Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Литобъединение: Слово.ру
Дата: 02.03.12 19:19
Прочтений: 179
Средняя оценка: 0.00 (0)
Комментарии: 1 (1)
Выставить оценку
литобзору:
Поэт Сергей Аствацатуров.Интервью и тексты.Часть 3
Часть 5. В поисках ночлега
Сергей Аствацатуров
Стихи 2009-2011 года

ГРУБЫЕ ПЕСНИ

- Может быть, наши стихи пригодятся?
Если не людям, то птицам хотя бы?..

«А тоска – она не зелёная, а серая
И бескрайняя, как бывший Советский Союз».
Т. Иванченко

5. В ПОИСКАХ НОЧЛЕГА

«Одиночка моя, смежная
С одиночкою другой…»
Нонна Слепакова


* * *
В чёрном ящике памяти всякий хлам
аккуратно хранится – все те квартиры,
где «Ермак» мой брезентовый по углам
запылился, где часто я штопал дыры
на акриловом свитере. Но теперь
я не вспомню, где и когда закрылась
в бедном сердце светлой печали дверь?
Но какая-то новая жизнь явилась:
золотистое поле и синий лес,
завывание ветра в холодный вечер
и багровый от ярости край небес,
где гряда облаков проступает резче.

* * *
Добираться сперва до Москвы –
из Каспийских в Татарские степи.
А не выехать – и головы
не сносить. А потом ещё эти,
как их?.. принципы: не проходи
мимо горя чужого беспечно.
Что там, Боже ты мой, впереди?
И сигналит отрывисто встречный,
и стаканы несёт проводник,
и проносится ельник дремучий,
где кикиморы кычут одни
да морозец бесчинствует щучий.

* * *
А жизнь остаётся по-прежнему чудной –
мы знаем судьбы все кульбиты, интриги:
в прихожей коробка с грошовой посудой,
чеченские джинсы и с мусорки книги.

Багаж невелик и сдаётся под пломбы.
А можно и вовсе всё бросить, но всё же
мы, словно в забитой артерии тромбы,
не встанем навечно в готовое ложе.

Нас вынесет где-нибудь в русле таёжном,
в степи Татарстана, в предгорьях Алтая.
И будет нам счастье такое, возможно,
каким награждает житуха крутая.

* * *
На коробках с остатками жизни вчерашней,
словно после кровавой с врагом рукопашной,
мы сидим два усталых, печальных бойца.
Дорогая, плеснуть бы в стаканы винца
и хлебнуть за седого того машиниста,
что на Север наш поезд направит рукой
недрожащей насмешника и оптимиста –
к жизни новой, счастливой, прекрасной, другой…

Рельсы в небо уходят в широкой степи.
- Что же там, впереди? - Ангел мой, потерпи!..

* * *
Мы были, скорее, добры, а не злы,
узревшие Бога в себе человеки.
Посуду – соседке, а Церкви – столы,
а книги дарили мы библиотеке.

А всё остальное в рюкзак уложив
и кошку загнав кое-как в переноску,
мы знали, что кто-то Всевидящий жив,
свечному не веря дешёвому воску.

Наш поезд на Север пошёл по степи, –
стучали колёса, и сцепки гремели.
Я всё повторял тебе: - Ангел, терпи!
Жить можно. Но только всегда на пределе.

* * *
Рюкзак, чемодан и коробки
мы как-то с трудом распихали
наверх – на багажные полки:
- Ура!.. Наконец!.. Хали-Гали!..
И поезд пошёл потихоньку,
проплыли перроны и стрелки.
А ты объясняла ребёнку
казашки, что в Питере белки
орешки берут из пакета,
что лучший на свете, безбедный
тот город на Севере где-то,
чудесный, морской, заповедный,
в любимцах он, мол, у вокзала…
А сверху, на полке багажной,
коляска твоя громыхала
подножкой стальной,
но нестрашной.

* * *
Рассыпчата картошка,
бокаста и кругла.
Квартиры нет, а кошка
в дороге родила.

Теперь в цветной коробке
пушистые зверьки.
За них, ручных, по стопке
мы хлопнули таки.

Картошкой закусили,
без маслица пока,
и долго-долго плыли
над нами облака.

* * *
В заваленном снегом райцентре
холодной карельской весной
квартиру искали, но черти
попутали. И нарезной
ломая батон, в дребезжащем
вагоне устроились мы.
Ошпарили сосны горячим
приветом лесной кутерьмы.
А ты улыбалась чему-то
от нищей своей простоты.
Болото, цистерны мазута,
в излоге нагие кусты,
чисты, как заветные думы,
в густой синеве облака.
Сказала: - Какой ты угрюмый!..
Ответил: - Бездомный пока…

* * *
Распутной весной в посёлке
с названием Снигирёвка,
разбитое на осколки,
к автобусной остановке
присыпано небо густо.
Но знает заика местный,
что жить – это, о, искусство:
за жизнью, как за невестой,
присматривай в оба глаза,
дари ей подарки смысла…
Весна же – чума! Зараза!
Дорога опять раскисла,
и фельдшер Храпкова Анна
бредёт в сапогах по синим
осколкам – и это странно,
как если бы стать ей сыном.

* * *
Полями
поехать до Оржиц –
узнать борщевик и опять
родные нетрезвые рожи
и узенький, страшно сказать,
в хрущобе санузел раздельный
(всего остального не жаль).
А ветер в разбитой котельной,
как пьяная русская шваль,
влезая настырно сквозь дыры,
гуляет меж стынущих стен.
Не надо отдельной квартиры –
достаточно с нас! А затем
мы выйдем с тобой на дорогу,
где глохнет на ямах «газель».
В Эль-Гизу податься, ей-Богу!
Чудесный увидеть Марсель!

* * *
В посёлке лесном Петяярви,
где щебня вагоны стоят,
платформа в сосновой оправе
и домики частные в ряд.
Там любят, конечно, кого-то
и грядки копают с утра.
Прекрасная, в общем, работа,
но спят в гараже трактора.

И некому выйти на поле,
где вырос бурьян до плеча.
А жизнь (полоумная, что ли?),
с горла у сельмага хлеща,
не знает ни дна, ни покрышки,
фольгой серебристой сырок
покрытый подсунув мальчишке:
- Покушай «Орбиту», сынок!..

* * *
По земле молодой и упругой,
голубыми лесными просторами,
легконогие сосны под Лугой
разбредаются в разные стороны.

И стоят над озёрами гордо,
по-хозяйски шумливые, звонкие.
Здесь безбедно и жить бы до гроба,
расправляя усталые лёгкие.

Долго жить бы. Но чёрная баба
срежет всё лезвиём подсекающим.
Летней ночью сырая прохлада
над посёлком, темно умирающим.

Пьёшь один или с тихим товарищем –
ничего тебе больше не надо.

* * *
Февраль – это дело такое: плюнь
на жизнь, и копейка её цена.
В снегах непролазных стоит Ретюнь,
посёлок, где вас посылают на
то место, которым грешил Адам,
а может быть, просто куда-то в Жэк.
Ретюнь – это репа... И значит, там
на первом и буду я этаже
под пение вьюги латать бушлат,
и сечку варить. Но придёт за мной
старуха неслышная, словно тать,
и вот уже будет иной страной
душа утомлённая смущена.
А эта, земная, печаль, скорей,
покажется плоскостью, как стена,
как стылость нетопленных батарей.

* * *
Заполье, Заплюсье, Загривье, Заклинье.
Сюда выселяют, пропивших квартиры,
из Питера пьяниц риэлторы-свиньи.
И я здесь осяду, убогий и сирый.

Мне ели седые по Киевской трассе
расскажут о том, что за сточной канавой
под вечер с угрюмым электриком квасит
старик зоотехник, хромой и лукавый.

А с ними сидит шестипалая сволочь,
Неправда сама, от которой не скрыться.
Ощерится звёздами хищная полночь,
кривым упырём обернётся лисица.

Обманные топи, змеиные чащи, –
для скифов нетрезвых родное раздолье,
где водочка злая наливочки слаще:
Заплюсье, Заклинье, Загривье, Заполье.

* * *
Где от квартиры ангел юный
ключи вручает навсегда,
в иных мирах цветные луны,
в тенистых рощах города.

Ну, вот и всё! Не надо планов!
Здесь, на девятом этаже,
среди мешков и чемоданов
живём три месяца уже.

А серый свет тревожно зыбок
в проёме пыльного окна.
То в Лугу едем, то под Выборг
смотреть панельные дома.

И вновь ржавеющие трубы,
обои клочьями со стен.
И поневоле шепчут губы:
«Уехать в небо – насовсем!»

А там, вдали, цветные луны,
в тенистых рощах города,
где от квартиры ангел юный
ключи вручает навсегда.

* * *
Полюбил бы я, друг мой, всё это:
синий лес да кирпичные здесь
двухэтажки в сыром Мюллепельто,
где в сельмаге мука на развес.

Пусть от ветра ссыхаются губы,
от летящего только вперёд, –
полюбил бы, но всё-таки грубый
страх и скука за горло берёт.

Как представишь в протухшем эфире
кровью залитый телеканал…
Слава Богу, что где-то в квартире
припасён у меня веронал.

Я настольную лампу включаю –
не включается… Страшно в ночи.
А в окошке напротив гуляют –
там Киркоров про зайку кричит.

Он кричит, и, под пьяные взвизги
вспоминая Серебряный век,
понимаю: последние книги
скоро выбросят… мокнуть… на снег.

* * *
Шу-Шу, апокалипсис близок уже –
в гламурном он явится блеске.
Прими аскорбинку – четыре драже,
и плотно задвинь занавески.

Не надо сегодня смотреть на бульвар.
Там давят прохожих машины,
весь день подвозя ядовитый товар,
и женщины там, как мужчины.

Давай же друг другу рассказывать сны
о смелых гребцах Одиссея,
о том, как стихи у Катулла сильны,
как Аттикой станет Рассея.

Умрём, под подушку тома положив
Бодлера и, может быть, Блока.
А если останется кто-нибудь жив,
увидит, как небо высОко.

* * *
Кругом стоят крутые тачки,
а ты коляску (тачку тоже)
с подругой катишь, и заначки
проел последние, похоже.

Мир представляется не то чтоб
несправедливым, но каким-то
неподходящим, чтобы способ
найти помимо динамита
его исправить. А парковка
забита так неосторожно…
Коляску ржавую неловко
катить, но в этой вот дорожной
толкучке, сутолоке душной
она удобней, чем тоёта
(скорее сжалишься над тушей,
в ней заключённой, бегемота).

Решаешь: «Время быстротечно,
и близко сумрачные бездны.
Зачем тревожить бессердечно
мир терроризмом бесполезным?
Давно от жизни шоколадной
непрочно счастье человека.
А что коляска?.. Хватит, ладно,
сто рэ на два нам чебурека!»

* * *
Дорогая, как дёшево в «Пышке»
пили кофе и гнали пургу!
Вспомни, я у коляски покрышки
проверял – не спустили, угу,
да и тормоз в исправности. Плыли
над проспектами вдаль облака.
Вспомни, оба тогда мы простыли
и чихали, но были пока
у тебя все ключи от сердечной
несгибаемой мышцы моей,
и шумели вокруг бесконечно
синевы мириады морей.
Но прошло, и для всяческой вещи
я теперь обнаружу предел:
вон закат разгорелся зловещий,
цвет густой синевы поредел.
Чую злое дыхание смерти,
слышу шёпот болот за рекой,
и в деревне заброшенной Смерди
нам жильё и ханыга с киркой.

* * *
Я люблю, мой Чижик, но ты не верь.
Растворяясь в космосе милых глаз,
человеку ближний – безумный зверь:
он летит с катушек на раз-два-раз.

Вот и мне бы мчаться на край земли,
погружаться медленно в Мезозой,
чтобы мальвой губы твои цвели,
сладко нардом пахли, сырой грозой.

У меня – жена. У тебя –… Скажи,
без каких ты жить не смогла бы слов?
Из канатов крепких подкожных жил
я свяжу сто тысяч морских узлов.

Ты пойдёшь дорогой своей, а я
буду жить не хуже, чем раньше мог,
потому, что главное – долг, семья.
А тебе всегда да поможет Бог!

* * *
В тёплом космосе глаз утонуть,
говорить, говорить до утра,
чтобы снегом швырял баламут-
-ветер в окна и знали: пора
пожалеть, что коснулся плеча
ненароком, что не был ханжой,
что горела на кухне свеча,
и всё ближе с дорогой чужой
пересечься пыталась моя,
что на улицу вышли и вдруг
оказались в сугробе, смея…
то есть, именно громко смеясь…
Хорошо, что есть преданный друг,
а не просто… ну, как её?.. связь!

* * *
Николаевой Д. А.

Прожигатель жизни, ребёнок, геймер,
не пригоден для жизни семейной, трудной,
словно маленький, скользкий холодный сейнер
для морской прогулки, но встретив судно
настоящее, быстро поймёшь, какая
у него уютная есть каюта,
и стюард бутылку несёт Токая…
Только надо же сейнер любить кому-то!
Впрочем, всё ещё сбудется, дорогая!

* * *
Разве не чудо, что главное верность,
помнишь, мы спорили в Зеленогорске?
Было на каждого ровно по горстке
сушек и, чаем заправленный, термос.

Я постелил тебе куртку на камень
и загляделся на мутные волны.
Яркий закат разгорался огромный,
словно дракон исполинский изранен.

Ты говорила, что сердце открыто
вечно для новой и радостной встречи.
Помнишь, я нежно за хрупкие плечи
обнял тебя: - Ну, а я-то? А ты-то?..

* * *
А где-то растут деревья, что станут для нас гробами.
А где-то погасли звёзды, что видим сейчас с тобой.
Мой ангел, сухие листья согрев на ветру губами,
задумайся только: кто-то, как мы, но совсем другой,
здесь будет любить не проще, и, думаю, не сложнее.
Костёр рассыпает искры в густой темноте, а ты,
как белая птица ночи, всё тише, скромней, нежнее,
и шепчешь: - Ты веришь, в мире достаточно красоты?..

Часть 6. Не труднее жизни
Сергей Аствацатуров
Стихи 2009-2011 года

ГРУБЫЕ ПЕСНИ

- Может быть, наши стихи пригодятся?
Если не людям, то птицам хотя бы?..

«А тоска – она не зелёная, а серая
И бескрайняя, как бывший Советский Союз».
Т. Иванченко

6. НЕ ТРУДНЕЕ ЖИЗНИ

«Вера, надежда, деньги – лишь немногим святым
удаётся сохранить первые две без третьего».
Д. Оруэлл

* * *
Жён своих меняли, как перчатки,
ложь и правду – всё в один клубок
спутали, и всё-таки в припадке
нежности они (к примеру, Блок)
«свет придёт с Востока» говорили,
пили шардоне и божоле….
Свет пришёл, и всех их положили
спать в родной, бессолнечной земле,
положили вместе с рысаками,
звоном шпор и блеском эполет.
Вот уже столетие над нами
чёрный, обжигающий рассвет.
Лживого эфира погорельцы,
греемся у мёртвого огня.
Смуглые таджики и корейцы
выживать проходят сквозь меня.

* * *
Я дочитаю «Камень»,
масло достану, сыр,
хлеб покромсав кусками.
Здравствуй, мой грубый мир!

Вьюга в окне хохочет,
в небо лететь маня.
Кошка, чернее ночи,
лапку, белее дня,

так философски лижет,
что прозреваешь: вот
кто к пониманью ближе
сам, для чего живёт!

* * *
Провалы-сомненья-ошибки-
-в печалях добытый итог:
опущен на тоненькой нитке
пакетик в крутой кипяток.

Минута – заварится в чашке
оранжевый «Lipton», и вот
согреешься думой: «Букашке
несладко, а тоже… живёт!».

* * *
Сбегая в метро по ступеням,
на лестнице, едущей вниз,
я знаю, что мир в постепенном
движении – странный каприз
неведомой силы, творящей
материю из ничего.
А поезд, ползущий, как ящер,
быстрее навряд ли его
луча предзакатного света,
зачем-то пронзить вестибюль
упавшего гулко с проспекта,
где празднует Питер июль.

* * *
Земля тоннелями изрыта,
пробита тысячами скважин.
В неё кладут отходы быта.
И как седой палач со стажем,
жжёт человек её, подобен
опасным вирусам, вдыхая
дым городов, но не по злобе,
а потому, что жизнь такая
необъяснимая, как небо,
невероятная, как птица,
и не насытить душу хлебом,
и красотой не прокормиться.

* * *
Как хорошо скончаться в кинозале!
Уже нам всё на свете показали:
как человек съедает человека –
сначала перепиливает руку,
а там и ногу отгрызает… Эко
нам повезло! Спасибо за науку!

Но кончен фильм. У тёмного экрана
полно достоинств – спать ложишься рано,
и время есть для сочиненья песен
о том хотя бы, что… что вне искусства
нормален мир и даже интересен.
В нём жить не страшно, а, скорее, грустно.

* * *
Шли и стихи обсуждали... Реклама
глаз раздражала: из платины перстни
и бриллианты шикарная дама
нас приглашала купить. Но ни песни,
что из машин доносились, ни запах
мяса горячего из ресторана
не утешал, а скорей, об утратах
напоминал. И поёжившись странно,
спутник заметил: - Ну разве не пляски
возле костра дикарей голозадых?..
- Да, – отвечал я, – дождёмся развязки:
уши отрежут, напав из засады!..
Он усмехнулся: – Смотри, как нелепо
выглядим все со стихами, и дело
даже не в стиле... Беззвёздное небо
сверху на нас равнодушно смотрело.

* * *
Из бессолнечной вынырнув мути
посреди измождённой земли,
о, непразднично праздные люди
на Дворцовую медленно шли.

Это с краской спасительный тюбик
евразийской культуры… Ах, да,
в колу сладкую брошенный, кубик
отыскался прозрачного льда.

Скомкав синий бумажный стаканчик,
рассмеялись: - Смотри-ка, и здесь
балаганчик теперь, балаганчик –
из тумана и окриков смесь.

* * *
Вспомни, скверик около Сбербанка,
сидя на заржавленной трубе,
мы болтали – в кружке запеканка,
а ещё протягивал тебе
в баночке пластмассовой салаку
я, недопроявленный поэт,
и шутил: «Сходили на рыбалку!
Наловили палтуса!..». Балет
пуха тополиного носился
над землёй, которую так жаль.
Если бы побольше, что ли, смысла,
что ли, меньше скука и печаль
угнетали б каждого… Но кстати,
я такую горькую, с дымком,
жизнь любил, когда она накатит.
В общем, вспомни колокол по ком...

Прим. Запеканка – самый дешёвый
и довольно крепкий алкогольный напиток.

* * *
И вот он – лес. И мы идём куда-то,
где, старые подгнившие стволы
облюбовав, весёлые опята
толпятся. А небесное «курлы»
летящих птиц нам зиму возвещает.
А ноги тонут в глине потому,
что каждый Землю трудную вращает, –
не то бы просто сверзились во тьму
все города с машинами, блядями,
салонами и с прочей чепухой.
Мы наберём. И дома будет нами
на сковородке ужин неплохой
доеден, уверяю, без остатка.
А что стихи?.. Они почти грибы,
что вырастают так – ну, для порядка.
Огромный мир под шляпкой у судьбы!

* * *
Судьба убедительна в целом,
и в частности, больше всего
следит за измученным телом, –
как девочка куклу, его
внимательно вертит и где-то
ломает внезапно. Смотри,
как много печального света
в расплаве осенней зари:
вон в окнах котельной фанера
с разводами гнили в углах,
а там, у больничного сквера,
майор на чужих костылях.

* * *
Сидя в засаде без продыха,
снайперша злая судьба
бьёт из винтовки без промаха.
В зеркало сам на себя
смотришь глазами замёрзшими
и понимаешь: виски
снегом сухим припорошены
опыта, горя, тоски.

Что же? Смеёшься, колючую
поросль сбривая: - Ну-ну,
ты по какому же случаю,
меткая наша, войну
год, как затеяла?.. Некому
складно ответить, и вот
так и приходишь к нелёгкому
выводу: - Нет, не убьёт!..

* * *
Ныряльщик, снимаешь обувь,
футболку и в кабинете
рентгеновском входишь в воду,
пловец по бездонной Лете.
А женщина в белом скажет:
«Вдохните! Прижмитесь плотно!
Замрите!». Ты знаешь даже,
что дух побеждает плоть. Но
едва ли уйдёшь от страстных
объятий безглазой смерти.
Она, как лучи на трассах
невидимых, жернов вертит.
Тебе ли бояться? Вынут
не плёнку из аппарата
чёрную – жребий сыну
Потопа и Арарата!

* * *
В. Русакову

Ну вот, и тебя здесь, Василий, не стало. А что я помню?
Как ты улыбался беспечно: - Делов-то – мы все там будем!..
Как жил, рассуждая, – плечом на ветру подпирал колонну.
И что ещё?.. Да, и стихи… И теперь уже неподсуден
ты грозным студийцам, как птица районному прокурору.
Ошибки?.. Ну что же, теперь их исправит седое время.
Ты был человеком, с которым легко на любую гору,
и, если на глючном компьютере к чёрту летит система,
ты так помогал, как никто, хоть и был, я скажу, не мастер.
Ты просто любил, и любил даже тех, кто труда не стоил.
Твои открываю стихи, если хворь или вдруг ненастье,
и снова ты здесь, добродушный мудрец и весёлый стоик.

* * *
Он любит нас. Порадуйся хотя бы,
что до сих пор он мир не уничтожил.
Лежали бы на дне, и ели крабы
плоть из глазниц. Но если живы всё же,
но если мы Ковчег не строим даже,
но если, как во время Атлантиды,
беспечны и гуляем в Эрмитаже,
и, Богу нанесённые, обиды
спокойно забываем… друг мой бедный,
давай благодарить его всечасно
под чёрной этой, страшной этой бездной,
где догорает бешеная плазма,
где всё исчезнет в пустоте надзвёздной.

* * *
Этот мир потому и суров к человеку,
что листва зелена и прохладен источник,
что, пойди хоть в безводную, знойную Мекку,
он – чудесный шедевр, а не жалкий подстрочник.

Потому и суров, что, бесчинствуя, ветер
насыпает песок бедуину в ладони,
что верблюды идут по нему на рассвете,
что ничто уже здесь не изменится в корне.

И пускай ты в горячке, до хрипа простужен,
и пускай ты измучен укусами, жаждой,
ты же знаешь, что мир этот, видимо, нужен
несмотря ни на что, и однажды…
однажды…

* * *
Хорошо быть бездомным и нищим, как ветер,
ни о чём не жалеть, ни к чему не стремиться,
утихая, в траву опускаться под вечер,
подниматься опять, словно хищная птица,
и прохожим кричать в глуховатые уши,
что Потоп, Апокалипсис – наше «сегодня»,
что под крышами прячутся слабые души,
а душа непогоды легка и свободна.

Потому, что никто ни за что не в ответе,
я, как ветер, по жизни скитаюсь и дую
в тростниковую дудочку. Мне бы на свете
из брезента палатку, горбушку ржаную
и молиться Христу, незлобивому Богу,
при любой, даже самой сырой, непогоде,
чтобы лечь, как листва, на большую дорогу,
навсегда раствориться в безмолвной природе.

* * *
Убираться в общественном грязном сортире,
и допрашивать Бога: «За что я на свете
вечно буду осклизлой картошкой в мундире
у дежурки обедать на мятой газете,
выгребать из нетронутой урны посуду
и ложиться под вечер дремать на скамейку?»

Может быть, это лучшее, что человеку
здесь даётся – поверить свободе, как чуду!

Вспоминает старик о прошедшем, и ропщет,
проклинает судьбу-прохиндейку, и плачет:
«Хорошо бы начать всё сначала, и проще
жизнь прожить, и закончить бы как-то иначе!»

* * *
Кто-то плачет, кто-то стонет за стеной.
А напротив в окнах музыка и свет!
Кто-то плачет… Почему же? Боже мой!
В небе звёзды – разве в мире больше нет
ничего, что человеку суждено?
Разве даром на извилистой земле
неспокойной загорается окно?
Там стоит под майонезом на столе
и салат, и разливанные моря
из Кагора. Но рыдают за стеной.
Может, всё на свете чушь и было зря?
Кто-то умер. Как же? Что же? Боже мой!

* * *
По реке-реке уплывать, уплыть
далеко-леко за высокий мост,
где уста твои, как песок, теплы,
где слова, взлетев, достают до звёзд,
до победных звёзд, до Господних врат
из воздушных облачных кирпичей.
Там живой ушедшим – молочный брат.
А в земле темно, как внутри вещей.
Как простая снасть, там истлеет кость.
Меж холмов зелёных блестит река,
обогнув заросший сырой погост,
и клубятся белые облака.

* * *
Таял яшмовый месяц, и ночью снова
возрождался, и светлый ручей струился.
Для чего? Ни одно не подходит слово.
Я своей-то дороги не знаю смысла!

У пернатых хотя бы свободы сладкий
дар нетрудный – полёт, размноженье, пища.
Помню, ветер прохладный принёс к палатке
горьковатый, смолистый дымок кострища.

И пока наблюдал я за Вегой дивной,
раздавался кукушки отсчёт неверный
над сырой и нехоженой той лощиной,
где берёзы слезами лечили нервы.

* * *
Словно девочка серьёзная
вырезала аппликацию,
лист причудлив облетающий,
весь в прожилках удивительных.
Для чего все эти странные
совпадения тревожные
желтизны печальной с деревом,
стона с птицей улетающей?
И хотя волшебный, праздничный
мир устроен, как художника
мастерская, захламлённая
ненадёжными предметами
назначения неясного,
всё же славно – что-то главное
понимаем, что-то чувствуем
и уходим, словно облачко
тает, лёгкое, летучее.

* * *
В той стране, другой, небесной,
будет жить, ты знаешь, легче:
ни воды не надо пресной,
ни носков, и в целом, вещи
там земные обернутся
чем-то смутным, бесполезным:
чайник с розочками, блюдца,
шкафчик с ключиком железным.
Для тебя они не станут
даже памятью случайной –
по вселенной океану
полетишь в необычайной
полной волн системе где-то
за мерцаньем Ориона,
сам волна, частица света
вне отсчёта, вне закона.

* * *
За дымкой
северные дали,
огни, собаки ездовые,
и дым костра на перевале,
и все судьбы твоей стальные
тиски с, увы, печальным бытом,
с мужскими тайными слезами,
когда на станции в разбитом
вагоне пьянствовал с бомжами.
А дальше Крым, кафе «У хана»,
все города, где лучших женщин
ты знал и ждущая так рано,
да, старость с запахом зловещим,
с чужой астматика одышкой…

И вдруг ты видишь: всё в порядке –
ты снова резвым стал мальчишкой,
твои истлевшие тетрадки
опять в исправности, и бантик
завязан ровно на ботинке,
идёшь с портфелем, как лунатик,
бормочешь: «Пестики… тычинки».

* * *
А гости выпивали, обсуждая
едва ли кем прочитанную Книгу.
Я, положив вкуснейшую бруснику
в чай (лучше нет подкисленного чая),
вдруг прикорнул в обнимку с батареей
(ещё и кот дремал на мне пушистый).
А друг-оратор, рассыпая искры
речей похмельных, зажигал: - Скорее,
от шимпанзе в нас любопытство, кроме...
И люди раскрасневшиеся пили.
Но мне казалось: машет на балконе
крылами кто-то. Голубь?.. Или… Или…

* * *
Если Он – это именно то,
что о Нём мы подумали, Бог
есть жемчужная шутка Ватто,
или Фета космический стог,
или Бах, распрямляющий лес
труб гудящих органа, когда
что-то светлое сходит с небес,
и, действительно, мы – это, да,
образ есть и подобие той
Ватиканской фигуры Отца,
мир творящей из точки пустой
в чёрной бездне, где нету конца.

* * *
Небо близкое
снова мне снится,
в бирюзовую правду его
погружённая, белая птица.
От людей же, поверь, ничего
не хочу: ни любовных объятий,
ни сомнительной славы (она
абсолютно пришлась бы некстати),
ни столетнего даже вина.

Боже правый, но ясное зренье
дай – изменчивый твой и живой
дивный мир оценить на мгновенье,
облака над седой головой.
--------------------------------------

* * *
Если можешь, спасайся в тайгу,
где встаёт горный кряж на колени.
где раскрытый букварь на снегу:
наследили в лощине олени.

Ни машин, ни законов, ни лжи,
ни трагических мыслей о смерти.
Надо жить, как метают ножи,
А на той, на распаханной, тверди

перепутали слёзы и смех,
намалёванный задник и небо.
Трудно всё-таки им без помех
жить в плену у надёжного хлеба.

Там, у них, неживые цветы,
там нагой силиконовой грудью
обольстительны жёны, а ты
твёрдо веришь себе и безлюдью.

Здесь, как лёд на широкой реке,
облака в неразборчивом небе,
и архангел трубит вдалеке
в длинногубые трубы из меди.

litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 324
Из них Авторов: 33
Из них В чате: 0