Литобъединение: Графоманы и критики. Война миров.
Конкурс: «Vox populi» – поэзия 2013
Дата: 23.12.13 11:20
Прочтений: 304
Средняя оценка: 10.00 (7)
Комментарии: 4 (20)
Выставить оценку
литобзору:
Ветка жасмина бедовая
Макошь Анне
Давай рискни, шагни через провал,
куда, как в пропасть, кто ни попадал –
смешные тётки,
дети,
три собаки,
нелепый дедка в кепке набекрень –
вступи в купе,
достань французский крем,
намажь лицо,
а пледом цвета хаки
укройся (непременно с головой) -
и думай, что
открылось пред тобой,
какие дали, - воля и простор.
Но ангел боли крылья распростёр,
и в твой простор
ворвался крик вороний
и волю раскачал на волоске,
а кто-то на оставленном перроне
сутулится и молится в тоске…
Тогда очнись, живи едва живой
и думай, что
закрылось за тобой.
Сначала прочитала как манифест, обращенный неизвестной мне Анне. Потом каким-то чудом цепочка «провал-перрон-Анна» сработала, и я врубилась, что автор стиха обращается к Анне Карениной с призывом не погибать под поездом и предлагает накрыться с головой пледом, чтобы увидеть «дали, волю и простор».
Совет накрыться с головой как минимум, странный. Кроме погружения в себя и усугубления депрессии это действие ничего не сулит, никаких «просторов».
К тому же у меня, возможно, иное прочтение романа Толстого, мне кажется, что «открытые дали» не решают проблем Анны. Не дали ей нужны и не виды, а любовь.
И еще:
«куда, как в пропасть, кто ни попадал –
смешные тётки,
дети,
три собаки,
нелепый дедка в кепке набекрень».
В этом веселом перечне люди, которые попадали под поезд? Или я неправильно читаю стихи?
Друид Две весны в чайной беседке над рекой Хуанхе.
И снова желтая река спешит навстречу льду.
А жизнь становится легка как лодка на пруду.
Вздымает ветер паруса, тоску уносит в даль
Твоя точеная рука мне льет душистый чай.
В беседке тихой над рекой приветствуем весну.
Журчит поток, подтаял лед, морозов не вернуть.
Как облака на небесах из чайника парок
Колышет воздуха хрусталь - так легок наш мирок!
Душа моя кипит ключом - стремлюсь тебя обнять,
Ты отвечаешь - "Горячо твой чай рукой держать!"
Пролился чай, промок халат в лазоревых цветах...
Ты сном предутренним ушла, река уносит прах.
И снова желтая река спешит навстречу льду.
А жизнь становится легка как лодка на пруду.
Вздымает ветер паруса, тоску уносит в даль
Твоя точеная рука мне льет душистый чай.
Бродяга Джонни в котелке над тросточкой уснул.
Я пригласил его к реке прошедшее вернуть.
Заброшен мир беседки, лед покрыл её узор
Никто мне чаю не нальет - прервался разговор.
Проснись, бродяга - чародей, сегодня не до сна
И на два пальца мне налей ячменного вина.
Пусть мою душу прочь несет волшебное тепло...
А виски покрывает лед как желтое стекло.
И снова желтая река спешит навстречу льду.
А жизнь становится легка как лодка на пруду.
Вздымает ветер паруса, тоску уносит в даль
Твоя точеная рука мне льет душистый чай.
Наверное, это песня. Что-то типа шансона середины прошлого века. «Бродяга Джонни», «лодка на пруду», «воздуха хрусталь», лазоревые цветы, узоры, чародеи и прочие «элементы сладкой жизни». Есть даже припев – трижды повторяющееся четверостишие, в котором ключевая строка «твоя точеная рука мне льет душистый чай».
Не знаю, может, поэтам позволено так писать, но вся моя прозаическая сущность протестует и требует редакции этой строчки.
Дубинин Ветка жасмина
Ветка жасмина бедовая с запахом мая.
Гейша луна, для кого, расскажи, твои рожицы?
Фосфорной ночью иду, атаманом романов,
Певчих объятий, местами морошковых рожениц.
Шаткая, прочь, ты вползаешь в сознанье бездомно.
Верен любови и юн соловей тополей.
Каждому дню горемычному по белладонне—
Сколько их было, уверенно-праведных дней.
Как нам подаришь закатные росы Россини,
Кто подослал махаона «красу-засыпай"?,
Если вы сосны, по лету покосы раскиньте,
Каждому богу - свою голубичную падь.
Ясенев глазом Царь-Рыбарь, туманы- молоки
За огородом салатовым, плёсы свежи.
Раннего дива - кедровых, зубровых урочищ
Невод выводит по небу преславное жить.
Сначала напугало название. Захотелось продолжить: ветка жасмина упала на грудь… Но потом оказалось, что эта ветка «бедовая», а потом столько всякого всего, в каждой строчке - целые миры, а все стихо – картина, на которой обжит каждый миллиметр холста.
Татьяна Зет
Угол, угол – излом,
Прозвучало назло -
Нет.
Это зорровый знак,
Это значит – казнят.
Зэт.
Треплет пух облаков,
Золотистый альков
Рощ.
Перечёркнутый лист
Сверху – наискось – вниз –
Прочь.
Этот мир зачеркнул,
А за ним – только нуль.
Пуст.
Остов сломанных крыл,
И никто не открыл
Уст.
А в устах: «Он устал,
Не вини!», - и винта
Вой.
Но стремительный винт
Ангел остановил.
Стой!
Это тот случай, когда не очень-то соображаешь, о чем речь, но вместо того, чтобы пальцы топырить и автора поучать, зависаешь не хуже компьютера.
Респект!
Черный монах Шизофрения
Смолянистое солнце взошло,
Над погибшей планетой,
За окном стонет ветер
И бьётся в стекло,
Бледным призраком, пеплом…
Всё прошло, не болит
И не мучает яд,
Тело, душу и завтрашний день
Всё равно будет серым,
Он безликий, пустой,
Как у мумии взгляд -
Манит, манит меня пустотой
За пределы…
Оторвись и лети
По осенним ветрам,
Отпусти меня разум навеки,
Не хочу принимать,
Не могу понимать
Этот мир как другие калеки!
Это что-то апокалипсическое. Герой призывает безумие, чтобы не «принимать» этот мир и заодно дистанцироваться от «других калек», которые этот мир то ли приняли, то ли им по барабану.
Если честно, шизофрении не нашла. Обнаружила героя, который как бы разочарован. А что его так подкосило, политика это была или любовь, неясно.