному делу Николай походя мог научиться именно в мастерской у Сенькова. На эту мысль навели меня обнаруженные в ученических набросках, найденных в его ученической папке, нескольких образцов букв, старательно выписанных в виде разных вариантов вывесочного шрифта. Дальнейшая его жизнь известна. И хотя он не вдавался в подробности её описания, я попробую, опираясь на отысканные, но разрозненные сведения, свести некоторые концы. Успех пришел не сразу. Художник искал себя, вырабатывал собственный почерк, но на экперименты времени не было, потому что надо было кормить семью. Работал много. Писал образа, выполнял многочисленные заказы приходских школ, красил хоругви для храмов, удостоен архипастырского благословения. Занявшись вывесками, стал, как теперь говорят, творцом торговой рекламы. И вот - красочный диплом, выданный в родном городе после двадцати лет тягостного труда:
   "По обсуждении достоинства предметов, предъявленных на устроенную Уральским обществом любителей естествознания Сибирско-Уральскую научно-промышленную выставку, комитет экспертов признал Николая Васильевича Зубрицкого за очень хорошую, чистую и изящную работу вывесок достойным серебряной медали, учреждённой Обществом содействия русской промышленности и торговли". Диплом подписан известными в городе людьми - А.А. Миславским и О.К. Клером.
   В следующем году в Копенгагене состоялась Северная промышленно-сельскохозяйственная и художественная выставка (1888). Диплом трёх полночных стран - Дании, Швеции и Норвегии, привезённый Зубрицким с выставки, долго висел у него в мастерской, привлекая заказчиков. "Николас Зубрицки - художник вывесок в Екатеринбурге",- написано красными латинскими буквами. Солидное свидетельство международного признания патриарха уральской торговой информации, выставившего свои вывески за рубежом вне конкурса.
   Ещё через два года Казанская научно-промышленная выставка наградила Николая Васильевича "серебряной малой медалью за чистоту вывесок". Кроме серебряной медали Николай Зубрицкий привёз в Екатеринбург памятную медаль успешного участника Всероссийской промышленной выставки 1890 года. Аккуратно отлитая из чугуна, медаль представляет не менее ценный раритет, чем серебряная медаль призёра. Мне посчастливелось сфотографировать медаль, когда владелец соседней усадьбы ещё не понял что к чему, и на смежной территории на месте бывшего сопредельного штакетника выкопал неказистый чугунный кружок, смыл землю и вытер ветошью, положив на солнышко сушиться. У меня остался лишь негатив этой находки, но как только стало ясно, что означает дата «1890», он прекратил обсуждение щекотливой темы. Это была давно и случайно «закатившаяся» с соседнего огорода чугунная медаль, принадлежавшая некогда Николаю Васильевичу Зубрицкому.
   Похвального отзыва заслужили его броские, но аккуратные работы и на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде в 1896 году. После международного диплома этот отзыв был, пожалуй, наиболее значительным событием в творчестве мастера. На нижегородскую ярмарку съезжалось представительное купечество со всех концов России, из Средней Азии, с Кавказа, из Персии, стран Западной Европы, Америки. Одни ехали купить, другие продать, но все они знали толк в броской информации - "бабушке" торговой рекламы. Похвала художественным вывескам Зубрицкого, прозвучавшая в Нижнем Новгороде, подняла не только престиж его вывесок, но и достоинство самого художника на высшую ступень признания.
   Его судьба была не менее тяжела и не менее удачлива, чем за век до него судьба Егора Зубрицкого. Из девяноста прожитых лет Николай Васильавич семьдесят пять посвятил живописному мастерству. И хотя об этих двух долгожителях ремесла мало кто знает, оба по большому счёту оставили после себя добрую память.
   -Чем увлекло Вас камнерезное мастерство,- спросил я у Валерия Зубрицкого,- почему Вы пошли учиться на эту специальность?
   -С детства хорошо рисовал,- ответил он просто,- вот и потянуло к себе искусство.
   Рядом на полу играл его крохотный сынишка Антон, возивший по краю самотканного половика прямоугольную розовую заготовку из родонита. В кусочке поделочного камня ему виделся грузовик. По-мальчишески точно он повторял надсадный рёв двигателя, визг тормозных колодок, сигналы автомобильной сирены. Этот камень в народе зовут орлецом. В старину орлец подкладывали в люльку к младенцу, чтобы рос хорошо, чтобы в зрелые годы мог высоко подняться на крыльях своего ремесла и чтоб не совестно было за своё дело и за себя перед талантом и мастерством предков.
  
Cвидетельство о публикации 111469 © Девиков Е. И. 03.01.07 14:33
Число просмотров: 2240
Средняя оценка: 9.50 (всего голосов: 2)
Выставить оценку произведению:
Считаете ли вы это произведение произведением дня? Да, считаю:
Купили бы вы такую книгу? Да, купил бы:

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):
Если Вам понравилась цитата из произведения,
Вы можете предложить ее в номинацию "Лучшая цитата дня":

Введите код с картинки (для анонимных пользователей):

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Программист сайта:
Александр Кайданов
Алексей Савичев
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 260
Из них Авторов: 16
Из них В чате: 0