Логин:
Пароль:
Напомнить пароль
Литобъединение: Слово.ру
Дата: 02.03.12 18:51
Прочтений: 729
Средняя оценка: 10.00 (1)
Комментарии: 0 (0)
Выставить оценку
литобзору:
Сергей Аствацатуров, на мой взгляд, интереснейший современный поэт.Здесь публикуется интервью с Сергеем и книга его стихотворений.
Поэт Сергей Аствацатуров.Интервью и тексты.Часть 1
Друзья,сегодня у нас в гостях Сергей Аствацатуров-поэт,который "не на сегодня-завтра,но навсегда",как мне думается.Познакомиться с коллизиями биографии крупного русского поэта Вы сможете без особого труда,произведя некоторые сетевые манипуляции,меня же очень сильно поразило и обрадовало,что Сергей Аствацатуров достигает поражающего эффекта именно не языковой провокацией,но прямым законченным речением.То есть,если обнажаться,то до сияния волшебного человеческого сердца,а это уже не стилистика,это красивая катастрофа.
Впрочем,снова хотелось бы избежать оценочности,предоставив такое право читателю.Здесь имеет место случиться интервью с Сергеем Аствацатуровым(спасибо Ксане Василенко за виртуальное знакомство с поэтом),а также книга стихов Сергея "Грубые песни",которая была перепечатана с сайта Стихи.ру с разрешения автора.
Пристаёт к добрым людям с вопросами,по традиции,Олег Жданов.

1Сергей,в своей автобиографической повести "Гепатит Пе" Вы определили себя как "нормальный псих".Хотелось бы узнать подробности...

Подробности таковы: люди, которые хорошо меня знают, говорят, что более трезвомыслящего и адекватного человека трудно себе представить.

2.Обыватели у Вас предстают в роли "добропорядочных монстров".А как Вы относитесь к обывателю:Маяковский и Летов его люто ненавидели,Гоголь и Щедрин высмеивали,Гончаров показал путь к жалости...А Вы,Сергей?

К обывателям отношусь по-разному. Мне нравятся европейские обыватели с их упорядоченной жизнью, твёрдыми принципами и заботой о своей стране. Русских обывателей с их пьяным разгулом, пофигизмом, равнодушием к ближним и к своей стране я ненавижу.

3.Ваши герои хотели жить как голуби.Что из этого сбылось,Сергей?

Сбылось всё. Правда, я живу сейчас не на крыше, а в трёхкомнатной квартире. Но квартира принадлежит жене, а сам я, слава Богу, ничего не имею. В том числе и зарплаты.

4.В Вашей повести есть фраза:"Становится страшно от того,что мир вокруг полон абсурда".Мне лично страшнее упорядоченный мир.Что страшнее?

5.Сергей,Вы сказали так:"Либо свобода и творчество, либо семья и кандалы.
Семья и творчество очень плохо совмещаются.Но помните, что одиночество - страшная вещь".Неужели семья и творчество несовместимы?

Обычная семья с творчеством несовместима. Другое дело, если у вас нет детей и супруга (супруг) творческий человек, как и вы.

6.Из Вашей прозы я понял,что Вы любите природу больше,чем людей.А какая она,природа?

Людей я люблю. А природу люблю отдельно. Но в природе, несомненно, больше покоя, чем в человеческом обществе.

7.Сергей,я бы охарактеризовал стиль Вашей повести "Гепатит Пе" как весёлый ад,но ведь "ад"-всё равно слово определяющее.Так откуда "веселье"?

Повесть эта для меня – дела давно прошедших дней. Я писал её не в лучшие времена своей жизни, чтобы избавиться от мыслей о самоубийстве. Я не считаю себя хорошим прозаиком – только поэтом. Вероятно, со времени написания «Гепатита Пе» я сильно изменился, и уж точно изменились обстоятельства моей жизни. Весёлый Ад – это то, как мы живём в России. Если начать относится к этому без чувства юмора, можно сойти с ума или повеситься.

8.А новая революция в России будет?

Революции уже не будет. Меня восхищает то, какую тонкую политическую игру затеяли люди, которые на самом деле управляют Россией. Несомненно, люди работают образованные, и работает целый коллектив. Но деятельность их направлена на уничтожение всего того, что наше поколение любило под именем Россия. Этим людям удалось так обвести массы вокруг пальца, что они сами себя уничтожают и ещё говорят за это спасибо. Через 10-15 лет, может быть, название Россия ещё сохраниться, но жить в ней будут люди, которые этнически русскими не будут, не будут и носителями русской культуры, а говорить будут на языке лишь очень отдалённо напоминающем язык Пушкина. Вот по поводу судьбы языка как раз и хотелось бы поговорить. Меня удивляет, что большинство пишущих не сознаёт, что пишут они не на языке Пушкина и Гоголя. В произведениях молодых авторов в одном предложении могут запросто столкнуться, например, некоторые церковно-славянские слова с искажёнными английскими, записанными кириллицей. Трудно себе представить что-либо более уродливое. Факт, что нынешние школьники уже не могут читать Пушкина – значительная часть лексики в пушкинских произведениях им просто неизвестна. Зато в огромном количестве в язык входят искажённые английские слова и неологизмы сомнительного качества. Я не говорю уже о том, что большинство нынешних выпускников Вузов просто не умеют по-русски сносно писать в плане соблюдения правил грамматики и синтаксического строения предложений. Увы, с ошибками пишут и те, кто считает себя поэтами. Мы наблюдаем стремительное умирание русского языка. Боюсь, что вместе с ним умрёт и Россия.

9.Читателю всегда крайне интересна биография поэта.Потому что поэт-это в какой-то степени инопланетянин.

9.Я должен написать про свою биографию? Это займёт слишком много места. Лучше я перечислю ряд фактов: работал на стройках, жил в общежитии с бывшими зэками, служил в СА, дважды лежал на знаменитой Пряжке, жил в православном монастыре, занимался бизнесом, был дворником, был членом общины пятидесятников, вытащил с того света умирающую парализованную старуху, украл собственного сына, пересёк пешком горы на Кольском полуострове, трижды пересёк на байдарке Ладожское озеро, был отпущен за стихи живым астраханскими бандитами, прошёл с инвалидной коляской, на которой сидела жена, около 1000 км по дорогам Севро-Запада, в Крыму жил с женой в каменном сарае у крымских татар, бежал с женой из Астрахани и полгода жил на тюках с остатками прошлой жизни. Теперь живу посреди болот под Выборгом – хорошо живу!

10.Имена и протоимена.Кого читали и почитали в разные периоды жизни,учителя и побудители(на меня побудающее действие оказывали Фет,Надсон,Тютчев,Летов и Хлебников)-каков список у Вас,Сергей.

10.Большое значение имело для меня прочтение древнеримских и древнегреческих авторов. Любимые русские поэты: Мандельштам, Пастернак, Бродский. Много лет занимался в студиях А. Г. Машевского и А. С. Кушнера, т. е. был приверженцем двух антагонистических поэтических систем, которые и пытался сплавить воедино в своём творчестве.

11.Сергей,а какова роль поэта в современном обществе(как-то не хочется думать,что "мы живём для того,чтобы завтра сдохнуть").
Мы живём для того, чтобы в полной мере стать людьми, т. е. научиться вечно находиться в поиске смысла жизни. Я не знаю, какова роль поэта в современном обществе. Думаю, она никакая. Отвечаю за себя: поэзия позволяет мне быть человеком, т. е. это мой разговор с Богом, которым оправдывается моё существование.


СЕРГЕЙ АВАЦАТУРОВ
ГРУБЫЕ ПЕСНИ

Часть 1. Между Тунисом и Камеруном
Сергей Аствацатуров
Стихи 2009-2011 года

- Может быть, наши стихи пригодятся?
Если не людям, то птицам хотя бы?..

«А тоска – она не зелёная, а серая
И бескрайняя, как бывший Советский Союз».
Т. Иванченко

1. МЕЖДУ ТУНИСОМ И КАМЕРУНОМ

«…мир официально никем не учреждён
и, стало быть, юридически не существует…»
А. Платонов «Город Градов»

Нам ближе Индия, чем Нью-Йорк.
Мы можем всё то, что немыслимо.
А в телеящике светлый морг
и творожок
«ДАНИССИМО».

* * *
Когда деревья держат небо
над среднерусскими холмами,
катится солнце, как плацебо,
над крупноблочными домами.

В домах страдают и рожают,
живут и квасят беспробудно.
В домах молчат и умирают
необратимо и абсурдно.

И льют над сумрачной Россией
на день мучительный и серый,
на ивы дождики косые,
на вдрызг разболтанные нервы.

* * *
Жутко, набожно и странно
спит страна моя родная.
Пыль. Грунтовка. То нисcана,
то тоёты мощь стальная.
По обочине тележку
катит житель краснолицый –
мат с молитвой вперемежку,
церковь рядом с психбольницей.
Он спешит: «Делишки плохи –
водка есть, но нет на пиво!»
А вокруг поля заглохли:
борщевик, лопух, крапива.
Без конца простор, без края –
вдалеке церковный купол!..
Это Марса даль земная!..
Это вам не Гваделупа!..

* * *
Возле бани спорили татарки,
отчего судьбина не мила?
Проезжали мимо иномарки,
во дворе черёмуха цвела.
Перестройка шла в стране, работа.
Много было дерзких, молодых.
Три таджика пиздили кого-то
у киоска весело в поддых,
и «Сыктым! – кричали, – получай-ка!»
Шёл с мольбертом псих один, чудак.
Шла в театре чеховская «Чайка».
Время шло проклятое вот так!

* * *
«Миф» порошок насыпал в таз –
стираю занавески.
Короче был бы мой рассказ,
когда бы не по-детски
машина с кнопкой «Индезит»
стирала беспрестанно.
А я из таза, паразит
(признаюсь, это странно),
достал футболку и штаны,
и скручиваю туго.
За мной с тазами полстраны
и Босс какой-то Хьюго!
Вот я над ванной всё, что есть,
повешу – сохни, тряпка!
Ещё нам жить столетий шесть
без права и порядка.

* * *
В киоске тесном «Роспечати»
в продаже «Фитнес» и «Гламур»
(красотка ловко на кровати
задрала ноги). Ничему
не удивляется седая
в фуфайке бабушка – она
почти бесстрастно наблюдая
машины, думает: «Страна
уже исчезла – растащили
казну чиновники…». - «Pall Mall»
и побыстрей! – подросток или
уже мужчина… «Очумел
он что ли? – бабушка жевачку
даёт на сдачу, – Идиот.
Сегодня выкурит всю пачку.
Глядишь, как бешеный умрёт!»

* * *
Три гастарбайтера лопатами
ровняют пыльную щебёнку
и кроют всё на свете матами.
«Трендец!» – понятно и ребёнку.

Зачем же их чернорабочими
к нам занесло в края, где вьюги?
Асфальт разгружен на обочине
густой, дымящийся, упругий.

Пускай кричат слова безбожные,
чумазых, злых, усталых, жалко.
Бросает отсветы тревожные
катка внезапная мигалка.

* * *
Морозно. Скребут на рассвете
с крыльца гастарбайтеры лёд.
Их жар сребролюбия жжёт,
и студит безумия ветер.

А там, далеко, на Эльтоне,
казашка, заштопав халат,
вздыхает: «Пускай же, Аллах,
лихой человек их не тронет!».

* * *
Платформа низкая. Вокзальчик.
Цыганка хавает банан.
По электричке ходит мальчик –
терзает сипленький баян
и подпевает, шепелявя:
«Я был несчастный сирота…».
Его отец из Кокчетава.
Над электричкой высота
непоправимо голубеет.
Летят чужие облака.
Народ от скуки сатанеет,
сроднясь с брезентом рюкзака.
Грубы закрученные нервы,
и, карауля урожай,
ворчат старухи: «Ты не первый
и не последний. Прощевай!».

* * *
Этот снег, этот свет, этот свист электрички,
этот грязный алкаш на вокзале у входа.
В заскорузлых руках новгородские спички,
а в глазах пустота, пустота и свобода
от всего, ото всех человеческих правил,
от забот о насущном уюте и хлебе.
Так пакет «superstar» пузырями затарил,
что теперь навсегда, на земле и на небе,
никому и ничем ни за что не обязан.

– Подходи, угощайся сушёной таранью.
Ничего, что фингал лиловеет под глазом.
Ты же, кореш, давно существуешь за гранью
той, где зло и добро понимаются розно…

Я стою на платформе и слушаю ветер.
Э-э-эх, отходит душа, как десна от наркоза!

«Электричка на Мгу прибывает на третий».

* * *
Получавший неслабо
инженер, а теперь
лишь бесправная баба
со стола (made in Tver)
продаёт барахлишко
по десятке за всё.
Но пронзает пальтишко
и швыряет в лицо
ветер дождь леденящий.
Вот, не чувствуя ног,
то присядет на ящик
и надкусит пирог,
то перчаткой из шерсти
трёт застуженный нос
и танцует на месте,
проклиная артроз,
и рванувший Чернобыль,
и внезапный Развал:
«Эх, в Париж хорошо бы,
где никто б не узнал!»

* * *
В промокшем памперсе старуха
уже не здесь, ещё не там.
Ползёт по красным волдырям
неубиваемая муха.
Врач КВД с лицом усталым,
вздыхая, мялся у двери –
на лапу дайте, мол: «Гори
всё синим, – думал он, – и алым
испепеляйся!». Вышел, щуря
спокойно острые глаза.
Мрак первобытный наползал,
и не страна – карикатура
сквозь непролазные сугробы
спать продиралась. А пока
шептала бабка: «Старика,
жаль, нет уже, а то помог бы».

* * *
Несогласных дубинками гнали,
словно дали свободу в насмешку.
Всё засняв и забросив на флэшку,
я стоял на Московском вокзале.
Расписание не нарушалось,
на платформы несли чемоданы
пассажиры… Я думал: «Куда мы
направляемся? Детская шалость
эта скромная драка с ментами
по сравнению с тем, что в запасе
у истории – нет, не о расе
новой крик, но такое цунами
равнодушия, что захлебнётся
вся страна. И не будет ни правых,
ни эсеров, ни схваток кровавых, –
лишь сияние мёртвое солнца
над руинами, сорные травы
прорастившими...». Так воздаётся!

* * *
Всё похерили – всё, что имели!
Хоть шаром покати на полях!
Что росло, лишь столетние ели
и запомнили, эх… В лопухах
вся страна, как большая помойка,
догорая, дымит и смердит:
пирамида, откат, Перестройка,
аудитор, чиновник, бандит.
Инвалид, замерзая в обносках,
¬заголивши обрубок, нелеп.
Даже слёзы церковного воска
не спасают прогнивший вертеп!

* * *
Ишь, захотел чего, мечтатель!
Порядка!.. Полно, идиот!
Бумажки!.. Справочки!.. Печати!
И вот стоять, который год,

приходишь в тесный коридорчик:
«Вы кто?..» Пошлют куда-то в «Ж»!
Упрямый яростный комочек
ещё стучит, но жизнь уже

проходит в битве бесполезной
с машиной в смазке, блядь, в дыму.
Она гремит стрелой железной,
не подчиняясь никому.

* * *
Молчание. В окне зелёный тополь.
Шкаф. Папочки. Китайский монитор.
А в коридоре злых старушек хор.
Я тоже пел: - Эх, целый день ухлопал!..

Спрошу её: - Зачем вы здесь сидите?..
В окно глядит и думает. О чём?
А на стене, там, за её плечом,
портрет В. В.: - Идите, посетитель!..

Вот отвернулась. Чешет бородавку.
Встаю со стула: - Как же? Как же так?
Какая-то ошибка! Кавардак!
Ведь я представил копию и справку!..

Густой свинец моей тяжёлой лиры,
о, если бы на пули перелить!
Но что-то бьётся всё ещё, болит
и требует забить на бред всемирный

* * *
Что такое Россия? Да так, ерунда,
два-три города крупных, куда из Китая
всё, что нужно, везут. Что же люди?.. Ну да,
так живут, про ментов и красавиц клепая
идиотские книжки. Почти ничего
не осталось в России от родины нашей.
Выйдешь в поле пустое: «Ого-го-го-го!
Эге-гей!» Никого. Ничего. Только кашель
разбирает от пыли. Ржавеет комбайн
на обочине, и в голубеющем небе
виден след самолёта, в котором Дубай
посмотреть улетают сограждане. Где бы
нам ни быть, лишь бы родине
крикнуть: «Прощай!».

* * *
Две мятых
десятки – как раз на метро
до «Парка Победы»: фонтан, облака,
старуха с окурками тащит ведро…
И жизнь невозможна, и смерть нелегка!
Садись на скамейку, рукой подперев
небритую щёку и думай, что сон
ты видишь: гранит и на нём барельеф
героя. А твой-то почти невесом
сомнительный подвиг – живёшь кое-как
вот в этой стране, где героев почти,
как грязи. Ты голоден просто. Твой шаг
нетвёрд… Так чего же ты? Вдумайся! Чти
вот этого в чёрной шинели, с рукой
стремительно вскинутой! Всё, что могло,
случилось – ты тоже такой же герой
из бронзы, и профиль пора
под стекло!

* * *
Буйство трав да лесные чащи.
Лесовозы пылят навстречу.
Это всё, что от нашей «Раши»
сохранилось. Богаты речью
мы отборной – присядем, душу
отведём: - Раздолбали, глянь-ка,
всю дорогу!.. Хлебают гущу,
а потомкам одна болтанка
толоконная – всё воруют,
всё торгуют на бестолковой
этой горькой земле!.. Глухую
повстречаем с клюкой ольховой
бабку ту, что, кряхтя и трудно
на больную ступая ногу,
возразит нам: - Э, вон как чудно!
Распогодилось. Африка, ну, ей-Богу!..

* * *
Здесь край болотной грязи,
невысохшей пока,
где милицейский газик
по грейдеру скакал.

Шарахались собаки,
скрипели тормоза.
Навстречу буераки
да Федькина коза.

Глядел в китайский ящик
хозяин натощак,
как вор в законе тащит
украденный общак.

Да что общак! А здесь-то
в сельмаге мужики
кондомы брали вместо
тушёнки и муки.

У Федьки чин по чину
палёное винцо.
Почёсывая спину,
он вышел на крыльцо.

В заросшем огороде
сержант и капитан
сказали что-то вроде:
- Допрыгался, братан!..

В казённый дом холодный
вот так за два мешка
турнепса для голодной
скотины мужика
забрали…

* * *
Халява природная: нефть, и газ,
и лес безнадзорный – летит щепа.
А люди – в болотной канаве грязь
для тех, у кого за бугром счета
такие огромные, что, смотри,
не свистни, когда назовут цифирь.
Ну, что же ты киснешь? Слезу утри,
да выпей из фляги густой чифирь.
У нас остаётся, пойми, народ
(себя, а не Гитлера одолел),
хоть что-то съедобное на столе
(халтура постылая, огород)
и счастье страдать на родной земле.

* * *
Помнишь, женщина в Харькове
говорила: «Сибирь
воспитала нас. Харкали,
пили бурый чифирь.

Там к рукам обмороженным
прикипало кайло.
Там кричал «не положено»,
разевая хайло,

вертухай обезличенный.
Не кончались срока».
Мы навек закавычены
жить в РФ по УК.

Помнишь, женщина плакала,
не смотрела в глаза.
Как битюг из Сарапула,
оказалась трезва.

Я забыл бы, да колется,
жжётся странный напев,
словно по сердцу конница
проскакала на Ржев.

Словно (как это пишется?),
сам удаче не рад,
на броне раскалившейся
я врывался в Белград.

Мы же в этой истории,
как в железном кольце,
от Стефана Батория
до Развала в конце.

* * *
В стране, где в моде секонд хенд,
где главное – успех,
в ларьке подросток купит «Кент»,
в другом возьмёт на всех
Кагор «Церковный» или, нет,
«Монаха шёпот». Мир
похож, наверное, на бред.
Точнее, на гарнир,
что не доели с осетром
чиновники. Но, ах,
любви хотелось нам – о том
проклятья на губах,
о том, что нефть, и ПВО,
и Бог-торговец есть.
Здесь жить, – мы скажем, – это, о,
ещё какая честь!
Мол, каждый на две трети псих
и негодяй на треть…
Но…
можно в муках за других
достойно умереть!


Часть 2. Последние дни
Сергей Аствацатуров
Стихи 2009-2011 года

ГРУБЫЕ ПЕСНИ

- Может быть, наши стихи пригодятся?
Если не людям, то птицам хотя бы?..

«А тоска – она не зелёная, а серая
И бескрайняя, как бывший Советский Союз».
Т. Иванченко

2. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

«Градации голода и сытости
определяют содержание разговоров…».
Л. Гинзбург. «Записки блокадного человека».


* * *
Жить нельзя, но почему-то надо –
надо воздух родины вдыхать,
поле неродящее пахать
тяжко, безвозмездно… А награда…

Впрочем, я не знаю, что такое
предложить… Возможно, не могу
ничего… Свирепую пургу
где-нибудь в ночном Металлострое.

* * *
Ночь над Русской равниной.
Страшный сон куполов:
щи с китайской свининой,
шорох лап из углов.

Скрипнет жёсткое ложе.
Чу, светильник погас!
Как пронзают до дрожи
угли яркие глаз!

В чёрных мантиях птицы:
«Никогда! Никогда!».
Всюду морги, больницы,
синяки-города.

Лязгнут двери железом.
Беса вырвется крик.
Только месяц над лесом
жёлт, как выпавший клык.

* * *
Я рос на свете дикий, как репейник,
как пёс бездомный, грязный и блохастый.
Уже в семнадцать лет за-ради денег
на стройке трос тянул сквозь полиспасты.

Боготворили предки сковородки
и жирные готовили котлеты,
а про любовь болтали после водки:
«Ха, эту чушь придумали поэты!».

И как они умрут? В моче и кале,
быть может, утопая и подушку
грызя зубами?.. Помню, на вокзале
горбатый бомж, налив себе чекушку,

мне говорил: «А ты наплюй! Не крыша
над головой важна, а то, что в сердце.
Давай-давай, закусывай, парниша!
От водки крепче делаются перцы».
……………………………………
Поймёт ли Он тот лепет бесполезный,
с которым, задыхаясь, обратятся
в агонии предсмертной? Там, над бездной,
вдруг прозвучит: «Вы много ели мяса!»?

* * *
Деревья-призраки осыпанные снегом,
и звёзды страшные в провалах небосвода.
О, злая родина, утешь меня ночлегом!
Пусть домик рубленый – колун стоит у входа,
в сенях лишь валенки да веник и поленья.
Ну, что же делать, если жизнь – по меньшей мере,
нелепый фарс, нет, даже больше – преступленье?
В снегу следы – здесь проходили нынче звери
с тоской в глазах от нестерпимого мороза.
Напрасно самочка вытягивала шею.
Уже на станции не слышно тепловоза.
Плеяды яркие на страшном небе тлеют,
и надо жить ещё, а умирать не надо.
Куда же я? Зачем?..
Жизнь – это чудо, правда?

* * *
Четвёртый день учения… Бушлаты
порвались, и промокли рукавицы.
Два брата-акробата из столицы,
в сугробе мы сидим, как психопаты.

- А на гражданке есть, небось, подружка?..
- Есть. Сиськи вот такие вот! И ножки…
Баланды в котелке четыре ложки,
черняшки сыроватая осьмушка.

Сейчас мы поедим – вот это дело! –
и, матеря московские приказы,
попрём, как самоходки без прицела,
на рыла натянув противогазы,
сжимая АКМы неумело.

* * *
В казарме отбой. Отморозки
с оттяжкой пинают в живот.
Насыров заржал идиотски,
слюнявит окурок Ашот.

Не пойте, военные трубы,
о юности бедной моей!
Шепнут пересохшие губы:

– Не надо!.. – Асланов, добей!
– Не надо! Не надо!.. – Слоняра,
пытаешься совесть сберечь?..

Четыре последних удара,
и входит в российскую речь,
ещё неизвестный дотоле,
поэт с окровавленным ртом.

О, жалкой и гибельной соли
надолго нам хватит потом!

* * *
Одиночество. Страшно ложиться
вечерами в пустую постель.
Всё мне хочется лучшего – мнится
свадьба… месяц вдвоём… Коктебель.
Только лягу – приснится казарма
и ефрейтор – он метит ногой
прямо в почки (научит бездарно
послушанию) раз, и другой,
и ещё, и в подвздошье куда-то –
я ползу и рыдаю… Затвор
щёлкнул. Дёрнулся ствол автомата.
Вот и всё – приведён приговор
в исполнение. Кровь на площадку
вытекает… Проснусь. Тишина.
У соседа дочурку в кроватку
уложила бухгалтер-жена
и поёт колыбельную – стены
тоньше лезвия. Слышу – легла.
Я набухшие щупаю вены,
всё брожу от угла до угла,
как по камере… Что остаётся?
Раздражает пустая постель.
Представляю: горячее солнце,
свадьба… месяц вдвоём… Коктебель.

* * *
В пользу ужина хлебом и сыром довод
мятый чайник приводит свистком зловещим.
Мокрый свитер повесив сушить на провод,
в потолке рассмотрев два десятка трещин,
эолийского слушаю голос хора,
Но, хотя вырастает уютный томик,
дождь косой, ледяной за окном, и скоро
в Петербурге зима – дворник будет, ломик
поднимая, трудиться. Сожмутся думы
до «согреться», до «как утолить бы голод».
И бездушное время походкой пумы
перейдёт в наступленье на старый город.

* * *
Собака лает. Мёрзнут звёзды.
До трёх читается Плутарх.
Дымят, дымят, дымят заводы
за городом на пустырях.

И в эту ночь, когда не спится,
когда под окнами – пик-пик –
тоёта дОлбится, как птица,
сосед десятый юзерпик

меняет, сидя в Интернете,
и матерится за стеной.
Как хорошо на этом свете!
Как страш… как странно, Боже мой!

* * *
В сети одиночество – пустопорожние сплетни,
воинственной серости скучный крысиный набег.
Сижу обессиленный – руки повисли, как плети –
что если… я тоже?.. Что если такой человек
едва ли способен последнее точное слово
найти, этой жизни шумерский язык разгадав?
О, как я собой недоволен, и щёлкаю снова
по клавишам: ww… Но иногда
сверкнёт в этом хаосе, словно из ладожской шхеры
маяк проблесковый в осенней ненастной ночи,
сомнение чьё-то – фундамент незыблемой веры,
и гулкое сердце, как эхо, во мне зазвучит.

* * *
Пошлю тебе e-mail тактичный
о том, что жить совсем неплохо,
когда с камином есть кирпичный
дом. Удержаться мне от вздоха
тут невозможно. Вся загвоздка
в литературе безвозмездной
настолько, что не то, что горстка
монет (а мой бюджет над бездной
висит не хуже альпиниста),
но даже тугрик, дар монголов,
сгодится, ай… я-яй, как чисто,
незвонко, ветрено и голо
в моих карманах! «Хали-гали,
растут в Сибири баобабы».
А что? Стихи?..
За них, канальи,
похоронили бы хотя бы.

* * *
Вот на системнике дремлет под ровный
гул вентилятора кошка, свернувшись
в чёрный калачик, – ей пофиг огромный
мир интернета, где, кажется, чуши
больше, чем нужно. А мне бы закончить
с письмами, чтобы размяться немного.
Это лишь кошек не создано гончих,
а электроны по прихоти Бога
мчатся стремительно. Я от экрана
взгляд оторвав, поднимаюсь за кормом:
- Эй ты, игрунья! Как раз, как ни странно,
ты-то земным соответствуешь нормам!..

* * *
Компьютерный стол
и микроволновка.
О да, я – житель земли.
Плывут облака далеко-далёко
в моём окне, а вдали
над городом солнце кровавит небо.
Уже готов черновик:
«О, небо, ты навсегда ослепло!»
Я это знаю – привык
и вещи земли называю честно,
а жизнь уходит на слом.
Но лучшее в мире, я знаю, место –
моё за этим столом.

* * *
Томик Пушкина, чайник и кассовый чек.
Синий свет монитора, а ночь холодна.
И за окнами тихий рождественский снег
опускается медленно-медленно на
голубые, чужие глаза фонарей.
Еле слышно по трубам куда-то бежит
закипевшая влага внутри батарей.
Я люблю. Я хотел бы, конечно, прожить
не хлебнув расставаний, не ведая бед.
Но густая меня обняла тишина,
и тоска закружилась, напала на след,
вдруг почуяв, что будет за всё прощена.

* * *
Идёшь по трезвости домой –
о, как свинцом туман
пропитан душный!.. Боже мой!
Вот-вот спрыгнЁшь с ума!

Вот-вот забьёшь на всё, на дно
пойдёшь – сгниёшь в земле.
Опять окатит (ну дерьмо!)
грязищей «шевролле».

Заплачет бабка у метро:
«Сынок, родной, на хлеб!»
И мелочь дашь. И всё старо.
И мир, как сон, нелеп.

Но правда, Пушкин дома есть
в «Педгиз» томах (все пять),
и значит, можно как-то жесть
вот этой жизни мять.

* * *
Всё те же грязные прилавки,
всё тот же гомон дураков:
кастрюли, семечки, булавки,
ряды сервизов, башмаков

и прочей жалкой дребедени.
А ты приценивайся, жди,
когда заглохнет от волнений
моторчик слабенький в груди.

Тогда, быть может, и припомнят,
кто пил в компании с тобой.
Весь мусор выгребут из комнат:
красивый? левый? голубой?

А там опять пойдёт торговля:
часы, бумажник, дождевик.
Тому пружина дырокола,
а этот купит черновик.

* * *
«Делая добро, да не унываем; ибо в своё
время пожнём, если не ослабеем».
Гал. 6,9

О, нравы петербургские грубы.
Болото, Север – голодно, конечно.
Мы в августе бруснику и грибы
заготовляли на зиму в Кузнечном.

Грибы сушили, ягоды толкли.
В метро старушки ахали: – Откуда!..
Я говорил подруге: – Утоли
их любопытство – повезло, мол, чудо!..

О, нравы петербургские! Зима
шесть месяцев и смута в государстве.
Я говорил: – А если ты сама
не веришь в чудо, просто благодарствуй!..

– За что?.. – За то, что живы. Подожди,
припомни, как там сказано галатам?..
…………………………………………
А в сентябре всё залили дожди,
и вылезли чудесные маслята.

* * *
Третий месяц уже никакие стихи
написать не могу, но свиную тушёнку
я рубаю на кухне – не больше блохи
одиозной Петровой – подвинув солонку
и орудуя вилкой… Но совесть моя
неспокойна – стихи неужели сменил я
на тебя, дорогая хавронья, свинья?
Стоит только подумать, и белые крылья
опадают – не ангел я, Господи, нет,
но ещё неизвестный земле гуманоид,
человечек зелёный, урод, свиноед,
свинокиллер и баночник,
мерзкий свиноид…

* * *
На столе в стакане слегка надбитом
кипятильник жжёный и крошки хлеба.
Двор-колодец. Сумка в окне открытом
на гвозде, и в тучах свинцовых небо
возлежит. В тазу отмокают вещи.
(«Неужели повода нет иного
для стихов?» – спросили. Ах да, затрещин
огребёшь, покуда найдёшь хоть слово!).
И хотя всё видит больное око,
как тиран, что скормит поэта рыбам,
я хотел бы ангелом стать, но плохо
с опереньем как-то, неважно с нимбом.

* * *
Жгучую клюковку на коньяке
пили поддельном. Ну да, ничего так!
Пили на лютом, как ночь, сквозняке,
как за добытый в тайге самородок.

Бар назывался «Надежда», и мы
всё понимали и всё принимали.
Прямо сюда наплывали из тьмы
улицы скучной скупые детали:

кабель, разрушенный дом и песка
куча (а стыдно, порой, за державу!),
зверский на вид экскаватор, доска,
что переброшена через канаву.

Здесь же бабёнка у стойки могла
феей сейчас показаться прекрасной.
Здесь огурец на раздолье стола
лёг на тарелку критической массой.

Так мы сидели – почти что певцы
счастья, которого нам не досталось,
призраки, гении, сны, мертвецы…
Вот потому-то мне острая жалость

душу пронзила. Не знаю, к себе
или ко всем на застолье нелепом,
ставшим игрушкой солёной судьбе
между мучительным хлебом и небом.

* * *
В кафе «Надежда» за столик узкий
мы сели, чтобы тоску развеять
(«Душа монаха» нужней закуски,
важнее денег). Нас было девять,
таких замёрзших, таких бездомных,
почти поэтов, почти Ван Гогов,
искавших счастье в ночах бессонных.
И тост был поднят за всех пророков,
которым трудно на свете белом,
которых метит судьба особо.
Я выпил тоже, занюхал хлебом,
подумал: «Страшно в объятьях Бога!».




litsovet.ru © 2003-2017
По общим вопросам пишите: info@litsovet.ru
По техническим вопросам пишите: tech@litsovet.ru
Администратор сайта:
Программист сайта:
Александр Кайданов
Алексей Савичев
Яндекс 		цитирования   Артсовет ©
Сейчас посетителей
на сайте: 313
Из них Авторов: 29
Из них В чате: 0