Литобъединение: Joker
Конкурс: Что наша жизнь? Игра!
Дата: 16.12.19 01:57
Прочтений: 279
Средняя оценка: 10.00 (10)
Комментарии: 6 (21)
Выставить оценку
литобзору:
«Разбор грехов моих оставьте до поры, вы оцените красоту игры!»
Выбор игры всегда заслуживает пристального внимания,
поскольку рассказывает об игроке куда больше,
чем подробные биографии и заполненные анкеты.
(Макс Фрай)
Всех приветствую. Присоединяюсь к разговору о произведениях поэтического конкурса «Что наша жизнь? Игра!»
Критерии – на странице конкурса.
ИГРА... (Галачьянц П.Ю.)
Европа тлеет на углях
Междоусобных войн.
В угоду дерзким Королям
Полки готовы в бой!
Уже копытом лошадь бьёт,
Кусая удила.
Уже труба в поход зовёт
На смелые дела!
Уже натянут на древко
Шёлк боевых знамён.
Уже в церквах глядит с икон
Святой Пантелеймон!
Он – врачеватель. Боль и страх
Не ведом для Святых.
Он – тот, чьё имя на губах
Средь сирых и больных.
Не дотянуться до людей:
До сердца, до руки…
У полевых госпиталей
Готовят тюфяки!
Под барабан и звуки флейт
Шлю ноги в стремена.
В угоду дерзких Королей
Меняю Времена!
Меняю профили границ
Без видимой нужды.
И на вратах былых Столиц
Горят мои Гербы!
Я шлю войска за строем строй
На утренней заре!
Чего не сделаешь, порой
В компьютерной Игре…
«Война – это не покер! Её нельзя объявлять, когда вздумается!»
(«Тот самый Мюнхгаузен»)
Автор проводит параллель: игра – война. По прихоти королей, которые играючи вершат человеческие судьбы, развязываются междоусобные сражения. Но появляется врачеватель Св. Пантелеймон, и «романтика» военных походов (изображённая довольно клишировано) тускнеет, а её иллюзорный шик невыгодно оттеняют «тюфяки» военных госпиталей.
Образ врачевателя противоречив. Какова его миссия? Напомнить, что война – это «страх и боль»? Но автор (зачем-то) делает уточнение: святым эти чувства неведомы. Тогда вопрос: почему он считается великомучеником? И ещё: к кому относятся строки: «Не дотянуться до людей: / До сердца, до руки…» Речь о Пантелеймоне? Но если святым, по словам автора, «не ведомы боль и страх», то зачем дотягиваться до воюющих? Ведь этот жест, вероятно, призван упреждать войны?
В финальной строке выясняется, что речь шла о компьютерной игре. Выходит, Св. Пантелеймон – один из её персонажей… Гм... Или же «компьютерная игра» – это невесёлая метафора, подразумевающая, что геймер – некто, для кого человеческий мир с его войнами – это и есть компьютерная игра? Авторская позиция, по-моему, недостаточно прояснена.
Есть и досадные «технические» погрешности: в основном – падёж падежей, нестыковки в употреблении множественного / единственного числа. Они уже обозначены в обзоре Елены Кабардиной. Дополню:
1. Почему «У полевых госпиталей / Готовят тюфяки!»? Рядом с госпиталями? Или, всё-таки, в полевых госпиталях?
2. Не понравились рифмы: бьёт – зовёт, страх – губах, руки – тюфяки, нужды – гербы.
3. Знаки восклицания, завершающие большинство строф, придают тексту чрезмерную «громкость» (хотя, возможно, такая бравурность входила в авторский замысел).
Оценка будет средней.
На экранизацию романа "Анна Каренина" (Дима А.)
Перед нами старый и страшный обряд, что уже не одно поколение
Будоражит умы и смуту несёт, но привыкли за сто долгих лет
Вот одну из числа известных актрис наряжают в Анну Каренину.
И команда «Мотор», и дымит паровоз, сцена снята, возврата уж нет.
А потом вся тусовка идет в кабак или просто чадит в интернете
Обсуждая всякий мелкий нюанс или что бы сказал граф Толстой
А пресс-служба российских железных дорог говорит: мы тут не в ответе
Машинист свистел, перронный кричал, но финал как известно простой
Ну а женщин тех не видит никто, ни на Кипре, и ни на Капри
Хотя ходит слух, что как только они попадают под паровоз
Переносит волшебник добрый их на невидимом дирижабле
В ту страну, где всегда бушует весна и нет ни печалей, ни гроз.
Гамлет там спокоен и тих, поливает посадки мимозы
Леди Макбет вовсе не варит яд, а купается мирно в пруду.
А Толстой, встречая у самых ворот, говорит им скрывая слезы
"Вы простите, девчонки, богом клянусь, я не это имел в виду!"
Мы играем в странные игры... Жизнь и смерть всего лишь уровни.(с)
Итак, «действующие лица» стихотворения Димы А.: авторы и участники «экранизаций» романа «Анна Каренина», околокиношная тусовка, «те женщины» (они же «девчонки»), которые из-за несчастной любви бросаются под поезда, пресс-служба ЖД, добрый волшебник, граф Толстой (в слезах). В эпизодах: Гамлет, поливающий «посадки мимозы», и Леди Макбет, купающаяся в пруду.
А что? Довольно колоритный «актёрский» состав некоего специфического действа, в котором со-присутствует несколько различных «измерений»: мир литературы, мир кинематрогафа, реальные жизнь / смерть и страна вечной весны, где в конечном счёте встречаются и персонажи, и авторы, и жертвы неправильно истолкованной классики.
Речь, как я поняла, о том, что постепенно, по мере отдаления от первоисточника, новые поколения всё менее могут понять: а что же имел в виду классик? Роман Толстого экранизировали более 30 раз, а образ главной героини воплощали Грета Гарбо и Вивьен Ли, Алла Тарасова и Татьяна Самойлова, Софи Марсо и Кира Найтли, Татьяна Друбич и Елизавета Боярская… Однако трагическая острота этого хрестоматийного сюжета за «сто долгих лет» существенно притупилась.
Зачем же продолжают совершать «старый и страшный обряд» экранизаций? Чтобы в очередной раз интерпретировать произведение Л. Толстого? Вытащить на поверхность некие скрытые смыслы и подтексты, которые всё ещё не истолкованы? Может быть, чтобы соотнести с современностью?
Похоже, не только, а, скорее, не столько для этого. Нередко – для того, чтобы использовать классическое произведение в своих целях: адаптировать под вкусы массовой культуры, тиражирующей симулякры. На выходе получается суррогат, имитирующий глубокие смыслы и значения.
Между тем, пока киношный и околокиношный бомонд обсуждает очередную экранную версию романа, суициды а-ля Каренина продолжаются. Пресс-служба ЖД даёт пояснения (дескать, мы бессильны), а женщины, последовавшие примеру Карениной, (по слухам) на невидимом дирижабле переносятся в страну вечной весны. Такой вот «Эдем» для жертв искривлённого понимания классики современностью.
Нью-Карениных встречает расстроенный гр. Толстой со словами: «Вы простите, девчонки, богом клянусь, я не это имел в виду!» Стало быть, несмотря на неверное истолкование романа его экранизаторами, «девчонки» всё же встречаются с автором произведения, заварившим всю эту кашу. Воистину, «нам не дано предугадать, как словно наше отзовётся…»: история с Анной Карениной, очертив круг, возвращается к своему создателю в лице «невинных» жертв.
Соглашусь с Еленой Кабардиной: образ Толстого представлен весьма карикатурно. Да и в целом эта black comedy, сокращённая до размеров комикса, выдержана с известной долей цинизма, в стиле французского журнала «Charlie Hebdo». Обращение «Вы простите, девчонки…» – по-моему, ключ к пониманию авторской интонации: всё это – горьковатый стёб.
Такая «игра в классику / классики» от Дмитрия Адамидова.
О чём стихи? О круговой поруке вины и ответственности? О пагубности экранизаций произведений, которые «будоражат умы» и «несут смуту»? О том, что «жизнь подражает искусству в гораздо большей степени, чем искусство – жизни»? О том, что границы между жизнью и искусством весьма условны? Или о том, что эти границы всё-таки стоит соблюдать?
Вопросов много. Моя версия: стихи об опасности, которую влечёт за собой искривлённое понимание искусства, выхолащивающее глубокий смысл, заложенный автором.
Несколько лет назад А. Невзоров возвестил: «Срок годности русской литературы истёк». А может, дело не столько в литературе, сколько в тех, кто находится по эту сторону?
Текст довольно интересный, дискуссионный, приглашающий к размышлениям и предполагающий вариативность интерпретаций. Ироническая интонация, по-моему, сглаживает некоторые технические шероховатости (за исключением избирательной постановки знаков препинания).
Оценка будет выше средней.
ВОРОН (Евгений Кан)
Зиновию Гердту
Грустно листья стелются ковром,
У вольера детям интересно.
Ворон с переломанным крылом
Хлеб свой отрабатывает честно.
С хриплым криком, крылья распластав,
Он в себе, как никогда, уверен.
Публика пришла не для забав, -
Ворона увидеть на арене.
Палку, словно шест, он в клюв берёт,
Вот канатоходцем ходит важно...
И глядит восторженный народ,
Птицей восхищаясь безотказной...
...Так актёр играет и творит, -
Взгляд и мудр, и смотрит, чуть лукаво,
Пусть увечен, болен, но... горит,
Для толпы, не только ради славы...
ЛИРНИК
Жил-был на свете
Добрый человек.
(песня лирника)
В свитке сермяжной залатаны дырки,
Облаком песня унывная тает,
Вслед ей уставился слепенький лирник,
Словно он рай в небесах созерцает.
Кто бы ни ехал утоптанным шляхом
Речь обрывают, чтоб песни послушать.
Лица у них - запылённые прахом,
Но наполняются нежностью души.
Под осокорью старинные думы
Старец убогий играл, напевая,
Враз присмиревший бродяжка угрюмый
Вид потерял свой разбойный, внимая.
Может когда-нибудь ноченькой волчьей
Выйдя на дело ушкуйником-татем,
Лирника вспомнит скиталец наш молча
И засапожник опустит... заплачет...
По рассказам В. Гиляровского
СТАРЫЙ АКЫН
Кумыс холодный и шашлык
Подал чайханщик старый.
Собака, высунув язык,
Сопит в тени чинары.
А рядом плавится асфальт,
Июль звенит жарою.
Акын ещё раз ноту ФА
Без лишних слов настроил.
На нём был с кушаком шапан*
И мягкие ичиги.**
Он о жене пел, Раушан,
О маках красноликих.
С печальной грустью аксакал
Пел о любви великой.
Орлы взлетали с чёрных скал,
Кружа над степью дикой.
Звучит старинная домбра,
К ней не приходит старость...
Жены уж нет, и нет костра,
Любовь одна осталась...
Мы умираем, а искусство остаётся. (Александр Блок)
Подборка Евгения Кана посвящена искусству как «высшей форме игры» (Карл Гросс).
«Ворон» – грустные стихи о профессии актёра, сочетающей в себе и мудрость, и лицедейство. Смысл актёрской игры показан через образ «ворона с переломанным крылом», выступающего в вольере перед детьми, и вынужденного лицедействовать, несмотря на болезни, возраст и печаль.
Интересно, что контингент маленьких зрителей, перед которыми выступает ворон, автор называет «публикой». Когда же в финале речь заходит о взрослых зрителях, перед которыми выступает актёр, появляется слово «толпа», а вместе с ним и вполне определённая коннотация: «толпа», конечно, менее благодарна и благородна, чем «публика».
Поэтому, на мой взгляд, в стихотворении прочитывается двойная драматургия: 1) сложность профессии актёра, связавшего свою жизнь с «вольерной» несвободой, вынужденного даже в старости «безотказно» и «честно» отрабатывать свой хлеб; 2) зависимость от вкусов толпы с её особой психологией (блестяще описанной, напр. Г. Лебоном в работе «Психология масс»).
Вопрос:
«Публика пришла не для забав, -
Ворона увидеть на арене», –
а разве «увидеть ворона» – не забава?
Не очень понравилась глагольная рифма в последней строфе: «творит – горит».
«Лирник». В целом достаточно лирично, даже несколько сентиментально – об облагораживающем воздействии искусства (прежде всего, народного) на человека, даже если он «ушкуйник-тать».
Но есть замечания. Определение «слепенький», по-моему, добавляет оттенок снисходительности. «Запылённые прахом» – тоже не очень (пыль, прах – очень близки по значению). Глагольные и деепричастные рифмы: тает – созерцает, напевая – внимая; рифма «татем – заплачет» – слабовата.
«Враз присмиревший бродяжка угрюмый
Вид потерял свой разбойный, внимая», – сложно построенное предложение с двойной инверсией.
«Может когда-нибудь ноченькой волчьей
Выйдя на дело ушкуйником-татем,
Лирника вспомнит скиталец наш молча
И засапожник опустит... заплачет...» –
Мысль понятна, но синтаксис тоже, на мой взгляд, несколько витиеват.
«Старый акын» – замечательное. Даже придираться не хочется. Именно искусство позволяет поверить в бессмертие любви.
Звучит старинная домбра,
К ней не приходит старость...
Жены уж нет, и нет костра,
Любовь одна осталась...
В целом подборка довольно колоритна, живописна и – несмотря ни на что – оптимистична.
Оценка будет выше средней.
«Текилометры» (Дин Лейпек)
Ты - километры из слов, плотносбитых в чугунные рельсы ушедших на север преданий о лете.
Текилометры.
Ты - килограммы из снов, обновленных на стадии запуска мономаршрута в холодные страны.
Текилограммы.
Ты - килобайты тоски, разведенные звоном рассудка под шорох обшивки аэростата.
Текилобайты.
Тридцатьседьмое за час обновление сайта.
Голос - зажатой струной под давлением ветра.
Запах отсутствия терпче, чем марихуана.
Капля под камень течет из открытого крана.
Горький глоток амнезии янтарного цвета.
Текилобайты. Текилограммы. Текилометры.
Любая игра между мужчиной и женщиной,
по каким бы правилам ни велась, имеет чувственную подоплёку. (Джон Фаулз)
Согласно иллюзионистской теории игры Конрада Ланге, искусство – это колебание между действительностью и иллюзией. На мой взгляд, именно это колебание (маятник между реальностью и иллюзией) и определяет архитектонику этого текста – от системы образов до поэтического синтаксиса.
Здесь соотнесены два типа пространств – «закрытого» и «открытого» (используя классификацию Юрия Лотмана). Лирические герои, соответственно, являются одновременно героями открытого и закрытого пространств.
Определения «плотносбитые» и «чугунные» выставляют акцент на высокую концентрацию и прочность «строительного материала» отношений между лирическими героями – тех самых словесных км. Но эта «плотносбитость» (в восприятии лирической героини) не даёт ощущения стабильности и успокоенности. Между километрами слов и ЛГ присутствует дистанция: километры «те», а не «эти». «Текилометры» динамичны: будучи облачёнными в форму «преданий о лете», они уходят на север.
Аналогичный поэтический синтаксис видим с текилограммами и с текилобайтами. В каждом из этих трёх случаев действуют противоположные силы: с одной стороны, вектор, направленный на повышенную концентрацию (назовём его центростремительным), а с другой – противоположный, направленный на выход в открытое пространство (центробежный).
Несмотря на высокую компрессию, «текилограммы» практически невесомы, а «текилобайты» – «разбавлены». Здесь – другая физика, тонкий мир иных материй: звон рассудка, шорох обшивки аэростата, сны, обновляемые на стадии запуска мономаршрута… И, конечно, другие меры веса, длины, информации. Все они, по сути, иллюзорны и бесплотны: у них другая «плотносбитость», которая к тому же постоянно обновляется, т.е., пребывает в состоянии высшей точки напряжения – ожидания: «Тридцатьседьмое за час обновление сайта».
Вот образ этого растянутого во времени мига: «Голос – зажатой струной под давлением ветра». Мир лиргероини – это некое минус-пространство тревоги: «Запах отсутствия терпче, чем марихуана». (Согласна с Еленой Кабардиной, что фонетически «терпче, чем…» – звучит несколько менее гармонично, чем хотелось бы).
Отсутствие лиргероя в этом безвоздушном времени-пространстве сродни наркотическому воздействию или алкогольному опьянению.
Время в стихотворении «глубоко пространственно», если воспользоваться определением М. Бахтина. Такой тип хронотопа он определил так: «Вертикаль сжимает в себе мощно рвущуюся вперед горизонталь».
Заходим на финал: «Капля под камень течет из открытого крана». Да, течёт, но не подтачивает эта пресловутая капля (одна!) камень ожидания, лежащий на душе. Время/пространство – остановлено, сжато до мгновения и, наоборот, разрежено до вакуума:
«Горький глоток амнезии янтарного цвета».
Текилобайты. Текилограммы. Текилометры.
Ну, и немного об «алкогольной» составляющей. Подобно тому, как в крылатой фразе «Казнить нельзя помиловать» смысл определяется постановкой запятой, смысл в стихотворении тоже плавает – в зависимости от того, где будет постановлена пауза (или сделан глоток амнезии?) На этом и держится внутреннее напряжение текста.
Оценка будет довольно высокой.
«Игра» (К. Шевчук)
я пью остывший чай и думаю над ходом
напарник мой клюёт безносой головой
мой эндшпиль снова сдан, но я ещё свободен
в фигурах трёх окон и клетках мостовой
и мысли далеки от чая и от хода
я снова проиграл сегодня и сейчас
а значит, предстоит опять отдать кого-то -
кого мой добрый друг попросит в этот раз?
а он спокойно спит, посапывая сладко
и в воздухе разлит кладбищенский покой
и будто прочитав во сне мою догадку
вдруг кажет на меня костлявою рукой
Хочется крикнуть: «Чур, не играю». Мне совершенно ясно,
что я зашел слишком далеко. (Жан-Поль Сартр)
Остывший чай, шахматная (вероятно) доска, финальная стадия игры, размышления ЛГ над очередным ходом. И осмысление автором степени свободы/несвободы лирического героя в сложившейся ситуации. Всё это – с выходом за пределы игры, когда проигрыш оборачивается реальной смертью одного из игроков – самого ЛГ, поскольку второй игрок (безносый напарник) априори имеет железобетонный иммунитет к этому неприятному обстоятельству.
Таковы правила игры, которые, по сути, отнюдь не равны для участников. А значит, перед нами – игра, правила которой, по большому счёту, заключаются в отсутствии правил. Лучше бы в подобные игры, пожалуй, не играть. Но таков невесёлый «расклад» человеческого пребывания в этом мире.
Итак:
Экзистенциальная игра со смертью в интерьере непрочного домашнего уюта. Образ «остывшего чая», подчёркивающего иллюзорность «уютных» привычек человеческого быта/бытия.
Первая строка стихотворения застаёт игроков на финальной стадии игры. Она даже успела утомить «безносого» напарника ЛГ, который, по-видимому, подолгу обдумывает каждый свой ход. Оно и понятно: каждое неверное действие влечёт за собой потери не только фигур, но и реальных людей.
Несмотря на то, что «эндшпиль сдан», у ЛГ ещё есть некоторая свобода, пусть и ограниченная:
«в фигурах трёх окон и клетках мостовой».
Истолковать возможности «ходов», предоставляемых этой последней свободой, каждый читатель волен по-разному. Однако соглашусь с Еленой Кабардиной: первым на ум приходит трагический вариант.
«и мысли далеки от чая и от хода
я снова проиграл сегодня и сейчас
а значит, предстоит опять отдать кого-то -
кого мой добрый друг попросит в этот раз?»
ЛГ осознаёт: ни иллюзорная защищённость бытом (который, впрочем, уже не даёт ощущения комфорта – чай-то остывший), ни конкретный шахматный ход не отменят неотвратимо приближающегося проигрыша «доброму другу» (ирония? смирение?).
А тем временем, предвосхищая финал игры, в воздухе уже «разлит кладбищенский покой».
«…и будто прочитав во сне мою догадку
вдруг кажет на меня костлявою рукой».
Финал игры, конечно, предсказуем. Как, впрочем, заранее предрешён и финал человеческой жизни. Тут ничего не поделаешь.
Образ ЛГ представлен как бы в двойной экспозиции: ЛГ – это одновременно и человек, участвующий в игре (и имеющий ограниченную степень свободы определять её ход), и фигура на игральной доске, которой в итоге можно пожертвовать.
Мне показалась интересной такая деталь:
Догадку ЛГ о неотвратимости проигрыша напарник «прочитывает» во сне. Выходит, что сон напарника – и сознание героя соотнесены. Причём соотнесены по принципу «явь – дрёма»: бодрствующий ЛГ – дремлющий «безносый» напарник. Правда, в последней строке он, начиная пробуждаться, указывает рукой на ЛГ. Здесь есть над чем подумать.
Стихи Константина Шевчука довольно хорошо написаны. Образы понятны, хотя, на мой взгляд, несколько монотонны и предсказуемы. Технических претензий почти нет. Не очень понравилось слово «кажет» в данном контексте.
В завершение хочу напомнить фразу Козьмы Пруткова: «Смерть для того поставлена в конце жизни, чтобы удобнее к ней приготовляться». А ещё вспомнилась мысль Бориса Акунина: «А вдруг пьеса, в которой, между прочим, каждый исполняет главную роль, ещё удивит вас неожиданным развитием сюжета?»
Оценка будет выше средней.
Продолжение следует.
Всем удачи. Юлия Митина