Литобъединение: Живой Звук
Дата: 17.11.12 14:48
Прочтений: 176
Средняя оценка: 7.67 (3)
Комментарии: 4 (8)
Выставить оценку
литобзору:
Согласование времен
http://soglasovanie-vremen.ru/page.php?id=891
Мнение судьи конкурса Зинаиды Пурис о рассказах Long List
Найти брата
Жизнь не перестает быть забавной, когда люди умирают, так же как она не перестает быть серьезной, когда люди смеются. (Бернард Шоу)
Каким бы демократическим ни был литературный конкурс, работы, относящиеся к легкомысленным жанрам, рискуют не добраться до финала. Судьи наверняка предпочтут основательный реализм, или на худой конец, постмодернизм. Возможно, здесь кроется причина того, что авторы норовят прислать на конкурс что-нибудь «потяжелее». На нынешнем Согласовании образовался крен в сторону работ, которые жизнерадостными не назовешь при всем желании. Герои рассказов скитаются без определенного места жительства, терпят побои и пытки, болеют, теряют память, пребывают на грани жизни и смерти, умирают, а если и выживают, то ненадолго, потому что в следующий раз их обязательно настигнет пуля, выпущенная из ружья во время прогулки в городском парке. Кажется, что некоторые работы написаны только с одной целью – вызвать потрясение. И не только у конкурсных судей. Конкурс для пишущего – это всего лишь «выход в свет», тусовка. Его главная цель – обратить на себя внимание читателя. Оценка читателя важнее судейской, его отклик дорогого стоит и кажется, что стоит чуть поднажать и он навеки твой друг, товарищ и брат.
Такое желание «поднажать» я увидела в рассказе «Сашка» (46). Здесь погибают два пленных солдата: Сашка – простой деревенский парень, дослужившийся до «деда» и верующий в Бога «дух» Иванов. Событие это происходит в Моздоке, но рассказ не о чеченской войне. Война могла быть любая, она здесь лишь средство, упрощающее реализацию замысла, следуя которому автор приводит своего героя к вере. Боевики распинают верующего Иванова за то, что он отказался снять нательный крест, потрясенный Сашка пытается облегчить страдания распятого товарища, получает смертельное ранение и умирает со словами «Помяни мя, Господи, во царствие твоем!» Мне не показалось убедительным, что именно в этот скорбный момент Сашка уверовал в Бога. Чужое страдание и угроза собственной жизни – это тяжелые испытания для человеческой психики, но вопрос веры – это не вопрос жизни и смерти, это вопрос совести. Казнь и смерть в рассказе не неизбежность, а своеобразный фон, на котором обращение героя в веру выглядит значительнее. Убивая своих персонажей, автор гарантирует эмоциональный читательский отклик, но не стоит забывать, что смерть в литературе – это прежде всего событие, а не универсальное средство для усиления нужного эффекта.
Четыре рассказа из семнадцати, попавших в лонг лист, о собаках: «Белая тропа» (22), «Первое прощание» (63), «Бестолковая сучка Мальва» (65) и «День палача» (75). Не от хорошей жизни собаки стали героями этих рассказов. Они тоже болеют и умирают, гибнут на войне, от них избавляются и даже убивают. Вызвать жалость к умирающему животному легче, чем к умирающему человеку. По этой причине перечисленные рассказы, вне зависимости от уровня исполнения не оставляют читателя равнодушным и вызывают эмоцию. Жалеть слабого - это в традиции русской литературы, но жалость не может быть единственной эмоциональной нотой произведения или основной его задачей. Из перечисленных наиболее тягостное впечатление оставил рассказ «День палача». Автор завел читателя в тупик, взяв за основу рассказа тупиковую ситуацию – хозяин умер, собака никого к себе не подпускает и отказывается от еды, другого выхода, кроме как убить ее, у героев нет. Это понимают все, включая автора и читателей. Но собаку все равно жаль и в результате нам ничего не остается, кроме как досадовать на преждевременно умершего хозяина.
«Бестолковая сучка Мальва» не менее трагический рассказ. Ни герою, ни его собаке не уготована счастливая участь. Псине суждено погибнуть, «выполняя задание», ее хозяин на закате жизни станет бомжом. Но автору, единственному из четверых, написавших «про собак», удалось раздвинуть рамки сюжета и вывести рассказ за пределы обозначенной темы.
Удивил рассказ «Игра» (74). В нем нет жестоких сцен, но есть угроза, которая вполне реальна, хоть и необъяснима. Странная игра странных молодых людей. Какой в ней смысл? Что заставляет эту парочку, вооружившись ружьями, охотиться друг за другом в безлюдном городском парке? Во время чтения мне не давала покоя эта обещанная автором безлюдность. Я в нее не поверила. Я вообще не верю в абсолют. Поэтому пока читала, волновалась, что пуля настигнет какого-нибудь заблудшего любителя прогулок, непричастного ни к каким играм. Думаю, именно это мешало мне волноваться за героев. К счастью автор обошелся без кровопролития. Никто не пострадал, герои остались живы, но осталось ощущение, что это ненадолго.
Еще одна смерть в рассказе «Смерть гуру» (12). Если быть точнее, самоубийство героя. Рассказ написан уверенной рукой. По своей сути он представляет длинный разговор об искусстве. Даже не разговор, а, скорее, монолог гуру, перебиваемый картинками окружающей жизни – плодами ленивой наблюдательности героя. «Двум мирам не бывать. Только природа - художник! А все остальное х***ня!» - это последние слова гуру. Произнеся их, он свел счеты с жизнью. Автор рисует вполне натуралистическую картину его гибели, и эта картина не вызывает чувства протеста. Гибель гуру закономерна, хоть и выглядит неожиданной. Самоубийство здесь - трагический конфликт человека с собственными убеждениями, попытка противостоять цивилизации, уничтожив ее в себе.
Рассказ напрягает изобилием ненормативной лексики. Матерное слово слишком яркое, стоит ему появиться в тексте, как оно начинает тянуть одеяло на себя, смещать центр и отвлекать от главного. По-моему глубокому убеждению мат не должен в тексте играть роль самого себя. В прозе мат в роли мата выглядит так же фальшиво, как по-настоящему пьяный актер в роли пьяного героя.
Мат хорош своей способностью вбирать и отражать разные смыслы. В устном разговоре он может означать (и означает) что угодно и кого угодно. Под матерным словом может скрываться и начальник транспортного цеха и глобальное потепление. Но стоит его напечатать, как оно сужается до названия полового органа.
Похожая судьба у анекдотов. Они живут, переходят от поколения к поколению, обрастают бородами, но не умирают. Их кончина происходит, когда они попадают в сборники анекдотов. Тогда, даже будучи молодыми, они теряют свою энергию, а иногда и суть.
Рассказ «Килька в томате» (29) не только о чудесном спасении героя, вырвавшегося из лап отечественных гангстеров, он о трудном периоде в новейшей истории России, имя которому «лихие девяностые». Колесо советской истории еще крутилось, но уже было проколото в нескольких местах. Оно вихлялось, его заносило в разные стороны и только инерция поддерживала его движение, сохраняя видимость относительного благополучия. По инерции продолжались смотры художественной самодеятельности и другие «мероприятия», а начальники всех мастей уже вовсю растаскивали собственность, привлекая к себе внимание новоявленного рэкета.
Действие рассказа происходит на складе готовой продукции консервного завода. Здесь разворачивается кровавая драма, бандиты с помощью бейсбольных бит выколачивают из заводских махинаторов свое «законную долю», а из соседнего Дома культуры разносятся на всю округу частушки убойного содержания. Жуткие сцены перемежаются веселыми матерными припевками, отчего всё кажется нереальным – и трупы, и частушки, и смотр, и склад. Таким же нереальным как неоднократно проданный и никогда не существовавший вагон икры. Для связанных, полуживых заводских расхитителей реален только один вопрос: «Гдэ кансэрва?»
Больше половины работ лонг листа можно назвать жестокими или жесткими. Но это не значит, что оставшиеся написаны румяными оптимистами. В рассказах «Когда Прасковья умерла» (61) и «Девушка у горы Коя-сан» (68) тоже есть смерть, но здесь она в своей естественной ипостаси и означает печальный конец жизни. Это очень разные рассказы - и по языку, и по стилистике, и по жанру. Первый ближе к деревенской прозе, действие его происходит в обычной русской деревне. Второй – фантастическая история, герои которой живут в необычной среде - Японии будущего. Но эта разница обманчива. Оба эти рассказа о любви. О том, что двое могут превратиться в единое целое и смерть тут бессильна, потому что остается память.
Автор рассказа «Баланс Павлова» (5) вводит читателя в незнакомый мир человека, чье состояние обычно характеризуют словами «при смерти». Здесь и время, и место играют несущественную роль, а смерть воспринимается как закономерный исход. Эта история скорее физиологична, чем реалистична. Собственно, этим она и интересна. Жаль, что несколько «книжный» финал смазывает этот эффект.
«Все бы ничего» (73) - рассказ состоящий из трех небольших историй. Несмотря на то, что в первой из них героиня теряет любимого, во второй жениха, а в третьей кота, это рассказ об обретении любви. Повествование от лица героини - девушки «спонтанной, естественной и искренней». И хоть в последнем она сама не уверена, читателю кажется, что это так и есть. Автору удалось создать уникальный внутренний мир личности, не прибегая к дежурному арсеналу болезненных проявлений и патологических отклонений.
«На иную хитрость станет и простоты (хасидская сказка)» (4). Трудно сказать, счастливый ли конец у этой сказки, да и сказка ли это. Но история читается с удовольствием. Это тот случай, когда содержание уходит на второй план, когда все решает стиль изложения.
«Поручик Кульчицкий» (69) - рассказ юмористический. Любовь героя к антиквариату привела к тому, что в него вселился дух поручика Кульчицкого – некоего аналога известного поручика Ржевского. Двое в одном теле обещали нешуточный конфликт, но он не получил своего развития. Никаких событий не последовало, конфликт не перерос ни в дружбу, ни в любовь. Герой недолго маялся «раздвоением личности» - поручик освоил компьютер и Интернет, нашел себе новое пристанище и оставил Семеныча в покое. А Семеныч умер. Не от тоски по поручику. Он умер в обход трагических обстоятельств, просто так.
«Брат 2008» (2). Уж не знаю, почему «2008» и что означает эта дата в названии, но совершенно фантастическая история о братании с бомжом меня убедила. Может, сыграла роль авторская ирония, может, юмор, неназойливо присутствующий в тексте. А может, виной тому Алушта, о которой автор написал так, что город предстал живым организмом. И когда утомленный бездельем и расслабленный нежарким весенним солнцем, герой оторопело внимал сияющему радостью бомжу, я тоже внимала. И вместе с ним проникалась радостью, и вместе с ним приходила в себя после объятий. Как и герой, я прекрасно понимала, что этот бомж никакой ему не родственник, и также, как герой я приняла эту игру. Я улыбалась, когда герой на вопрос сынишки, откуда он знает этого бомжа, ответил: «Брат… вот и все… мой Брат...». А когда новоиспеченный брат не просто спросил денег, а сначала ушел, простившись: «Приезжай, Брат, ты только приезжай» и только после этого, как бы вспомнив о пустяке, вернулся и таки попросил три гривны, я восхитилась: ну и бомж, настоящий актёрище! И была очень довольна тем, что герой не стал поджимать губы, как обманутый вкладчик, а от полноты чувств дал пятерку. «Брат все-таки».
И почему-то у меня разыгралась фантазия. Я представила лениво прогуливающегося Читателя и двигающегося ему навстречу Писателя с распахнутыми для объятий руками. По его лицу текут слезы радости, а в словах простота и великая любовь. Читатель ему, конечно, не верит, он понимает, что всё это сказки, что в жизни так не бывает, но в глазах Писателя такая неподдельная искренность, а в словах столько правды, что Читатель проникается. Внутри него «все затрепетало, задребезжало... одна за другой с грохотом посыпались железные плиты скуки, житейской усталости, какого-то безразличия, лени и нелюбопытства к жизни, к людям...»
И тогда он сказал… Нет, пожалуй, он подумал: «Брат мой! БРАТ!!!»