Литобъединение:
Конкурс: Игра (номинация "проза")
Дата: 21.11.08 23:02
Прочтений: 226
Средняя оценка: 0.00 (0)
Комментарии: 2 (8)
Выставить оценку
литобзору:
"Игра" Прозаическая миниатюра (лента) часть 3
*** Партизаны
Вечерело. Колька сидел на заборе и кидал камешки в местного кота Ваську.
Котяра был старый, серый и очень ленивый, поэтому процент попадания был хорошим.
Удар по заднице вывел его из равновесия. От неожиданности Колька чуть не свалился в кучу помоев, в которых обитал Васька.
- Привет Колян, что обосрался?
- Ну, ты Серый и придурок, думай в следующий раз, а то в харю схлопочешь.
Надо сказать, что Колька и Сережка были закадычными друзьями, про таких говорят: "не разлей вода".
- Пошли,- Серега потянул приятеля за ногу.
- Куда еще, поздно уже?
- Не дрейфь, я игру придумал, закачаешься!
- Че, за игра, может утром?
- Нет, надо сейчас, будем играть в партизан.
- В партизан, так в партизан...
Колька спрыгнул с забора, с тоской посмотрел на светящиеся окна на третьем этаже.
Подумал об ужине, который, наверное, уже приготовила мама.
- Ну, чего ты замер, бежим скорей,- Серега потянул друга.
Наверное, со стороны забавно смотрелись два бегущих по темной улице подростка.
Один щуплый, худой, почерневший от загара, похожий на маленькую обезьяну в грязных "трениках" и Колька - упитанный, в коротких штанишках и беленькой рубашке.
Минут через двадцать, оказавшись на окраине городка, там, где дорога начинает огибать озеро, Сергей остановился, и, не успев отдышаться, выпалил: "Все, приехали"
Спрятавшись в кустах, приятели осмотрели место. Позиция была хорошая.
Дорога, ведущая из воинской части, в этом месте делала крутой поворот.
Лучшего места для засады было не найти.
- Держи,- Серега протянул Кольке два камня, размером с куриное яйцо.- Это гранаты.
- А кого будем взрывать?
- Как кого, фрицев. Тихо, скоро поедут.
Действительно, минут через пять показались огни, и стал слышен шум мотора.
Ребята затихли и приготовились дать бой.
Вот уже большой зеленый грузовик совсем близко, сбросил скорость перед поворотом.
Колька напрягся, ну..., сейчас...
То, что произошло дальше, повергло его в шок. Серега, вдруг выскочил из кустов и с криком бросился под колеса ....
От ужаса, Колька не успел зажмурить глаза.
Огромная машина со страшным скрипом и визгом, стала наклоняться и сползать в кювет, потом перевернулась на бок, уткнувшись мордой в поваленную березу.
Из кабины вылез какой - то дядька, стал размахивать руками и кричать:
Е... , б...., с..., дебилы..., п..., о.... м... х..., дебилы... п....ж...б..., дебилы....
Почти все слова были знакомы Коле, но вот "дебилы"...
- Ну, как, здоровско мы их?, - Серега стоял сзади и улыбался, - А теперь смываемся, а то сейчас фрицы подмогу пришлют.
- Коленька, ты чего такой задумчивый, случилось чего?- спросила мама, накладывая в тарелку вкусные макароны с котлеткой.
- Нет, ничего... Мам, а кто такие дебилы?
Она на минуту задумалась, пытаясь найти ответ.
- Понимаешь, это люди, не совсем, такие как мы.
- Как это?
- Вот смотри, ты в прошлом году пошел в школу, а твой друг Сережа - нет. Он не может, он не такой...
***Игра в потеряшки (Потерянный-II)
Среди сослуживцев и прочего личного состава Витя был известен под кличкой "Потерянный".
Кто первым назвал Витю Потерянным — оставалось неизвестным. Кличка возникла как-то сама собой, без привязки к сколь либо заметному событию. Многим казалось, что Витя прибыл для прохождения службы уже с этой кличкой. Впрочем, чего только в армии не бывает...
Стригся Витя крайне редко, поэтому фуражка едва держалась на его шевелюре. Выражение лица имел невозмутимое и, впав в меланхолию, напрочь переставал реагировать на любые внешние раздражители.
Когда в части кипела работа, и все были заняты делом "по самое не могу", — любимым номером Вити было сбежать с порученного участка. Словно усердно метящий свою территорию пёс, беглый Витя начинал озабоченно прохаживаться по гравийным дорожкам учебного центра. Вид у прогуливающегося Вити был донельзя целеустремленный: слегка ссутулившись, он передвигался широким размашистым шагом, по-наполеоновски заложив руку за отворот шинели. Со стороны казалось, что озабоченный лейтенант Витя спешит куда-то с крайне ответственным заданием.
Иллюзия быстро рассеивалась. Обнаружив, что гравий перестал похрустывать, а под ногами возник отмытый до невообразимой чистоты асфальт, Витя останавливался. Возмущенно бормотал себе под нос нечто невразумительное, выполнял чёткий разворот кругом и возобновлял движение. В противоположенном конце дорожки ситуация повторялась.
"Мотать круги" Витя мог часами. Впрочем, будем справедливы: направление движения он периодически менял, сворачивая на ответвляющиеся от основной дорожки тропинки.
Иногда Витин путь проходил за учебным корпусом, и тогда вид внезапно появившегося из-за угла лейтенанта вносил сумятицу в стайки отлучившихся на перекур молодых солдат. Они судорожно прятали в рукава шинелей недокуренные сигаретки, и напряжённо застывали, ожидая выволочки.
Напрасно те, кто был в курсе, шептали, что это Потерянный, и бояться нечего.
Лишь когда отрешенно-серьезный Витя проносился как Летучий Голландец мимо — напряжение спадало. Впрочем, ощущение потусторонности происходящего ещё долго не покидало молодых солдат.
Однажды молодой солдатик из Витиного взвода ошивался по каким-то своим солдатским делам вблизи караульного городка. Возникший из-за угла Витя, стал к нему приближаться стремительным похрустывающим шагом. Остекленевшие глаза лейтенанта недвусмысленно указывали, что он в очередной раз впал в прогулочный транс.
Солдатик посторонился, пропуская отца-командира, и, когда Витя поравнялся с ним, рывком приложил ладонь к срезу косо сидящей пилотки и восторженным воробьиным дискантом выдал:
— Здравия желаю, товарищ лейтенант!
Эффект от его внезапного приветствия напомнил картинку из старой детской игры, в которой после слов "... морская фигура замри!" — все играющие замирают в самых живописных позах.
Витя застыл на полушаге. С поднятой в стремительном броске правой ногой. С правой рукой за отворотом шинели. Если бы не ветерок, качавший ветки ближайших деревьев и изредка хлопавший полами Витиной шинели, то представшая картина напоминала бы цветную голограмму.
Солдат от такого зрелища опешил.
Несколько томительных секунд Витя оставался в описанном нами неудобном положении. Затем его правая нога вернулась на шаг назад и, нащупав оставленную было твердь, утвердилась на спрессованном мелком гравии. Не вынимая руки из недр шинели, Витя в два коротких рывка повернул голову направо.
Его взгляд несколько раз попытался сфокусироваться на солдате... Тщетно. Бездна не отпустила. Однако какая-то, сохранившая вялое восприятие реальности, часть Витиного сознания сработала, и он тускло поинтересовался:
— Закурить есть?
— Нет... — растерянно ответил воин и впал в окончательный ступор.
Для разъяснения сложившейся ситуации проясним три момента:
Первый: молодой солдат не курил. Не приобрёл пока такой пагубной для лёгких привычки. О чём, не далее как вчера, лейтенант Витя недрогнувшей рукой сделал соответствующую запись в "Журнале бесед".
Второй: отец-командир проигнорировал приветствие подчинённого. А отвечать на воинское приветствие — это не столько воинский этикет и требование уставов, сколько рефлекс. Причём весьма стойкий. А отсутствие рефлексов у человека в форме бывает только тогда, когда он покойник.
Третий: никогда, ни при каких обстоятельствах, уважающий себя офицер не станет "стрелять" у нищего солдата сигаретку. Тем паче у солдата-первогодка.
Не дождавшийся сигаретки Витя не обиделся. Он в два приема привёл голову в исходное положение, глаза его сфокусировались на гравийной дорожке, в окружающем ментальном пространстве что-то почти ощутимо щёлкнуло, и прогуливающийся Витя возобновил прерванное движение.
— Чего ты? — толкнул в бок продолжающего пребывать в ступоре солдата подошедший товарищ.
Очнувшись, тот пожал плечами, покачал головой, неопределённо улыбнулся и, мотнув подбородком в сторону удаляющегося лейтенанта, восторженно прошептал:
— Потерянный!...
***Обратный акцент
Свист, вопли, руки над головами, метания прожекторов и гитарный вой. «Рокэндролл» концерт. Даваааай!!!
И девки в проклепанных штанах на плечах у пьяных дружков.
А он, как и я, стоял совсем близко от сцены, и казалось, был чем-то недоволен. То и дело морщил нос, кривился, как от зубной боли. Худощавый. Брючки, рубашечка, магазинные туфли, на вид - лет сорок. Странно. И что он здесь забыл? Временами рот его открывался, он что-то артикулировал, как бы говорил сам себе. Повернул голову и мы чиркнулись глазами.
- Что? - Я присунулся ближе.
- Говорю фуфло.
- Почему?
- Это не игра. Фуфло.
- Ну, понятно…
- Что тебе понятно? Думаешь, дядька спьяну забрел не туда? Шел к Зыкиной, а попал… смотри, - он ткнул пальцем в барабанщика, - лупит из-за уха, а удара-то нет! А эти! – кивнул на гитаристов, - половина мимо. По соседям.
- По соседним, - догадался я. - Нотам.
- Точно. Понты одни. Понтовики.
- Понтярщики, - осторожно поправил я.
- Сам-то кто? – Он смерил меня взглядом.
- Да так, - засмущался я и достал притушенный бычок «Явы» из нагрудного кармана буклированного пиджачка. - Так… музыкант, вроде. Студент.
- Коллега? - и подал руку. Я протянул свою. Хрустнули косточки. Мои. Вынув из кармана блокнот, он быстро написал что-то, оторвал листок, протянул: время будет – заходи и развернулся на выход.
Ауа-уа-уаааааааа! Давааааай! - ревела толпа. Перекошенные рты, тычущие в небо руки, стеклянные глаза. Толпа - как чудовище без головы, неизвестно, куда повернет. Я зябко поежился. «Рокэндролл» концерт. «Фуфло».
Стоя с листком у двери, сверился с номером квартиры, – точно, эта. Поискал кнопку звонка. Вдруг заметил: дверь не закрыта, сквозь вертикальную щель - слабая полоска света. Осторожно надавив рукой, шагнул в крошечную прихожую, сплошь заставленную каким-то скарбом. Направо – узкий проход, переходящий видимо в кухню. Трудно сказать, был ли этот клочок пространства кухней, но я точно заметил там холодильник. Прямо перед глазами - дверной проем, занавешенный одеялом. Тишина.
Тихонько постучал в стенку: - Валеру можно? - за одеялом какой-то шорох и голос молодого человека: - Он спит. - Голос прозвучал откуда-то слева. – Пора бы ему и вставать, - донеслось откуда-то справа. Говорила явно взрослая женщина. - Да пусть поспит еще – молодой женский голос, протяжный и певучий. Прямо, как мне показалось, по центру. И сразу же плач грудного младенца. – Пап, вставай, к тебе пришли, – произнесла, как мне показалось, старшая школьница. Я уже попятился к выходу, но вдруг откинулся край одеяла и возник он. Мой знакомец, как было написано в листке - Валера, взлохмаченный и небритый.
– Привет, ты куда? Пойдем, - и сразу же потащил меня в кухню. Пока закипал чайник, он устроился на табуретке и взял в руки барабанные палки. Прикурив сигарету, сощурившись, положил ногу на ногу, а вторую табуретку, каким-то хитрым образом приспособил у себя на коленке. К деревянной поверхности была приклеена толстая резина.
- Смотри, это моя система. – Раздались тяжелые шлепки. Удары ложились тугой волной, все быстрее и быстрее, наконец, перешли в сплошной мерный рокот и каждый удар был четко слышен.
– Они давят, а я бью. Регулируемый отскок, видишь? И никакого напряжения. Могу так хоть сутки. Нравится?
- А как это? – я открыл рот.
- Обратный акцент в двойках. В этом фишка. У всех сверху вниз, а у меня снизу вверх и идет от плеча. Примерно, как хлыст. Представляешь? - я кивнул.
- Смотри: начинаешь с плеча, прокатываешь по всей руке и заканчиваешь на кончике палки, в момент касания. Главное – поймать импульс и никакой силы. Голая техника. Я изобрел, – и притушил сигарету в блюдце.
Стали выползать обладатели голосов за одеялом.
- Сидите, сидите, - протиснулась между нами женщина в длинном халате. Легко отодвинула меня круглым задом и скрылась за дверцей с нашлепкой в виде писающего мальчика.
- Ничего, ничего. Мы пройдем, - улыбаясь как старому знакомому, пропела молодуха с дитем на руках и цаплей, легко перешагнула через мои колени. Распахнулась дверца сортира. Под шум воды сливного бачка, женщина вышла, молодуха зашла - рокировка, блин… Я вновь отъехал в сторону, ощутив коленом теплую махровую округлость. Из-за одеяла тревожно выглянули две мордочки - девушка и парень. – Пап, можно? – робко спросила девушка. «Папа» прикурил новую сигарету и вновь принялся лупить по резине. – Можно.
- А кто они все? – прошептал я.
- Эта, - и посмотрел в спину молодухе – жена. Родила недавно.
- А женщина?
- Тоже.
- Что, тоже?
- Что-что… жена. Бывшая.
- А эти? – и мотнул головой в сторону одеяла.
- Дочка от первой жены. С другом.
- Нормаально…
- А что делать? – «Папа» вдруг бросил палки и перевернул блюдце с бычками. – Где жить? На улице, что ли? Управдом, сука, год как расселить обещает.
– Плохо просишь, - пробурчала женщина из-за одеяла.
– Молчи! Убью… - засопел, шлепнул по резине. Собрав бычки, помолчал. – Концерт бы надо бесплатно отыграть им в ЖЭКе. Они халяву любят. Может и сдвинется что…
В дверь просунулся коричневый гитарный чехол, сначала гриф, обтянутый дерматином, следом длинные волосы и наконец сам обладатель чехла и волос. Встал, нерешительно поглядывая на одеяло. В спину ему уткнулся следующий чехол. Черный. Третьим просунулся тоже длинноволосый, но без ничего.
- Проходите, - Валера, набрав в рот чая, задержал его во рту и принялся шмурыгать туда-сюда, как будто полоскал рот. А может и полоскал. – Чего встали, ну? - Гитаристы прислонили чехлы к стенке и все трое наклонились развязывать шнурки.
Отогнулся край одеяла: – А мы? - Вы? Вы это… езжайте сегодня. К своим, что ли… ну, знаете. Женщина высунула нос: – Надолго? - Валера сглотнул, поставил чашку на этажерку, цыкнул зубом, неторопясь вынул из пачки очередную сигарету, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся, выпустил дым: - до завтра…
То, что я сначала принял за этажерку, оказалось музыкальной колонкой. Сквозь бежевую ткань ее нижней части просвечивали динамики. Колонка-этажерка примыкала к холодильнику. Один гитарист уложился в щель между этажеркой и какой-то большой коробкой. Второй, пригнув голову, оседлал холодильник. У него был горбатый нос, гитара опустилась и снизу он выглядел как кондор, вцепившейся когтями в какую-то палку. Тот, что «без ничего», сел с микрофоном на пол в прихожей. Одетые домочадцы, вытянувшись цепочкой, тихо покидали квартиру, как крысы покидают тонущий карабль. Я шмыгнул в тесный сортир и плюхнулся на толчок, придерживая открытую дверцу ногой. Валера отстучал палками четыре положенных удара. Певец, закатив глаза, открыл рот и выдохнул первый звук, сверху обреченно постучали по батарее. Репетиция началась.
Строго говоря, это не был рок, в общепринятом понимании, тот, под который орут и тычут руками. Но и не джаз, с его витиеватыми импровизациями. А что? Я и сам не понимал, что это было. Но это было нЕчто! Нечто необычное по звучанию, мысли и манере игры. Жесткое, импульсивное, но завораживающее. Я даже открыл рот, боясь пропустить хоть один звук. Такое я слышал впервые. Краем глаза увидел пластинки на средней полке этажерки. Стопка пластинок, стоящих вертикально. Одна чуть развернута так, что была видна обложка. О. Лу… Лундстрем. Сверху улыбающийся седой мужик, потом название и пониже фото музыкантов с инструментами. Водя глазами, наткнулся на вроде бы знакомое лицо - Валера! Точно он, только моложе. Вон оно что…
Гитаристы ушли под утро.
- Ты играл у Лундстрема?!
- А что, не похоже?
- Да нет, просто… а почему теперь с этими, - и кивнул на дверь, за которой скрылись гитаристы.
- Молодежь. Другие мозги. А как струны дергают! Слышал ведь?
- Да…
- То-то и оно. Правильно дергают собаки. А что громко – ничего, пройдет со временем. Энергетика у них такая. Молодежь…
Дым под потолком плавал слоями. Три блюдца и одна пепельница полные окурков. Он рванул форточку, растер грудь: - Поспать бы надо. Скоро ученики придут. Помолчав, протянул руку: – Это видел? – вена на бицепсе как-то изогнулась и выперла.
- Сорвал руку, давно еще. Тоже давил, как все. А нагрузка у Олега? Утром репетиция, днем еще одна, вечером концерт, и так каждый день. Годами. Не все выдерживают.
Прикурив очередную, взял в руки пластинку. – Это мы в Германии записывали, я тогда молодой был, видишь?
- Да.
- Не поиграешь теперь с такой клешней у Лундстрема – и осторожно потер руку. Раньше бы ее придумать, систему-то, но ничего, теперь вот передаю ее. Молодым. Тянутся ребята, интересно им, кто понимает. Хочешь, приходи…
Я накинул пиджачок. За окном серело.
- Главное, что бы все было на высоком идейно-художественном уровне, - толстый управдом строго посмотрел на Валеру поросячьими глазками. - Газеты читаете? Вот- вот. Никаких трули-мули. Певцы, костюмы, программа. Как положено. Все, все, - и махнув рукой на открывшийся валерин рот, засеменил в кабинет. – Некогда мне. Квартальный отчет на носу.
По случаю «приезда артистов» актовый зал вылизали языком. Бюст Ленина, переходящее красное знамя, передовики на стенде - все искрилось и сияло как казарма накануне приезда генерала. На полу рядами длинные скамьи, принаряженная публика потихоньку заполняла пространство. Кассирши, уборщицы, бухгалтерия, все в рюшках, бусах и с мужьями. Артисты! Концерт! Не все же сидеть за пыльными бумажками. Кто-то спрашивал: - А Пугачева будет? – Говорят Бабкина приедет, - шелестело в рядах.
Выход на сцену, до потолка заставленную аппаратурой, тощих и длинноволосых, в клешах из занавесок, вызвал легкое недоумение. Управдом напрягся лицом и застыл в дверях. Патлатый певец смущенно вынул микрофон из стойки и произнес, как бы самому себе, чуть в сторону: - Щас будет громко, - и… словно прося поддержки, извиняющее взглянул на Валеру.
Благодушная публика, сочтя это за вступление, громко зааплодировала.
- Давай, - приказал Валера и зло отстучал палками свои традиционные четыре удара.
С первыми же аккордами, враз снесло несколько первых рядов. Остальные вскочили, как ужаленные. Певец дергал стойку с микрофоном куда-то к полу от себя, пытался спрыгнуть со сцены, все время ронял и откидывал назад волосы. Гитаристы синхронно мотали головами, дергая струны, Валера, изящно двигая палками, гордо демонстрировал свою систему. Новый шквал звука, словно цунами, шибанул еще совсем недавно жаждущую искусства публику об заднюю стену. В панике, все ломанулись на выход. Скамейки падали, рты что-то кричали, тетки лезли по головам, затыкали уши. Управдом по инерции растопырил руки, пытаясь остановить «исход», но тут же опомнился и поспешно стал открывать шпингалеты второй створки двери. После третьей «композиции», в зале кроме него и пары каких-то случайных подростков уже не было никого.
Люди, как зайцы тревожно засматривали из коридора в полуоткрытую дверь.
- Что это? - сдавленно просипел управдом?
- А это… наши собственные композиции, - важно ответил певец, и выставил ногу вперед. Лицо управдома перевернулось, как песочные часы, голова опустилась: - Ясно…
- Руку выше, не заваливай, - поправлял Валера, придерживая мой локоть на следующее утро. – Главное – от плеча, а ты опять щиплешь кистью. Вверх-вниз, вот так, - и красиво помахал палкой в воздухе. – Понимаешь?
- Угу, - буркнул я и покосился на занавешенный проем.
- Ну как там… концерт? - осторожно осведомились за одеялом.
- Нормально – Валера отвернулся, ища сигарету. - Пообещал выс… расселить. Как верхние съедут, так и мы. Вслед за ними… Руку не прижимай, - поправил он мой локоть, - вверх-вниз, вверх-вниз. Давай.
- Пап, можно?
- Можно... - и наклонив голову, привычно щелкнул зажигалкой, – теперь можно все…
***Репетиция
Славец с разбегу влетел в студию, хлопнув почти доломанной дверью.
- Неужели дождались?! - поигрывая барабанными палочками, воскликнул Палик.
- Мы уж вдвоем собрались репетировать, - поддержал Серега. - Думали, ты вообще не придешь, застрял где-то по дороге.
- Отлично коллектив приветствует руководителя, - съязвил Славец.
- Какой руководитель, такое и приветствие, - поддел Палик
- Какой коллектив, такой и руководитель. Начнем что ли, или вы уже наигрались?
- Да куда ж мы без гитары. Тебя только и ждем. Где ты был?
- Там где был, меня уж нет. И вообще я таких вопросов уже дома наслушался.
- Да он просто в метро на девчонок засмотрелся и остановку проехал, - пояснил Серега.
- Какой ты догадливый. Наверное, сам так же засматриваешься. Играем!
Репетиция началась и продолжалась три минуты.
- Стоп! - резко оборвал Славец и обернулся к Палику. - Я же говорил, чтоб в этом месте ты сыграл дробь. И не надо так часто пинать свои блюда.
- А я тебе объяснял, что дробь в этом месте звучит неоригинально, - вздохнул Палик. - В подобных мелодиях всегда звучит дробь. Хоть иногда будь оригинален.
- Я и так оригинален до безобразия. Мне плевать, кто там как играет. Это моя музыка, и я хочу, чтоб здесь звучала дробь.
- Как скажешь.
Репетиция продолжилась.
- Чуваки! Ну давайте играть дружно! - не выдержал Славец.
- Ну? - взглянул на него Палик.
- Барабаны гну!
- Я твою гитару вообще щас в баранку загну и на стену повешу!
- Серег, хватит свое бум-бум!
- А что ты предлагаешь? Мы играем так, как ты сказал.
- Сыграй трамтарарам.
- Может мне еще смычок найти и как на скрипке сыграть? - изображая скрипку, уточнил Серега.
- Да хоть на контрабасе. Только сыграй что-нибудь новое. А то я не понимаю, зачем у тебя на басу четыре струны. Тебе одной много!
- Я и смотрю, что ты никак не успеваешь пятью пальцами по шести струнам попадать.
- И какого же мутанта вы тогда на клавишные пригласили? - вмешался Палик.
- Я же не спрашиваю, как ты двумя палочками по всем барабанам попадаешь, - буркнул Славец. - Иногда очень даже неплохо попадаешь.
- Ты сам знаешь, чего хочешь?
- Не знаю, потому и прошу сыграть что-то новое.
Палик сидел, облокотившись на колени и подперев рукой щеку.
- Как же я тебя люблю, - задумчиво произнес он.
- Свои чувства выражай своей жене, - заметил Славец.
- Жене каждый день выражаю. Надоело уже. Хочется разнообразия.
- Ты маленько попутался.
- Я говорю о разнообразии в более широком смысле.
- Какой ты любвеобильный. Как тебя на все хватает?
- Да уж, пока не жалуюсь, - улыбнулся Палик. - Как же бедному барабанщику не любить своего руководителя?
- Какой ты сегодня белый и пушистый, - заметил Серега.
- Просто ему пора в солярий и на эпиляцию, - пояснил Славец.
- Просто я не знаю другого способа успокоить нашего бешеного руководителя, - возразил Палик. - Этот руководитель уже полчаса мечет гром и молнию...
- ...и икру, - смеясь, закончил Серега.
- Вообще-то люди относятся к живородящим существам, - с серьезным видом сумничал Славец.
- А кто тебе сказал, что ты к людям относишься? - поддел Палик.
- Да оба вы один ежик, другой ехидна, - сообщил Серега.
- Ты плохо знаешь зоологию, - продолжал умничать Славец. - Еж тоже относится к живородящим существам, а ехидна к яйцекладущим.
- А ты у нас икромечущий еж.
- Какое великое открытие! Двойка тебе с минусом. Завтра с родителями ко мне в кабинет. Если уж кто из нас похож на ежа, так это ты, особенно внешне. Только ты обычный еж, живородящий.
- Это тебе двойка с минусом. Есть еще морские ежи. Вот они как раз и мечут икру. Да к тому же еще и ядовитые.
- Замечательно. Просто зоопарк, а не группа. Еж обыкновенный колючий. Еж морской икромечущий ядовитый, - Славец обернулся к Палику. - А ты у нас значит яйцекладущая ехидна.
- Да, - гордо подтвердил Палик. - Кладу на все и ехидничаю по мере сил. Кстати, есть еще один способ успокоить нашего бешеного руководителя.
- Это еще какой? - заинтересовался Серега.
- Надеть ему вместо галстука его любимую гитару.
- А ты дотянешься? - грозно нахмурился Славец.
- Ну, я особо тянуться не буду. Куда достану, туда достану, а там уж сам нагнешься.
- Да я тебя тогда в твоей же бочке замариную. Вот видишь, какой у нас барабанщик? Это он только с виду белый и пушистый. Давно не брился.
- И весь поседел от такого руководства, - вставил Палик. - Даже солярий уже не поможет. Если ты с женой поцапался, зачем на нас рычать?
- Это уж мои проблемы. На счет три играем.
- Как быстро ты вспомнил об игре.
- А ты его попытай, - предложил Серега. - Кувалду на ногу урони, или хотя бы гитару. Барабаны не подойдут, они легкие.
- Я сказал, играем, - слегка повысил голос Славец.
- Зачем ронять? - встрепенулся Палик. - Лучше на гитаре струны пообрывать. Он сразу взвоет.
- Только сразу не обрывай, - поддержал Серега. - Медленно с чувством, с толком, с расстановкой потихоньку подпиливай.
- Я сейчас на твоем басу струны пообкусываю, - не выдержал Славец. - Все и сразу. А из твоих барабанов сито состряпаю. Будешь лапшу процеживать.
- Специально для твоих ушей, - нашелся Палик. - Для друга и барабаны не жалко.
- Вы собираетесь играть или так и будете лясы точить? Пал, одолжи мне твой язык побриться. Он у тебя острый, просто невозможно.
- Он уже затупился об твою шкуру, толстокожий ты наш. Ничем тебя не проймешь.
- Я с тобой уже такого насмотрелся. На счет три играем.
- Что играем? - поинтересовался Серега.
- Трамтарарам.
- Ладно уж, играй. А мы постараемся за тобой угнаться.
- Только сильно далеко не убегай, - заметил Палик. - Я же не угонюсь за тобой с барабанами.
- Надо твою установку на ролики поставить, - предложил Славец.
- Любо-дорого на вас смотреть, - покачал головой Серега. - Особенно дорого. Только время-то уже позднее. Жена дома заждалась.
- Три! - выкрикнул Славец. - Играем!
***На задворках галактики
...Он уже долго смотрел на крупные мерцающие звёзды и ему казалось, что звёзды смотрят на него...
Звёзды меняли цвет и временами расплывались...
Некоторые из них исчезали и появлялись вновь...
Он глядел через грубые пальцы своих чёрных рук.
Казалось, что звёзды текут сквозь его простёртые к небу ладони, а он нежно ласкает тёплые тщательно отполированные поверхности.
Игра образов красок и ощущений.
Игра увлекала и затягивала.
Он явственно ощущал, как медленно поднимается в сверкающий небосвод, как несут его огромное тело струи звёздных течений уносящиеся стремительным потоком куда-то в сторону Млечного пути...
Он слышал музыку небесных сфер и видел себя кружащимся ей в такт в неспешном звёздном хороводе.
То были минуты ни с чем несравнимого блаженства...
"Сцепщик Петренко!!! Сцепщик Петренко!!! Срочно подойдите к бригадиру!!!", - гнусавый голос дежурного диспетчера из мятого алюминиевого динамика вывел его из состояния истомного забытья.
Попытался сосредоточиться.
Оглянулся и обнаружил себя лежащим на спине в отводной канаве у насыпи, в смеси креозота, мазута и мокрого щебня...
"Так, звёздам придётся обождать.", - философски оценил ситуацию он. Поднялся на ноги, отряхнул ватные штаны от налипшей щебёнки, чуток отёр с рук черноту мазута о видавшую виды телогрейку и заговорщицки подмигнув в звёздное небо, бодро зашагал в сторону покосившейся бытовки подсобников...
Звёзды светились и мерцали, меняли цвет..
Они терпеливо ждали...
***Роль. Сцена. Жизнь
Зал гудел в ожидании представления. Половина актеров, стоявших за кулисами, взволнованно бормотала свои роли, другая переговаривалась с язвящей на нервах режиссером, с ледяным спокойствием ожидая своего выхода. И лишь один молодой актер стоял немного в стороне, с каменным лицом наблюдая за коллегами.
Сегодня он - Гамлет.
Сейчас он пока никто. Он еще не вжился в образ принца датского, но уже не был собой. Но через пару минут, сделав шаг на сцену, он станет им - полубезумным принцем, мечущимся в поисках правды. Актер всю жизнь мечтал об этом дне, об этой великой роли.
Он решил стать актером еще тогда, когда в первый раз вышел на сцену, играя в школьном спектакле. Взрослых - и тех, что за кулисами, и зрителей - поразили железное самообладание мальчика, его талант, то, как уверенно он играл свою роль. А его, тогда еще совсем маленького, захватило то ощущение, которое возникает, когда смотришь в глаза сотням человек, когда тебя захлестывает их восторг, когда слух ласкает звук аплодисментов.
И он решил стать актером.
Мальчик рос, и вместе с ним росло жгучее желание посвятить себя сцене. Он снова и снова выходил из-за кулис, и, возвращаясь, неизменно слышал бурю оваций. Учителя гордились им, гордились и родители, гордились одноклассники. Никто не сомневался в его будущем.
Детство закончилось. Началась новая жизнь.
Он без труда поступил в лучший актерский институт, покорив комиссию. Ему пророчили великие роли, его уговаривали пойти в кино, подарить себя миллионам. Зарабатывать огромные деньги и жить безбедно. Он не хотел. Не жаждал денег. Он желал смотреть в глаза своим зрителям, видеть их эмоции, слышать их восторги. Быть для них живым человеком, а не миленькой мордочкой с экрана.
Мечта сбылась.
Его любили. Он тоже любил их, радовался этой любви. У него просили автографы. Ему это льстило, но не более. Он играл - для них и для себя.
Раздался последний звонок. Актеры готовились к выходу, пожелав друг другу "ни пуха, ни пера" и послав к черту всех, кого только можно было.
Занавес медленно поднимался. На сцену вышли Франциско и Бернардо: для него уже не существовало двух актеров, его друзей, с которыми он не раз пил пиво и рассказывал истории из своей жизни. Он - Гамлет. И скоро его выход.
- ...Возьмите прочь тела. - Подобный вид
Пристоен в поле, здесь он тяготит. -
Войскам открыть пальбу, - мрачно и торжественно заканчивает Фортинбрас. Играет похоронный марш, раздается пушечный выстрел. Опускается занавес. В зале медленно зажигается свет, освещая зрителей, аплодирующих стоя, и среди них молодых людей, выражающих свой восторг криками и воплями. Занавес снова приподнимается, пропуская актеров и режиссера, взявшихся за руки.
Он уже не Гамлет. Он обычный парень, каких тысячи, бредящий сценой.
Держа режиссера за руку, он неожиданно даже для самого себя подумал: "А ведь у нее вовсе не такой характер, как мы все привыкли считать. С нашим братом по-другому нельзя..." Он уже давно наблюдал за режиссером, но почему-то только сейчас осознал, что вся ее колючесть, вся язвительность - это панцирь, защищающий нежную и ранимую душу. Она тоже актриса, надевшая на себя маску, как и все они. Но ее спектакль - жизнь...
Он поймал ее взгляд и тепло улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Он вдруг остро ощутил ее ладонь в своей руке и решил, что непременно пригласит ее пообедать.
К сцене подходили девушки и парни, мужчины и женщины. Они несли цветы: огромные букеты величественных роз, великолепных лилий, скромных гвоздик, милых фрезий. Даря эти букеты, они делились теплом и радостью, и актеры отвечали им тем же. Унося огромную охапку цветов за кулисы, бывший Гамлет почувствовал, что он счастлив. Действительно. Счастлив, как никогда.
***СВИДАНИЕ
Была среда, и предвкушение светлого праздника, конечно же, не мог испортить зарядивший с утра нудный мелкий дождь. Его теплые редкие капли, стекавшие по щекам, были удивительно похожи на слезы счастья, такого невозможного, такого хрупкого и до головокружения пронзительно острого, что перехватывало дух...
Приняв душ и тщательно побрившись, я надел свой любимый светло-серый костюм. Охваченные нетерпением пальцы долго не могли справиться с замысловатым узлом галстука. В зеркале я видел отражение сына. В свои четырнадцать он, не без основания, считал себя взрослым, чтобы позволить себе вот так, понимающе, с чуть уловимым налетом сочувственного снисхождения, наблюдать за моими сборами. Закрывая за мной дверь, сын, чертенок такой, не удержавшись, заговорщицки подмигнул...
Саксофонист хрипло выдыхал мелодию блюза, и нежные тягучие звуки уверенными и неторопливыми мазками густо ложились на сердце, обволакивая ощущением покоя и умиротворенности. Мягкий полумрак в зале и совершенно ненавязчивый, еле различимый в сигаретном дыме аромат кофе и свежей выпечки, создавали атмосферу комфорта и настраивали на романтический лад. Небольшой зал кафе был практически пуст - компанию мне составляли лишь женщина за соседним столиком да размытые неосязаемые тени, что с легким шорохом копошились в сгущающейся темноте по углам. Тесный уютный мирок, заботливо спрятанный в асфальтовых лабиринтах промокшего города...
Я искоса следил за соседкой. Женщина явно кого-то ждала, бросая частые нетерпеливые взгляды на часы и нервно теребя длинными изящными пальцами уголок ажурной скатерти, окрашенной тусклым, неверным светом бра в приятный кремовый оттенок. И вот, в то самое мгновение, когда она уже была готова, решительно оттолкнувшись от столика, встать и резким, диссонирующим звуком отодвигаемого стула разрушить очарование, в чем-то схожее с колдовским оцепенением, я подошел к ней и сел рядом. Повинуясь тайному знаку, поданному мной, невидимый до поры официант, посвященный в правила игры, материализовался из пустоты и поставил на столик бутылку шампанского в запотевшем серебряном ведерке и два бокала. Затем принес и так же беззвучно, отрепетированным движением водрузил между нами подсвечник с кроваво алой, точеной свечой и высокую вазу с роскошной, девственно-белоснежной розой, такой же прекрасной, такой же беззащитной и одинокой, как и моя незнакомка. С сухим щелчком выстрела зажигалка дрожащим язычком пламени лизнула фитиль свечи. Совершив ритуал, официант снова исчез, и в тот же миг свет, и до этого слабый, погас...
Женщина смотрела на меня с нескрываемым любопытством, и я читал в ее затуманенных поволокой глазах, где, отражаясь, рыжими искорками плясал огонек свечи, удивление и непонимание. Потом она перевела свой взор на розу, чьи бархатистые лепестки были щедро усеяны мелкими, как алмазные росинки, капельками и улыбнулась. Кивком головы незнакомка смахнула со лба выбившуюся прядь, точно стряхнула одолевавшие ее сомнения, и, влекомые острым желанием, наши руки встретились...
Что-то неизмеримо большое и кристально чистое зашевелилось внутри меня, как внезапно разбуженное, и стало подниматься все выше и выше, подступая к горлу. Это было то, ради чего и задумана игра, из-за чего я с такой юношеской горячностью ожидаю прихода среды - дня нашей первой встречи. Именно поэтому маленькое кафе, владельцем которого еще со смутных перестроечных времен я являюсь, вечером в среду всегда закрыто для посетителей...
Все как всегда, все именно так, как нам нравится: приятный вечер, красивая музыка, взрывающиеся на языке пузырьки шампанского и мы - я и она - одни посреди безбрежной вселенной. Я с неприкрытым обожанием смотрел на свою жену, глаза которой отвечали мне взаимностью. Мы счастливо женаты уже долгих пятнадцать лет и смысл нашей с ней игры заключается в том, чтобы, выйдя из привычных рамок, и не полагаясь на ветреную и капризную судьбу, стирать границу, ту неявную пунктирную линию, что разделяет реальность и фантазию, быт и сказку, сон и явь. И только тогда затяжной, рука об руку прыжок в счастье будет бесконечным.
***Игра в первобытных
Первобытные
Природа встретила первобытного человека скукой, но была зелена, запущена и манила в чащобу. Телу его хотелось найти движение, но какое? Пока это ему было неясно и первобытный наблюдал движение других живых существ. Под ногами на земле сновали клопики- красные с чёрными точками, сбиваясь в кучки. Он тыкал хворостиной в их середину и наблюдал, как они убегают в разные стороны, создавая праздник движения. Невысоко над землёй висели в воздухе головастые стрекозы. Изредка они садились на ветки шиповника и первобытный старался изловить их за длинный хвостик. Стрекозы пугались, взлетали и создавали перед глазами радостную хаотичность. Когда же первобытному удалось схватить одно насекомое за прозрачное крылышко, он понял, что оно не годится ему в пищу и нужно поискать добычу побольше.
Он вернулся в своё жилище, под сень трёх деревьев, как бы склонённых посмотреть, что там делает этот первый человечек и собрал камни, сложил очаг и наломал дров. Тут подошёл ещё один первобытный. Возрастом он был младше первого. Вместе они нарвали прохладной травы для лежанки и принялись точить об камни зелёные копья. Теперь первобытные готовились к охоте. Сначала они нарисовали на земле палкой дикое животное с двенадцатью ногами. Потом принялись плясать вокруг него, втыкая копья в его пухлое нарисованное туловище. И вот, приседая и оглядываясь, первобытные двинулись к тропе зверей. Они были повсюду, все разного окраса и двигались очень уверенно, держа в лапах свою добычу. Первобытные залегли в густой траве у самой тропы и стали подстерегать жертву. Вот показался худенький зверь, покрытый розовой шкурой. Старший из охотников поднялся на локте и метнул в него своё зелёное копьё. Оно полетело и ударило зверя плашмя. Тот вскрикнул, остановился и стал озираться, громко издавая визгливые звуки. Первобытные затаились. Вскоре зверь ушёл. Что бы утолить голод, они принялись жевать кленовые листья, но не могли ими насытиться. Вот, наконец, на тропе показалось ещё одно, на этот раз синее животное, которое двигалось, тяжело дыша и останавливаясь.
Охотники замерли, дожидаясь пока оно подойдёт поближе. Потом они встали и метнули копья. На этот раз они не достигли цели, но пролетели у зверя перед носом и сильно разозлили синее животное. Оно с воплем схватило их, сломало и кинуло в них же самих.
Первобытные, оставшись без оружия, приуныли и вернулись назад, к так и незажжённому очагу. Но всё равно они притягивали к невидимому огню руки и подбрасывали дрова.
Вдруг из недалёких кустов послышалось сильное дыхание спящего зверя. Первобытные шумно вскочили, но тут же затаились и принялись изготовлять новые зелёные копья. Затем они бесшумно пошли по высокой траве, что бы разглядеть зверя. Он спал, шумно дыша и крепко вцепившись грязными лапами в землю. У него была коричневая шкура и от него шёл дикий запах. Первобытные переглянулись - это была настоящая охотничья удача. Они задумались - куда нанести удар копьём, в голову или в спину? Наконец старший первобытный прицелился и кинул копьё в туловище зверя. Зверь вздрогнул, сел, нелепо повёл лапами в разные стороны и вдруг вскочил на задние ноги, злобно тараща глаза на охотников.
- Вы что озверели, щенки?- крикнул он и кинулся к первобытным.
Он догнал старшего охотника и ударил его задней ногой пониже спины. Тот вскрикнул, захромал, поплёлся к своему жилищу и лёг на травяную подстилку. Зверь, между тем, злобно рыча, продрался сквозь кусты и ушёл своей дорогой. Вскоре к жилищу вернулся второй- младший первобытный. Он плакал навзрыд.
- Чего ты, Тарасик? Он тебя тоже ударил?- спросил его старший первобытный.
- Те-бя жал-ко,- еле выговорил он и тоже сел на траву возле очага.
***Игры небожителей
Владимир Маяковский всегда возбуждался и вздрагивал при слове «революция». А Лиля Брик грешным делом любила играть у него на нервах. Однажды подкралась к поэту на кухне, да как гаркнет ему в ухо:
- Ррреволюция! - да ещё кулаком под рёбра ему заделала.
Маяковский, само собой, вздрогнул. А у него в руке был горячий чайник - бедняга и вывернул его прямо себе на штаны.
Что тут началось! Выскочил будущий классик на улицу в одних штанах. Дело-то зимнее: пар от него клубами валит, ничего над штанами, кроме клубов пара не видать! Прохожие шарахаются - орут:
- Спасайтесь! Тут облако в штанах какое-то на людей бросается!
...Когда Маяковский отошёл от ожогов, он сел писать поэму «Облако в штанах».
А на Лильку он не обижался. Привык.
***
Как-то раз играл Демьян Бедный под честное слово на бильярде - и продулся в пух и прах. Так его с отдачей долга через три месяца уже торопить стали, чистая мафия! Делать нечего, пришёл он к Маяковскому:
- Слышь, Вовочка, - говорит, - ты не поскупился бы позаимствовать своему другу пять рублей в долг? Если, к примеру, для спасения жизни требуется?
- Я не поскупился бы и больше, - ответил Маяковкий. - Только нет у меня друзей, вот беда-то...
***
Скучновато жилось Демьяну Бедному в его кремлёвской квартире. Однажды, чтобы разогнать тоску, он вышел на свежий воздух и, усевшись на лавочку, принялся играть на гармошке. Услышав пролетарские мелодии, Ленин выглянул в окно из своего кабинета. И когда вождь мировой революции наклонился пониже, чтобы разглядеть, кто это там устраивает несанкционированный митинг, с его головы свалилась пуленепробиваемая бронекепка. Да так неудачно - прямо на поэта упала...
Ох и пришибло тогда Бедного! Целый месяц в гипсе пролежал.