Литобъединение: "ПАНОПТИКУМ" Елены ХАНН
Конкурс: КОНКУРС КОРОТКОГО РАССКАЗА «ИСТОРИИ ЛЮБВИ»
Дата: 04.10.13 14:43
Прочтений: 195
Средняя оценка: 8.71 (7)
Комментарии: 4 (11)
Выставить оценку
литобзору:
С позволения автора Яныч приводит цитаты из отзыва Игоря Джерри Кураса к книге Анны Агнич " Натюрморт с селёдкой и без" по теме поднятой в отзыве Николая Таранцева.
Николай Таранцев в своем отзыве... Яныч хотел бы дополнить.
Николай Таранцев в своем отзыве задел очень важный для меня вопрос. Нет, не о троллинге. Тролли делают всё возможное, чтобы развлечь нас и создать нам рекламу, правда, иногда сами того не желая. Без троллей жизнь была бы пресной. Дай бог им здоровья. Обижаться на них не стоит. А вот вторая часть его размышлений меня порадовала. Поэтому хочу привести компиляцию из размышлений по этому поводу моего сетевого друга Джерри Кураса в предисловии к книге Анны Агнич "Натюрморт с селёдкой и без", естественно, с его согласия. Многое в них созвучно с моими размышлениями, и излагать это своими словами не имеет смысла:
«Меня давно интересовал вопрос искренности в искусстве. И, особенно, искренности в литературе, где строительным материалом является слово. Слово, которое, как известно, иногда и "врать готово", а иногда вылетает из клетки потаённого мира, и живёт себе как хочет, и не поймаешь.
Что есть искренность литературного текста? Возможна ли она? Ведь мы не просто пишем — мы придаём нашим текстам определённую форму, которая отвечает нашему художественному вкусу, нашему эстетическому опыту, нашему пониманию того, что художественно, а что не очень.
Как же может быть искренней последовательность слов, выстроенная автором согласно каким-то продуманным планам, выверенным инверсиям, рассчитанной динамике развития? Ведь искренность — это (в какой-то степени) безыскусность. А литературный текст, прежде всего, произведение искусства с множеством сложнейших задач, решение которых требует скорее напряжения ума, чем душевного порыва.
Поэт пишет последние четыре строчки (сильные, яркие, мудрые), а потом дописывает предыдущие восемь-двенадцать "подводящих" строк, конструирует, соединяет их с уже написанной концовкой, шлифует стыки, маскирует швы и получает стихотворение. Но искренна ли такая конструкция? Почему она задевает сердце? Трогает душу?
Я нашёл для себя ответ на этот вопрос в театре, в актёрском мастерстве. Может ли быть искренним актёр, говорящий чужие слова? Хороший актёр меняет роли, а мы верим, что он меняет жизни — искренне верим страданиям, любви, счастью и трагедиям этого человека — на сцене ли, на экране — повторяющего чужие слова. И мы забываем, что это сцена, что это игра, и видим жизнь, в которой "дышат почва и судьба", и не сомневаемся в искренности этого дыхания.
Так, видимо, и в литературе».
«Искусство искренно тогда, когда в нём есть жизнь. Когда эта жизнь узнаваема, когда она вызывает сочувствие, сопереживание: позволяет соизмерить свою непридуманную жизнь с этой придуманной, сценической, "бумажной" жизнью — и понять, что они абсолютно созвучны, как зеркальные отражения».
«Но как это выходит? Почему? Я думаю, что это происходит тогда, когда сам автор искренне верит в реальность своих героев. Для автора они живут абсолютно реальной жизнью ещё до того, как он только начал задумываться над воплощением своих замыслов. Именно эти жизни и не дают автору покоя — и автор просто не может им отказать в их стремлении к жизни. Так Пигмалион видит уже ожившую Галатею в ещё бесформенном куске слоновой кости и только помогает ей выйти наружу живой женщиной. Талант литератора, на мой взгляд, заключается именно в том, чтобы оживить для нас этот мир, пока ещё живущий только в воображении рассказчика. И чудо литературы начинается тогда, когда эта искренняя вера художника в реальность его фантазии достигает наивысшего предела, после которого рождение героев настолько естественно, что в реальность их жизней начинает верить не только автор, не только читатель — но и сами ожившие герои.
И вот это, на мой взгляд, самое удивительное, что только может сделать писатель».