Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Литобъединение: Слово.ру
Дата: 02.03.12 19:15
Прочтений: 159
Средняя оценка: 0.00 (0)
Комментарии: 0 (0)
Выставить оценку
литобзору:
* * *
На этой сомнительной, грустной земле
и банка гнилой баклажанной икры,
и спирта бутылка стоит на столе…
А есть во вселенной прекрасней миры?..

Вот гость поднимается: - Выпьем за тех,
кто знает всегда назначенье своё!..
- Ну что же, и выпить немного не грех…
Но так заунывно снаружи поёт
метель и снегами заносит страну,
что хочется лечь непременно в салат
лицом и сказать: - Протрезвею – начну
с каких-нибудь громких о счастье баллад:

«На этой сомнительной, грустной земле,
где спирта бутылка стоит на столе…».

* * *
В кафе под столиком коньяк
палёный «три звезды»
разлили. Я сказал: «Хомяк
обмяк. Стране кердык!»

Так мы сидели: Вовка, я,
Наташка… Нормалёк!
Пошёл базар: «Твоя-моя,
давай, ещё малёк

возьмём!» И взяли, и уже
нам стало всё равно,
страна в какую злую «Ж»
летит давным-давно.

И всё равно нам стало, как
обратно выходить.
Сказал я Вовке: «Бля, мудак,
не надо столько пить!»

И вдруг уснул. Текло бухло.
Смеялась Натали.
А где-то наше время шло
на том конце Земли.

* * *
Два пузыря возьму «Перцовки»,
пойду к Володе или к Боре.
Быки из местной группировки
(ах, чёрт возьми, какое горе!)
меня убьют на остановке.

Не узрит брошенное тело,
что у Невы вдоль парапета
кутить плывёт, как каравелла,
сложив на дно «Любэ» пакета
сельдей из рыбного отдела,

моя подруга дворник Оля.
И будет тихим летний вечер.
Жестянку мятую футболя
и сожалея о невстрече,
моя душа, как шашка тола,

рванёт у Бога в кабинете.
– Гроза идёт! – вздохнёт Володя.
– Сейчас польёт! – Борис ответит.
– Нет, – скажет Оля, – это, вроде,
всё мимо. Ишь, как солнце светит!..

Часть 3. Восток навсегда
Сергей Аствацатуров
Стихи 2009-2011 года

ГРУБЫЕ ПЕСНИ

- Может быть, наши стихи пригодятся?
Если не людям, то птицам хотя бы?..

«А тоска – она не зелёная, а серая
И бескрайняя, как бывший Советский Союз».
Т. Иванченко

3. ВОСТОК НАВСЕГДА

Дорога – чтобы смотреть, ноги –
чтобы идти, голова – чтобы думать…

* * *
Железнодорожный проплыл рассвет
за окнами в пять утра.
В глаза мне ударила, как кастет,
как лезвие топора,
сожжённая степь. И по ней брели,
неспешно горбы неся,
верблюды – татарские корабли.
И понял я, что леса
отсюда подалее, чем Восток
с его непонятным злом,
где только оружие и песок,
и стянута боль узлом,
где мне предстоит провести теперь
остаток жизни всерьёз.
И только хлопала громко дверь
под песню стальных колёс.

* * *
Скорый поезд идёт по безводной степи.
В телогрейке чернявый татарин
кнутовищем коротким верблюда с пути
прогоняет. Так элементарен

весь расклад бытия, что дымок голубой
вдалеке различив над посёлком,
понимаешь: барашек готов молодой,
а жена, не одетая толком,

постирала бельё и сидит у стола,
на котором бутыль самогона.
Поезд мимо и мимо – такие дела,
Пугачёва слышна из вагона.

Если всё-таки жизнь до сих пор хороша,
то лишь тем, что далече отсюда
город есть, и татарская рвётся душа
переехать, но жалко верблюда.

* * *
По разорённой нашей русской
равнине едешь в Кокчетав:
как ускользающий удав,
матрас ползёт по полке узкой.

Сортир мелькнёт на полустанке
полураспавшийся, как труп.
Рюкзак, моргни, из рук сопрут
три бесноватые цыганки.

Зато цела твоя заначка.
Смотри сквозь пыльное стекло:
какое славное село –
цистерна!.. почта!.. водокачка!

А здесь два азера весёлых
сразились в нарды: – Деньги йок…
Эх, надо, надо бы в Нью-Йорк!
А ты, куда же нынче, олух?

* * *
Пассажир
плацкартных вагонов,
я живу в ракетной державе,
наплевав на тома законов,
ибо брезговать ими вправе
тот, кому бригадир на стройке
рихтовал кулачищем ряшку,
тот, кому, разложив на койке,
тизерцин загоняли в ляжку.
Кто с тех пор,
как больная птица,
волочит перебитый разум.
Ни одна не берёт больница ¬–
посылают на небо сразу.
Никаких тебе здесь пардонов,
снисхожденья к судьбе-шалаве.
Я всегда в ракетной державе
пассажир плацкартных вагонов.

* * *
Весь день медведи на цепи
гуляли возле шапито.
На мне сидело буквой «пи»
демисезонное пальто.

Я на углу стоял, как столб,
купил сокурснице беляш
(я ленинградский был набоб).
Она пришла. «Ах, Маша, дашь?» –

хотел спросить и не спросил.
Ну, разве мог я знать тогда,
что в этой речке караси
и невозвратная вода?

Теперь я вовсе тот роман
уже не вспомню… Ну и что?
Садится солнце за лиман,
и нет в пустыне шапито.

В лохмотьях Азия, салют!
Над жёлтой, высохшей рекой
бредёт чудовищный верблюд,
и я другой, совсем другой.

* * *
«Планета секонд хенд» и «Телевизионный
рай» – ¬для того Восток, чтоб всё перемешать.
А зной стоит такой суровый, незаконный –
заходишь в ресторан, а в нём нельзя дышать!

Ну что же, мне сюда, пожалуй, и не надо ¬–
по Ленина пройду и поверну к мосту.
Под тополем в тени альпийская прохлада,
и радугу фонтан швыряет в высоту.

А на углу застыл печальный отрок смуглый
и смотрит в синеву на белый минарет.
Там догорает диск какой-то рыбкой снулой
и обещает всё, чего на свете нет.

* * *
О, Восток – это тонкое, в общем-то, дело.
Подожди, не спеши!
Булки тёплой купи, ароматной и белой, –
голубям покроши.

На аллее сидят наркоманы-подростки –
пожалей дураков.
Разгружают с «газели» какие-то доски
возле парадняков.

За капотом помятым разбитая фара,
и торчат провода.
Свежей рыбой отчаянно пахнет с базара.
Это всё не беда!

А беда – до Москвы далеко, как до Бога.
Ты в печали, эстет?
Здесь течёт тяжело грязноватая Волга
в серо-жёлтую степь,

и «салам» отвечает старуха седая, –
смейся, ты, идиот!
Астраханская пыль на штаны оседает.
Жизнь идёт, как идёт.

* * *
Здесь, на Востоке, южная зима
с ума сведёт не сразу – понемногу.
Глядишь, седой сосед-калека, на
совсем больную припадая ногу,
ворчит с утра: - А что, Серёга, где
Россия? Ну?.. - А спирт из табуретки!..
- Везде бардак!.. - Провинция везде!..
У магазина бледные нимфетки
дымят «Опалом». Скверно. Потроха
свои спасая, мне слинять отсюда
в Европу на... Какая чепуха!..
И только на дожде сырая груда
Толстого книг и Пушкина в дерьме
у мусорки гниющей, где обломки
шкафов, ещё напоминает мне,
чьи бедные безумствуют потомки.

* * *
Есть тайные какие-то пружины?
Горячий лоб о стёкла охлади:
двор; лужа непролазная; машины
корейские; и прямо посреди
покрышек отработанных соседский
в сапожках мальчик. Думаешь: «Сюда
бульдозер бы!..». И вот у занавески
тяжёлой понимаешь: как вода
вот в этой луже мутной и ненужной,
здесь время неподвижно… Но смотри:
вон мальчик чертит на воде окружность
трубы обрезком – вышло целых три...

* * *
Солнечного крымского Муската
рюмочка, апрель, неразбериха,
яхты белоснежные и Ялта,
море подступающее тихо
к изголовью жёсткому, платаны
с почками набухшими, и сладкий
лук, и вдруг на набережной странный
в полосатой лёгонькой палатке
сувенир: вся в выростах неровных
розовая раковина в пене,
шелест из глубин её бездонных
долгий, равномерный о Елене.

* * *
Ты помнишь смуглого Амета?
Из лампы запах керосина?
В Бахчисарае с минарета
протяжный голос муэдзина?
И горы, горы, как виденье
из прошлой жизни позабытой?
В кафе «У хана» в воскресенье
лагман, и дворик тот, увитый
лозой, и каменный сарайчик,
в оконце выбитые стёкла?
Токая терпкого стаканчик
прими – и вовсе не поблёкло
воспоминание: улыбки
Амета, русского отчасти,
пузатый чайничек на плитке
и жизнь неспешная, как счастье.

* * *
Где парус неспешно плывёт в синеву,
где скорбный молчит кипарис,
на древних камнях Херсонеса траву
колышет полуденный бриз.

Там я на понтийскую даль объектив,
Бог знает зачем, наводил.
Волна шелестела, на брег накатив.
Что было? Что будет?.. Забыл.

Забыл я, откуда приходит беда
в Поволжье и северный край.
Мне только зелёная долго вода
вослед лепетала: «Прощай!».

Но тронулся поезд, и ветер степной
опять волновал ковыли,
как воды морские, волну за волной
бросая на сердце земли.

Лежала бесстыдная ночь на пути,
где волны всё те же и звёзд
вверху мириады не в силах свести
Дворцовый разомкнутый мост.

* * *
Платформа пустынная пролетела,
а скорый вгрызается в ночь, вперёд!
Затоптанный пол проводница Эля
уверенно шваброй сырой метёт.

- Ну, Эля, давайте по половине
стакана за Волжскую РЖД!..
Присела. Молчим о погибшем сыне,
о муже, сбежавшем в Улан-Удэ,

об этих тяжёлых срубить попытках
самой в одночасье шальных деньжат.
Колёса весомо гремят на стыках,
и палые листья вослед кружат,

взметённые вихрем над полотном,
и встречный талдычит: потом-потом.

* * *
Бессовестный плюшевый бегемот,
шотландская кошка, шурует по
обоям когтями – прощай, ремонт!
Сижу и читаю Эдгара По.

В какой это жизни совсем другой
на гак я набрасывал скользкий трос,
в какой мне лупили, хрипя, тугой
перчаткой боксёры в непрочный нос?

Да полно, меня ли учил старлей,
напяливать грёбаный ОЗК?
Любимая, солнышко, мне налей
немного дешёвого коньяка!

Он, верно, палёный – не в том вопрос.
Коньяк, понимаешь, – не антифриз.
Я трогаю пальцем неровный нос,
и кошке сквозь редкие зубы «брысь!»

* * *
Без караоке ли сможет, без танцев
город сомнительный Кирикили?
Был я в гостях у весёлых ногайцев,
ел оливье и спросил: - Корабли
вашей пустыни, не правда ли, могут
целые сутки идти без воды?..
Мне улыбнулась хозяйка и йогурт
взять предложила, сказавши: - Орды
не существует давно. И теперь мы
предпочитаем стихи и вино.
Лучше у дочки спросите, Заремы,
диски с Феллини – какое кино!..

Гости шумели. Я вышел из дома,
чтобы ночным подышать ветерком.
Небо над городом было огромно,
алый закат и степная кругом
даль желто-бурая мне обжигала
взгляд глубиной мироздания… Нет,
явственно слышался телеканала
в доме соседнем мучительный бред.

Прим. Кирикили (сорок домов) – одноэтажный
пригород Астрахани, место компактного проживания
карагашей, т. е. чёрных ногайцев – потомков
жителей Ногайской Орды.

* * *
С инвалидной коляской, как правило, на бульвар
мы с женой выходили, а после, к зиме готовясь,
разобрали рабочие ловкие летний бар –
расчехлили железо, свернули брезент. Ну, то есть
стало пусто и грязно: окурки, куски, мешки,
и какие-то люди с горла допивали водку.
А судьба совершала такие, порой, прыжки,
что хотелось и нам… Но, на питерскую высотку
так похожий, над городом высился «Гранд-Отель» –
три стеклянные башни среди нищеты хрущовок.
Мы хотели туда, где не будет тоски, потерь,
где хватает на всех бутербродов, тепла, кроссовок.

В ту страну не летало «Трансаэро», поезда
не домчались бы скорые, но обращались мысли
к переулкам вселенной, где наша горит звезда
в голубой, справедливой, почти бестревожной выси.

* * *
С утра глазунью кофе чёрным «Чибо»,
черновики на тумбочке пристроив,
мы запивали – женщине спасибо,
что нам прислала деньги. Не герои
мы были вовсе, нет, но за бумаги
я брался вновь, едва с едой покончив.
И если в этом не было отваги,
то мания была. А мир изменчив
и странен был, как бред телеэкрана.
И наступал неотвратимый вечер,
а я писал, писал, и только рано
холодным утром прерывались речи.
На час я забывался на диване.
И если в жизни не было служенья,
то что-то было всё же, как в романе,
где смерть, любовь и грозные сраженья.

* * *
Я слышал: священную суру бубнит
в мечети цветистый Восток,
где каждый немного поэт и бандит,
а кровь у него – кипяток.

Но тронулся поезд – сожжённая степь
плыла бесконечно в окне.
Колёса железный исполнили степ
троим пассажирам и мне.

Малыш-татарчонок всё спрашивал: - Дядь,
а что там, за краем земли?..
Сидел я и думал: «Нельзя же сказать:
«Там небо. Ну всё, отвали»».

И я отвечал: - Понимаешь, в конце
там тысячи, тысячи звёзд.
И где-то в галактики дальней кольце
такой же вот поезд идёт.

А в нём татарчонок на степи глядит
и хочет узнать, почему
за столиком дядя угрюм и сердит,
и не отвечает ему?..

Молчали, и встречный тревожно басил.
И шпалы, верста за верстой,
считая, плацкартный меня уносил
от нежной, единственной той.

Часть 4. Шушарочка
Сергей Аствацатуров
Стихи 2009-2011 года

ГРУБЫЕ ПЕСНИ

- Может быть, наши стихи пригодятся?
Если не людям, то птицам хотя бы?..

«А тоска – она не зелёная, а серая
И бескрайняя, как бывший Советский Союз».
Т. Иванченко

4. ШУШАРОЧКА

«Все мои мысли принадлежат царской дочери
с дымными прядями волос».
«Чаурапанчасика»


* * *
Цвета крови коляска с жерновами колёс –
перемалывать горе в тонны горькой муки.
Ты в тоске опустила на сугробы волос
то, что ныне осталось от прекрасной руки.

Я люблю и такую, но тревожно-зловещ
за рекой невозвратной яркий отблеск костра.
Ах, Шушарочка, время – безобразная вещь!
Эта влага привычно холодна и быстра.

Мы, как жухлые листья на печальной земле.
Нас течение властно вниз и вниз повлекло.
Ты на алой коляске, я на чёрной петле,
по реке уплываем далеко-далеко.

* * *
Я так люблю, как здесь любить нельзя, –
не телом, не лицом я очарован,
не губы снятся, нет, и не глаза,
нет прелести в румянце нездоровом.

Бушует шквал нешуточных страстей,
когда с утра, ещё в ночной сорочке,
ты сообщаешь бездну новостей
о той, во сне тебе пришедшей, строчке.

И ничего в рассветный этот час
нет лучше нежно-сонного привета,
что ты… что я… что будет век у нас
вот эта жизнь… и сон… и смерть поэта.

* * *
В морозном, Анечка,
стекле надышит круг, прильнёт
моя, как девочка, душа к твоей душе, когда
ты будешь женщиной моей – в глазах огонь и лёд –
ты будешь женщиной моей – и если вдруг беда,
как мытарь, грубо постучит в наш обнищавший дом,
и если смерть махнёт косой из тёмного угла,
да так, что прочь не отогнать костлявую крестом,
да так, что выдохнет «пора» и сядет у стола,
и прозвучит её смешок сухой и жестяной,
как на камнях последний звон иудиных монет,
ты будешь женщиной моей... но не стремись за мной
туда, где даже пыльных звёзд на небосклоне нет.
* * *
Шушарочка, о чём твои печали?
Волнует ли, что хуже стал анализ?
Шесть лет назад протез пообещали,
но в кабинетах бланки затерялись.

О, страшно так истаивать во власти
безмолвного недуга!.. Что же делать?
Тебя любить. Вот выход и, отчасти,
бессмертие стареющего тела.

О, тело!.. Кладовая сна и солнца!..
О, хрупкая, трепещущая ниша!..
На руки подниму: сердечко бьётся!
И лёгкие, как две вселенных, дышат!

* * *
Села на холод под форточкой –
это тебе не Тифлис.
Красной акриловой кофточкой
ты, наконец, утеплись.

Скоро завоет, закружится
мутная зимняя мгла.
Сердце сожмётся от ужаса,
тень поползёт из угла.

Скверная, скользкая, длинная
грозно обнимет тебя.
Но не сдавайся, любимая,
скомканный чек теребя.

Есть у нас чай с макаронами
и рафинад кусковой.
Кто-то же светит огромными
звёздами над головой!

* * *
Недуга твоего печальные картины
в медкарточке: «Артроз коленных, локтевых».
Здесь тысячи больных вопросов мировых,
Шушарочка, смотри, всплывают, как ундины!
А главный вот он, вот: «Бог разве бессердечен?».
Тяжёлый теребишь дюралевый костыль.
Мы – гости на земле, а мир – всего лишь пыль
космическая, но дарами обеспечен:
и шёпотом листвы, и тополиным пухом,
и скользким гадом, вдруг явившимся во сне
тебе (ну-ну, проснись! иди скорей ко мне!),
и следом от руки на личике припухлом.

* * *
О, были предки свирепы – кельты,
другие нежными были – галлы.
Ах, руки – реки. Ладони – дельты.
Глаза бездонны, и губы алы.

Но Бог обидел, тебя обидел –
расплющил пальцы, сдавил колени.
Он просто идол, свирепый идол,
смертей радетель и преступлений.

А ты садишься в свою коляску
и, разминая плечо кривое,
твердишь: «Я верю в такую сказку,
где всё – святое, и всё – живое».

* * *
Был месяц солнечный апрель,
крутилась в парке карусель,
и ты шепнула: – Да,
мы будем долго жить с тобой,
не протрубит пока отбой
архангела труба!..

А там, высОко, облака
по небу плыли, и рука
отозвалась теплом.
- Как хорошо, – ответил я, –
что взяли мир в учителя
с его добром и злом!..

* * *
Шушарочка, что же? Зачем в этот шаткий
являемся мир тяжело, незаконно?
Для счастья! А это – в промокшей палатке
лежать за пятьсот километров от дома
и «килькой в томате» обедать роскошной,
в таёжных болотах на русской дороге.
Ботинки (один с утолщённой подошвой),
легко бы надеть на увечные ноги,
и в руки твои, где суставов не стало,
вручить бы рюкзак. И тогда… и неправда,
что в жизни хорошего, в общем-то, мало.
Не мало, а верить и действовать надо!

* * *
Посмотрела пасмурно: – Не бросай
никогда, ты слышишь!.. – Не брошу, нет!..
В небе слышен крик журавлиных стай,
а стемнеет – видится ход планет.

Кто, не знаю, там сочинил судьбу
нам обоим, брошенным в жернова.
«В Петербурге жить – словно спать в гробу».
Встанешь утром – белая голова.

Да такие мысли в ней бродят – жив
или нет – без доктора не понять.
Вот поедем, милая, на Залив,
разопьём на камушке лимонад.

А в кострище, ох, горяча зола
потому, что я, как последний бомж,
не найду ни хлебушка, ни угла.
– Ну, давай, вернёмся домой, Серёж!..

* * *
Над шоссе закатные облака.
Я качу коляску – в коляске ты.
Так вот шли бы вместе с тобой века.
Шуршалотта, знаешь ли, красоты
здесь хватает. Не мучайся, не жалей,
что не ты – Венера, не ты – Монро.
Помнишь, клин мы видели журавлей?
Всё прекрасно, да, и слегка старо.

Мы пойдём вперёд и вперёд на край,
где земля кончается, словно стол, –
в рюкзаке тушёнка, в груди раздрай
и душа счастливая на все сто.

* * *
Ночью в сосновой роще,
возле просеки ЛЭП,
ты мне казалась проще,
чем зачерствевший хлеб.

Дальний гул электрички.
Давняя боль в спине.
Ты и была, как спички,
необходима мне.

Небо казалось шире
купленного леща.
Звёзды цвели большие,
хворост в костре трещал.

* * *
Коляску в сарай закатили,
укрывшись от крупного града.
Дивились невиданной силе,
взрывающей небо, и рада
была нам хозяйка: - Ночуйте.
Достаточно места… Молчали,
уже согласившись по сути, –
в деревне так грустно ночами.
Особенно, если зовётся
Курдумово, если в округе
все новости здесь, у колодца, –
СМИ жизни таёжной! Упругий
гремел рубероид на крыше,
но мы наблюдали все трое,
как небо становится выше
и чище. Печенье сырое
достал я из пачек пропавших.
Внезапно хозяйка сказала:
- Таких я не видела – в наших
краях инвалидов-то мало!..
Шушара хохмила: - Коляски
в тайге пострашнее, чем танки!..
Как бес, я смеялся и ласки
хотел от неё, хулиганки.

* * *
Ах, Шушара, моя хромоножка,
помнишь, счастливы были тогда
в забегаловке «Чайная ложка».
Что касается жизни, «байда»
мы о ней говорили, и еле
наскребли расплатиться за блин.
Вышли, словно бы и не поели.
На углу мне какой-то грузин
сунул стольник и что-то с акцентом
проворчал о России. Но мы
не расслышали – дело не в этом,
а в иной, запредельной, страны
неподкупном правителе. Вспомни,
и уже ни о чём не жалей.
Ветер сосны высокие клонит,
пахнет кашкой с широких полей.
Нам коляска скрипучая шлягер
монотонно и тихо поёт.
Отхлебни, дорогая, из фляги
за нелёгкое счастье моё.

* * *
Стылой воды ключевой, сладковатой,
как заблудившийся скиф,
я из прозрачной бутылки початой
выпью, себя позабыв.

Здесь, на земле Вологодской, у стога
дикому небу шепну:
- Т-с-с, до сомнительной жизни итога
мне бы прочесть тишину…

Воздух похож на стеклянную колбу,
а вдалеке по шоссе,
как белобокая рыбка, автобус
в жёлтом ныряет овсе.

* * *
Пляшет на рыжих сучьях алый божок огня.
Тени, как великаны, ходят вокруг меня,
ищут кого-то, машут страшно руками, вдруг
ухают, словно совы, древо о древо трут.

Так и сижу смущённый, хлеба надев ломоть
на обгорелый прутик, – грубая смертна плоть,
жаждет чего-то вечно, – вдруг понимаю: да,
над головой усталой, близкое, где звезда,

чёрное ухо неба… Точно ли мир ничей?
Мир – это много больше суммы его вещей,
больше меня и солнца. Кто через час-другой
морок прольёт рассветный над голубой тайгой?

* * *
Под звездой, под сияющей Вегой,
мы с тобой – два задумчивых зверя.
Облака над бескрайней Онегой,
словно чаячьи взбитые перья,
растрепались. Сидим бестолково.
У костра надеваю на прутик
окуней: - Подкоптились – готово!..
Что, тебе хорошо ли, мой спутник,
в инвалидной коляске под небом
каторжанского Севера нынче?
Ну, давай, ты накроешься пледом –
скоро дождик простудный захнычет,
станет жалиться, вымутит даль, но
от рывка штормового норд-оста
до удара грозы моментальной
жизнь пойдёт удивительно просто.

* * *
Ночь раненая стонет. Сухари
мы делим пополам. Бушует ветер.
- Фонарь включи. Давай, поговорим!..
- Ох, да, давай. Уютно ли на свете?..
- Уютно? Мне?.. Висит под потолком
сырой носок. А дождик по брезенту
гуляет с простодушным говорком,
и, понимая, что грибному лету
уже конец, ворчливо в темноте
скрипит сосна, вдова седая. Листья
берёз шуршат… - Ах, милая, мы – те
кто, как семья застигнутая лисья,
бежит в болото, – счастья на вершок!..
И в этот миг, по самый нос задраен
в подмокший с холофайбером мешок,
я сплю и вижу: звёздопад с окраин
вселенной налетел… И хорошо!

* * *
Я стоял на склоне горы Нин-Чурт –
по-лопарски Женская Грудь.
Куропатки спали в камнях, ничуть
не боясь голодных причуд.

А внизу простёрлась тайга вокруг,
и река блестела светло.
Города припомнились, как недуг,
как бетон, железо, стекло.

И тогда открылось мне, кто я сам,
для чего на грустной земле,
словно призрак, шастаю по лесам,
раздуваю угли в золе.

Чуть кружилась бедная голова,
отползала зверем тоска.
И клубилось облако там, где два
упирались в небо соска.

* * *
Мыс неудобный Серая Лошадь,
где молодые чайки крикливы:
сосен балтийских хмурая роща
ловит, качаясь, ветра порывы.

Серые камни, встав над волнами,
грузно шагают в мутные дали.
Где-то за Фортом все с городами,
кажется, люди вовсе пропали.

Здесь, избегая горя и бедствий,
лишь и свободна Псиша, бедняжка.
Ветер-безумец носится, резкий,
с пенным прибоем, плещущим тяжко.

* * *
Помнишь, как белку кормили из рук
вместе, Шушарочка, рядом с палаткой?
Словно ныряльщик спасательный круг,
шину потрогала крохотной лапкой.

Что за доверчивый, добрый зверёк!
Смотрят внимательно бусинки-глазки:
«Ах ты!.. Звериный, – подумала, – рок
мучает женщину в красной коляске!»

Так и решила, и снова искать
шишки умчалась. И как дождевые
капли звенят о брезентовый скат
тесной палатки я, словно впервые

в чаще услышал. Всё это была
жизнь, о которой мы знаем: чудесна!
Ландышей стайка в ложбине цвела,
юные сосенки сгрудились тесно.

К счастью, я понял, что нас проверял
на правоту беззастенчивый хаос.
Где-то вдали, на шоссе, стрекотал
шумный мопед… Полегчало, казалось.

* * *
Ты помнишь, в городке на Псковщине
пошли в собор поставить свечи?
Хотелось счастья, счастья – проще не
бывает. Но ложились резче,
чем надо, тени возле сумрачной
иконы – крест и тело божье.
Так серой пылью переулочной
двор покрывается, и всё же
теснятся домики подгнившие,
мычит корова на пригорке.
В молитвослове постраничные
святые Фёклы и Егорки
припоминаются, но ахали,
за нами двери затворяя,
старушки:
«Вишь, нужны бы знахари!..».
А свечи плыли, догорая…

* * *
Как в зимний день седые горцы,
до нитки вымокли настолько,
что супа взяли пару порций,
в пустом кафе «Звезда Востока».

Текли извилисто по стёклам
живые струйки дождевые,
За столик я поставил боком
твою коляску. «Мы живые, –
сказал, – не всё ещё разбито!»
А ты катала молча хлеба
напрасный шарик. Или быта
у нас не менее чем неба?
А может, мы уже не мира
земного жители, а тени?
И ты взяла кусочек сыра,
сказав: «Серёженька,
ты – гений!»

* * *
Ах, Шушара, конечно, с тобою
мне не нужно богатства большого.
«Подкати меня ближе к прибою!» –
ты сказала тогда, в Комарово.

Там, на взморье, тревожила сладко
гребешков набегающих пляска!
И всего-то, что было – палатка,
неуклюжая наша коляска.

А ещё был, подвешенный косо,
котелок и потрёпанный спальник.
Увязали стальные колёса,
на ветру разговаривал тальник.

«Нет, Серёжа, страшна и растеньям
и любовь на земле, и могила…».
А волна отползала с шипеньем
и песок за собой уносила.

* * *
Быть – это сразу на двух полюсах
жить, соблазняясь и светом, и мраком!
Старым ведром жестяным в небесах
гром прокатился
над Павловским парком.

Кутал я вместе с коляской тебя
в плащик из плёнки лимонного цвета.
Ангел, Шушарочка, знаешь, судьба
наша почти невозможная – это
воздухом времени стать, как тире
в лёгкой строке посвящаемой Богу!
Я прижимался к шершавой коре
мокрой спиной и дрожал понемногу.

Вдруг, раздвигая баранину туч,
хлынул внезапный на капель мильоны
яркого солнца пронзительный луч.
Ты улыбнулась:
- Какой ты влюблённый!..

* * *
Гуляли в парке царскосельском
и представляли: прямо здесь
со всем его столичным блеском
двор собирался, – что за смесь
причёсок пышных и костюмов,
и деспотизма (никуда
не деться)! Всё ж таки, подумав,
мы удивились: «Кстати, да,
а мы здесь как же очутились,
ослы незнатные?». Ах, сам
здесь вдохновился Пушкин? Или
парк этот выдумка: фонтан,
дубы развесистые, клёны
и зелень патины?.. Не жаль,
что виршам неопределённым,
где беспредметная печаль,
мы предпочли дышать колючим,
туманным воздухом сырым,
сановных призраков пасущим,
и, между прочим, говорим:
- Мы тоже в пламени насущном!..

* * *
Не помню, был столик трёхног,
когда мы сидели за чаем
в занятном кафе «Теремок»
в том жарком по-сочински мае?

Не помню… А было тогда
нам сорок с увесистым гаком.
О жизни мы знали: байда!
По кочкам сырым, буеракам

попытка на небо попасть.
А ты говорила: - Серёжа,
я думаю, главное – страсть!..
Ответил: - Ничуть не похоже!..

Тогда, потянув за рукав,
в окно ты кивнула на скверик,
где трое, стакан отыскав,
за Стикс выходили на берег.

Пришлось согласиться: - Они
получше, чем в офисах эти…
Шепнула: - Мой милый, пойми,
мы тоже свободны, как дети…




litsovet.ru © 2003-2017
Место для Вашего баннера  info@litsovet.ru
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Александр Кайданов
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 357
Из них Авторов: 40
Из них В чате: 0