Однообразие. Ходим, ездим, едим, лежим, прижавшись друг к другу на диване, смотрим, набивших оскомину «Интернов» и «6 кадров», иногда пьем, жарко спорим и беседуем после этого, разговариваем по телефону с родителями и детьми, принимаем редких гостей…
И ждем друг друга. С работ, с отпусков, из больниц и командировок…
Скучаем. Привыкли, пришились крепко.
Если меня спросить, хорошо ли мне без моей женщины, я отвечу – нет, плохо. Я начинаю бояться. Всего и всех. У меня открыта спина и в нее могут ударить. Я нервно кручу головой во все стороны и от этого круговорота у меня происходит сотрясение мозга и я еще больше боюсь непонятно кого и непонятно чего.
Я лихорадочно пытаюсь засыпать сосущую пустоту в душе, чем бы то ни было, но тщетно. Она огромна и бездонна, словно живая труба или кишка, уходящая в никуда, в черный, бездонный космос.
Никто в целом мире не умел мне помочь ее заполнить. Пустота лишь увеличивается и увеличивается в объеме по мере закладывания в нее любви, страсти, нежности, добра, правды, веры… Все проваливается, сыплется, словно песок, не задерживаясь на стенках. Безнадежность этого процесса в последнее время стала настолько очевидной, что у меня опускаются руки и я часто совсем ничего не делаю, а просто сижу в полутемной, занавешенной комнате без света до утра, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. В эти часы я чувствую, что медленно схожу с ума.
И только эта женщина, способна чуть-чуть цементировать приходящее и оно какое-то время держится в моем пустом пространстве. Недолго - до первого ее срыва, моей обиды или нашего разочарования.
Пусть недолго, но все таки…Это вселяет надежду. Без нее жить вообще невозможно, хоть обещания надежды лживы и никогда не сбываются. Мы это знаем, но все равно надеемся. У нас нет выбора, мы можем только одно – продолжать жить, пробиваясь сквозь унылую снежную кашу вперед с надеждой на огонек в ночи или новое лето. И пусть с каждым годом каша эта становится все гуще, а надежда все призрачнее – мы все равно обречены на эту дорогу. И на то, чтобы остановиться у нас права нет.
Человеку не нужно много женщин. Ему нужна только одна. Та, которая поможет ему дойти до конца. Она, словно костыль, запинаясь, тащится у него под рукой, толкает спиной, волочит упавшего за воротник по снегу, и пинает ногами, когда он теряет веру и начинает засыпать и замерзать на стылом ветру.
Моя женщина шмыгает носом, пыхтит от усталости, но упрямо продолжает помогать мне идти вперед. Дай ей бог!


***
Вчера меня чего-то прорвало. Я обидел человека.
Беседовал с одной милой женщиной на какие-то не мои, религиозные темы. Просто беседовал, без всякого там намерения. От нее, кстати, женщиной совершенно не пахло. Странно, но я это отметил стразу же, как ее увидел.
Беседовал - беседовал, да и расстроился от нудного повторения «так бог решил, так бог велит, нас бог накажет» и прочих схоластических оборотов, извращающих понятия об обычной, ежедневной человеческой жизни и сводящих роль человека на Земле к полному и безоговорочному нулю.
Я не то что бы в бога не верю, просто у меня бог другой. Не похожий на фальшивые, средневековые сказки о нем, придуманные когда-то очень неправедными людьми в папских тиарах. Нет, мой бог вроде такой же, как на иконе и все его друзья-товарищи с ним рядом, но только он другой. Как объяснить-то, блин… Он добрый у меня, как мама, например. И иконы, чтоб такие в золоте, яркие чтобы, оранжевые, много света…Он у меня улыбается. Не злопамятный, не карающий, не обличающий, не взирающий сумрачно из-под бровей с копченых средневековых досок… Нет, не такой… Бог у меня всех любит. Просто так и ни за что. Мы его маленькие дети и он нас любит. Как может нормальный человек не любить маленьких детей? Они же такие потешные, неразумные - возятся, играют, толкаются, отбирают друг у друга игрушки, бубнят что-то непонятное, пускают слюни, любят мазаться сладким… Дети же так умильны!
Так вот эта, вроде бы не совсем глупая, женщина выстроила себе с помощью православных ловцов человеческих душ целую теорию, о том, что не нужно ни страдать, ни радоваться, ни любить, ни ненавидеть, не давать и не брать. Нужно жить ровно и бороться со своими желаниями, и если все-таки жизнь затащила тебя в ситуацию с эмоциями, надо просто долго и истово помолиться после этого и бог простит все грехи и тебе опять будет спокойно. Он всему научит и даст покой.
- В покое - радость, - заявила она, - И если все люди на земле будут спокойны, наступит благолепие.
- А любовь? Страсть? Жажда первенства, движения вперед? Жажда творчества?
- Все плохо и все построено на грехе. Ничего не нужно. Нужно заботиться о душе, ведь она вечна, а жизнь так коротка. Зачем думать об этой жизни – надо думать о той, о вечной. А любовь, - безаппеляционно заявила она, - любовь хороша только к детям и к Родине.
Бля-а-а!!! Я, конечно, завелся. Особенно после этой, блин, Родины. Я стал доказывать, что это не любовь, это долг человеческий. Растить детей, защищать Родину, уважать родителей. И не от любви это делается, а просто так надо и все, надо потому что я рожден человеком, а не скотом. И как это вообще – любить Родину? Любить то ее как? Чем?
- Я же тебе не о Родине, я про другую любовь, человечью.
- Она грешна и опасна. Это сатана, бесы смущают людей. Любая любовь мужчины и женщины основана грехе, значит ее не должно быть.
- А как же ты собираешься выходить замуж и рожать детей? Без любви? И никакой страсти мужу твоему в постели не отломится? За что ж ты его так?
- Семья это долг. Я буду хорошей женой, смиренной и спокойной. Я обязана буду отдавать свое тело и я его отдам, для удовлетворения его физической потребности. Пусть пользуется, ведь он имеет на это право.
- А тебе не кажется, что мужчина немного сложнее и дело тут не в одной физической потребности? Что ему нужно много чего еще, кроме твоих нехотя раздвинутых ног? Ему нужны, например, светящиеся от желания женские глаза, горячие губы, страстный шепот, дикий крик на пике женского счастья…Да мало ли?
- Я смогу.
- А сможет ли он? Не спровоцируешь ли ты его на грех прелюбодеяния своей холодностью. Он же найдет себе другую и греховность в мире умножится. И ты своим «добрым» поведением породишь новое зло? И чего, собственно, ты сможешь? Притворяться что ли? Это ли не грех актерства?
- Нет, это не грех…Это самопожертвование.
- Если он будет нормальным, зачем ему жертва?
Спор продолжался долго и бесполезно. В конце концов я послал ее… Да нет, не туда. В монастырь. Ибо посчитал, что делать ей в нашем греховном обществе совершенно нечего. Но она туда не хочет, как ни странно. Она хочет жить здесь, среди людей, которые ее не понимают.
Я решил для себя, что она мне просто врет. Врет, как врут все и вся на каждом шагу в нашем мире, в нашей стране. Врет и верит в то, что это действительно так. Скорее всего, это женская невостребованность или обыкновенный страх. Нужно бороться именно с этими пороками, а не валить все на господа бога. А бороться страшно. Вроде немного имею, но вдруг потеряю и это? Гораздо легче иногда высовывать нос из норки и выкрикивать отдельным представителям мира: «Грешники!», мгновенно прячась обратно.
Я поймал себя на мысли, что и я немногим от "монашки" отличаюсь. Я тоже каркаю из своего дупла: «Сволочи! Козлы! Вот, вам будет ужо!» Пишу какую-то ерунду в безликий и бесформенный Интернет. Кричу в его глухие виртуальные уши. Осознаю, что меня никто не слушает, но продолжаю туда кричать – бессмысленно, но и безнаказанно. Ведь я тоже - только лишь виртуальный логин не больше.
А потом я как и она быстро прячусь обратно.
Я проповедую какую-то извращенную и только мне подходящую мораль, где все наоборот, нежели у этой "монашки". Я тоже чего-то хочу - неясного, неопределенного,доброго и истинного. И тоже ничего для достижения этого не делаю.
А чего я хочу? Может быть обыкновенного покоя в собственной душе?
И зачем же я тогда вчера сорвался?




***
Я не понимаю, что мне делать дальше. Все крутится по какому-то кругу, по краям которого черные запертые двери. За ними быт, любовь, работа, творчество… Они наглухо законопачены и надежды их открыть у меня нету совершенно, потому что во-первых, на дверях нет ручек, а во- вторых, сам я никак не могу остановиться, хотя бы перед одной из них. Меня тащит и тащит по кругу какой-то неистовый злой ветер.
Мучает жара, духота, штиль и дым – непривычные для нас вещи. Мы не привыкли истекать потом, прилипая руками к рабочим столам в своих кабинетах. Сначала мы радовались теплу, теперь мы его проклинаем – несчастные северяне, привыкшие к чередованию тепла и холода, сухости и влажности. Циклотоники. Нет циклов – нет жизни. Застой воздуха приводит к застою в мыслях.
Постоянная бессонница и отчаяние. Страхи и видения. Прожитая жизнь кажется такой глупой и недостойной, что хочется плакать. Однообразные усилия по припоминанию чего-то истинно хорошего и доброго, того чем стоило бы гордиться, утомляют настолько, что хочется скорой смерти. Любой – болезнь, выстрел, лобовой удар… Главное поскорее и полегче. Только бы не видеть всего этого, только бы не продолжать так бездарно и бессмысленно жить. Просыпаться больному утром и засыпать после боя с самим собой в четыре ночи. И так каждый день, в течение всей жизни. Зачем мне она, если в ней ничего измениться к лучшему уже не может?
Ничего не хочется. Ни женщин, ни больших денег, ни переезда на новое место жительства, ни новой работы. Ничего. Даже отдыха. Не радуют свои собственные успехи в творчестве, перспективы…
Хочется выйти совершенно голому на площадь под окном, облить себя бензином и чиркнуть зажигалкой. Осветить ночной проспект. Или лучше взять гранату, прижать ее к животу и взорвать себя на виду у тысяч, а лучше миллионов людей. Хотя, зачем мне это "на виду"? Всем же всё похую. И моя смерть тоже, и моя жизнь, и мои желания, и чувства, и стихи и рассказы - все похую… Каждый занят собой, что, впрочем, понятно и не обидно. То, что думаю я, совершенно не интересует в этом мире никого, кроме мебя самого. Этот дневник тоже никто не читает.
А еще хочется какой-то непонятной войны. Желательно последней и решительной. Чтоб в штыки, насмерть, на пулеметы строем. Кишки наружу, в фонтанах брызжущей крови, с шашкой наголо и сигаретой в зубах… Якобы за какую-нибудь Советскую или хуецкую (да не один ли хер за какую?) власть!!! Всех крушить, все ломать, рвать ноздри… Вытаскивать из теплых постелей жирные тела богачей, коллежских асессоров и всякой приблатненной швали, и, пиная их в гладкие, холеные зады, гнать это визжащее от страха стадо, в индейские резервации.
Что за глупость? Какие резервации? Откуда эти желания? Почему?
Потому что, то что построено - это не то! Не то и всё! Оно фальшивое, словно, пластилиновые котлеты на тарелке и чай из машинного масла. Оно не для людей, не для радости, не для удовольствия, не для полета. Для вида. Весь мир – большая потемкинская деревня. Эрзац.
Нам ведь не разрешено летать. И никогда не было разрешено, ради нашего же блага. И оружие нам носить нельзя, тоже ради блага и собираться и протестовать и спорить. Нельзя курить, пить, поздно возвращаться домой, ходить без паспорта, громко говорить, писать что хочется… Нужно иметь свой номер, выгравированный в виртуале, как телефонный. Надо больше потреблять, чтобы помогать экономике и спокойно подвергаться бесчисленным проверкам, обыскам и досмотрам. Все для тебя самого! Враг не дремлет!
Ребята! Вам не кажется, что мы все здесь рабы. Мы ими были раньше и остаемся быть теперь. И никакой цвет флага нас не спасает. Рабы, по мнению любых властей должны оставаться рабами всегда. Рабы не летают и оружия им иметь не положено. Им положен номер. Номер нам даст Билайн или Мегафон, пожалуйста... Какой вам, какое ярмо изволите носить, в бисере или в парче? Да я бы,да мне бы, как бы без ярма... Нет, без ярма никак. Порядок-с! Давайте вот это примерим, шелковое в полосочку...
Я схожу с ума или это просто магнитные бури на Солнце, чертова жара, и духота? "Мне душно, брат… И я души своей не чую". И неверие все сильнее стискивает мое горло.
Утро, пять часов. Я не спал ни одной минуты. Я бессильно плачу и не знаю, что мне делать дальше.
Да, и надо ли что-то делать? Может уже все сделано? Ведь, все дома построены,сожжены и снова построены, деревья посажены, дети выращены и даже заложено всего наперед.
Я живу свое бонусное время. Оно лишнее, но его дали, как приз, и вот я живу. Одного не понимаю - зачем?



***
Унижение


Моя боль о городе Ярославле. И еще об унижении, которому мы – ярославцы подвергаемся уже более года по милости его правителей.
В моем городе беда. Большая беда. К нам пришел праздник. Неожиданно, как всегда. Такой праздник нельзя было предусмотреть заранее. Ведь у моего города день рождения – тысяча лет. И кажется, вся эта тысяча лет свалилась на древний город тысячью невиданных ранее бед.
Я не хочу, да и не умею рассказывать о технических сторонах ремонтов и украшений, которым насильно подвергают город чужие начальники, чужие зодчие, чужие прорабы и чужие рабочие. Я ничего в этом не понимаю. Но я понимаю, что перестаю любить свой изнасилованный город, в котором хозяйничает безликая масса откровенных дилетантов, выдавших обыкновенным, равнодушным ко всему, кроме денег, чужим хапугам и неумехам заветный карт-бланш, на, как говорится, поток и разграбление.
Нас, ярославцев, более полумиллиона. Мы неплохие люди - достаточно законопослушные, работаем, хорошо платим налоги, почти не окаем, спокойны и по-северному рассудительны. В нашем городе всегда было довольно удобно жить. Мы добры, нам нравится искусство, литература и культурная жизнь. Мы любим гулять по красивым местам, ходить в церкви, молиться, ставить там свечи за живых и усопших.
Мы нормальные и живем в нормальном месте, обильно политом и кровью и потом наших отцов и матерей. Наши люди первыми встали против извращенцев-большевиков в 18-м году и за свою отчаянную попытку поплатились половиной разрушенного коммунистами города. Мы любим правду. Наша центральная улица, даже в самые гнусные совковые времена, всегда называлась улицей Свободы и никогда не меняла своего названия!
Так какого же х** нас никто не уважает? Так какого же х** нас никто не спрашивает о том, что нам хорошо, что нам плохо? Почему, якобы ради нас, коверкается городской облик, встают какие-то аляповатые глыбы новых дворцов, разбиваются парки в ненужных местах, ставятся глупые, залежалые в столичных запасниках памятники, сравнивается культурный слой, без проверки его археологами… Я не строитель, но я же вижу, положенный вчера тридцатисантиметровым слоем асфальт, разрушают ровно на следующий день. Вырываются огромные двух-трех метровые траншеи под новые дороги, тогда как эти дороги построены всего-то четыре-пять лет назад. А перед приездом премьера все это срочно засыпают и кладут асфальт, красиво его расчерчивая, чтобы назавтра снова его разрушить. Выгрызается без жалости культурная, наиболее древняя часть города. И все это срочно, впопыхах.
Некогда! Всем некогда. Быстрей, до праздника остался месяц. А строительство многих объектов находится в таком состоянии, что даже полный профан понимает невозможность окончания всего этого в срок.
Но нам говорят – ничего, мы все успеем, не пытаясь даже обосновывать свой оптимизм. Зачем метать перед свиньями бисер?
Господа-товарищи, мы не быдло и мы устали от этих бесконечных почему…
Мы кого-нибудь об этом просили? Мы просили перекрывать одновременно все дороги, ведущие в сторону Москвы, Костромы и Рыбинска? И строить сразу все мосты и виадуки в городе. Почему сразу все? Почему так? Почему мы лишены своего конституционного права нормально передвигаться по своей земле? Или, может быть, эта земля уже не наша, а давно принадлежит «бомонду высшего слоя» - местным и столичным олигархам, которые измучили наших бедных провинциальных правителей всех мастей соблазнами немного разбогатеть, и те, как знать, давно все им продали втихаря безо всяких «ненужных» тендеров и конкурсов? Мы не знаем, потому что живем в атмосфере лжи и полного информационного вакуума.
Я ничего не могу утверждать – я маленький человек. Вернее, это они считают меня маленьким.
- Пшел вон, холоп! - слышу я от властей постоянно.
Я упрямо топчусь и пытаюсь что-то спрашивать. Почему, задаю я глупый вопрос, праздник тысячелетия перенесли на сентябрь месяц, хотя даже в советские времена ( а я их еще не забыл) днем рождения города считалась последняя суббота мая? Почему празднование тысячелетия Ярославля пять лет назад было объявлено федеральной программой, а работать в городе начали только осенью прошлого года, Начали плохо, без какого-либо понятия, бездумно бросая асфальт в мороженую землю. Почему на торжественно сданной зимой улице, уже обваливается асфальт и ее капитальный ремонт уже (!) назначен на следующее лето? Почему основная работа по благоустроцству началась всего лишь три месяца назад? Почему эти три месяца лихорадочно пытаются сделать то, что надо было делать планомерно все эти пять лет? Почему так? Почему перекрывают дороги, а потом перекрывают дороги, предназначенные для объезда перекрытых дорог? Почему полгорода нормальных, благополучных и законопослушных людей, имеющих свои машины, покорно сидит в строительных капканах нескончаемых пробок? И никто в этих пробках не знает, когда это все закончится. Впереди их новые ловушки и капканы. За что их так?
– Глохни, тундра, - отвечают мне, - так надо, там ( при этом глубокомысленно поднимают глаза и указательный палец вверх) знают. Терпи, чего тебе не ясно? Завтра приходи.
И это еще хорошо, что отвечают. В последнее время они перестали со мной разговаривать совсем. Вяло жуют какие-то общие фразы. Телевизор помалкивает, радио тоже. Да и зачем со мной разговаривать? Что с этого? Я им не авторитет, они давно мне не подотчетны – их интересует другая вертикаль – президент, премьер, министры…А я как был, так и остался дерьмом валяющимся у них под ногами. Лишь в случаях весьма уже редких выборов, это дерьмо они называют странным словом электорат, мучительно выдавливая из себя улыбку на своих закаменевших чиновничьих лицах.
Меня унижают, вот что обидно. Унижают изощренно, при этом издеваясь надо мной, надувают щеки и отворачивают глаза, крутят пальцем у виска за спиной, мычат что-то нечленораздельное избитыми бюрократическими фразами, говорят о родине, о любви к ней, об облике, о радении, памятниках в честь…Воздевают руки к небу и изумленно вопят: «Ну как же ты этого не видишь!»
И ведь я прекрасно понимаю, что мне врут. Тут не нужно быть «высокоинтеллектуальным» оппозиционером, а ля Немцов - Новодворская. Да, понимаю, Понимаю и спокойно продолжаю слушать правительственный бред. И это самое обидное. А мне ничего не остается – я маленький человек из небольшого провинциального города. Мой возмущенный писк не слышит никто. Даже «высокоинтеллектуальным» он не нужен. На мне не сделаешь имя, а на каком-то гребаном Ярославле не поднимешь рейтинги. Все решается не здесь.
И, может быть, даже хорошо, с одной стороны, что меня не слышат - я остаюсь жив, морда моя не бита, я не засужен «неподкупным правосудием» и, видимо, буду жить дальше.
Мы умеем терпеть. Нас приучали к этому все правители, еще со времен самого Рюрика. И привычно не ждем от будущего лучшей жизни, нам бы выжить, не до жиру. Помните гениальный фильм «Собачье серждце»?
Суровые годы проходят
В борьбе за свободу страны.
За ними другие приходят-
Они будут тоже трудны…

Нам говорят, что у нас демократия, есть свободы, права, человеческие ценности, великие цели… А я этого не вижу – вся моя свобода, это свобода включить телевизор и принять участие в сеансах односторонней связи с кем-то инопланетным, с чуждой мне моралью и с принципами кардинально не совпадающими с моими. Он, этот некто, даже не понимает, каким, собственно, народом он взялся руководить, для него все одинаковы. Он похож на робота, присланного на Землю из космоса.
Эти «единые человеческие ценности», во главе которых стоит сохранение и увеличение собственной жопы – нам не нужны. Роботу ведь плевать, что кроме поношенной тушки, у меня есть еще душа, совесть, ум. У него же их нет. Он не понимает, что душе моей хорошо не от того, что сегодня я набрал мало калорий и в розовой пластмассовой сосиске из сои мало холестерина, а от стакана холодной водки в теплой, дружеской компании и от песен под бесконечным деревенским небом и от пронзительной правды. И еще от ощущения, что меня уважают. Или хотя бы делают вид.
Моя односторонняя связь с тем, кто за меня решает, что мне нужно, вновь и вновь не приглашая меня к диалогу, крепка… Демократию «этот некто» понимает своеобразно – у тебя есть право сказать, у меня – право тебя не слушать. А поскольку и власть у него, то и говорить мне вроде бы, вообще, незачем. Этот дневник, например, вообще никто читать не будет.
А ты и не говори, чего воздух-то сотрясать?
Вот, на-ко тебе юморку, чтоб ржал побольше, вот тебе Дом-2, вот тебе гламур, эстраду, вот тебе дебильные сериалы про ментов, передачи про слежку за неверными супругами, про то, как правильно судиться…Вот тебе наш указ, о борьбе с тем-то и тем-то, а вот тебе запрет на это, на то, да на сё… Все для тебя, человечек ты мой дорогой!
Но я хочу другого!!! Мне душно так жить!!!
Ничего, ничего… Сиди и слушай, ведь это полезно. Чего задумался, может в больничку тебя, а? Не думай много – от ума одно горе…Мы за тебя подумаем!
Я уже реально вижу – наши горе-зодчие ничего не успеют сделать так, как провозгласили. Да им этого и не нужно. Их задача проста и вечна. Сделать из моего красавца-города очередную потемкинскую деревню, освоив выделенные на это пиршерство градостроения государственные миллиарды. Странное какое-то слово «освоив». Имеет один корень со словом «присвоив». Ох, уж этот русский язык! Ведь, что главное? Да, чтоб на бумаге было все как надо!
И ишшо, чтобы проехал по только что проложенному (пусть с нарушениями всех нормативов) асфальту ампиратор, посмотрел из-за бронированной шторки на картонные пустые гостиницы и всякие новые фасады зданий: планетариев без звездного неба, больниц без кроватей и дворцов без кресел и люстр. На отмытого от дерьма мужичка с тортиком, на медведика – церетелика, на вчера высаженные цветочки и свеженакрашенные дорожки и пешеходные переходы.
И все их мысли о том, как похвалил бы их государь, облобызав и отечески похлопав по плечу. И прослезился бы, и принял хлеб-соль из рук румяных барышень в кокошниках и красных сарафанах. А потом, выпив водки с брусникою, и хорошенько закусив в ресторане псевдорусского стиля, вынул бы орденки заветныя из кармашка свово сахарного и надел бы их на подобострастно вытянутые чиновничьи выи, пообещав забрать их с собой на повышение.
Ибо, трудно будет им теперь жить в этом изнасилованном городе. И они его побаиваются. Он снится им ночами – его разорванные кишки, выдолбленные глаза, пробитые уши и заткнутый кляпом рот… Они боятся его, он им еще отомстит.
Ведь за насилием неминуемо приходит расплата. За насилие над городом расплачиваться придется долго.
Правда, это произойдет, если ампиратор будет трезв и сумеет (или захочет?), через щель своего бронеавтомобиля, разглядеть во всем этом шабаше фанеру и дешевую ( на неделю) краску «великих» объектов тысячелетия.
Да, если захочет… Ну, не может же быть, всем всё настолько пох*ю!

***
Не верю. Не верю в реальность собственного существования и в реальность происходящего со мной, тут, в поле моего зрения, моего слуха, обоняния… Часто мирное течение жизни, без всяких оснований, прерывает какой-то внезапный краткий волновой сбой – изображение чуть-чуть кривится, шипит и пахнет марганцовкой, как от дышащего на ладан телевизора. И приходит ощущение, что на грубо сшитом из каких-то дырявых кусков полотне мне показывают замысловатые картинки, пытаясь меня убедить, что это и есть моя жизнь. Матрица, мать ее… Или просто мой ящик действительно барахлит?
Ящики, ящики… Кругом одни только ящики. Даже в кармане маленький музыкальный ящичек с голосами людей. По утрам ездим в ящики-кабинеты, включаем коробки на столах (с ящиками), высасываем ненужную информацию, потом уныло топаем в соседний ящик к директору, являющемуся для нас тоже ящиком, открывающим рот и вращающим нарочито грозными глазами. Отсидев положенное в одном, едем в другой – домой. Там извлекаем из большого белого (серого, серебристого) ящика холодную пищу, суем ее в маленький для разогрева. Мы безучастно едим и глядим в окно, где торчат в непробиваемых пробках между расставленными геометрически правильно огромными кубами-муравейниками, маленькие ящики на колесах. Тоска! Нам даже подарки дарят в коробочках. А в итоге всего – тоже банальный ящик, примерно той же формы. Странно, почему человечество так крепко и консервативно держится за это древнее изобретение? И кто его изобрел, с какой такой первоначальной целью?
Впрочем, это, наверняка, изобрел господь бог или кто-то из его компании. Ведь и я, человек, тоже ящик, футляр, коробка с неясным и уже устаревшим содержимым. Что в нее понапихано - я и сам не знаю. Сейчас какие-то мысли о матрице, о нереальности мира, рябь и шипение на экране, запах горелых конденсаторов и ощущение полного бессилия, похожего на ощущения протестующего узника, накрепко привязанного к железной койке, хрипящий рот которого забит резиновым тюремным зондом для искусственного кормления.
В моем футляре совсем не осталось содержимого. Духа, куража, жажды, азарта… Все выкипело, превратилось в пар и улетучилось. Осталась только душа. Полуголая больная баба, в рваненьком бельишке, из которого вываливаются наружу вытянутые множеством голодных ртов сиськи. Они жалки, они даже не вызывают ни у кого желания их потрогать. И только мой футляр спасает ее от насмешек. Когда я умру, бог обязательно выдаст ей бесплатную путевку в неврологический санаторий – отдохнуть и поправить здоровье после трудной и бессмысленной педагогической работы со мной. Ведь я так и не научился верить в волшебную иллюзию на развешенном передо мной драном экране.
***
Город изрубили на куски. Выкопали все, что можно из его недр, навалили горы земли, стесали до дыр асфальт, понатыкали опор мостов, виадуков и даже выворотили половину холма на Московском. И это еще не все. Жители с тоской ожидают ремонта дороги в городском бутылочном горле – расширение железнодорожного виадука у паровозоремонтного завода обещает новую волну мучений.
Город обречен на свое тысячелетие - его отцы успешно осваивают вбуханные в подготовку к этому торжеству федеральные миллиарды. После бала многих из них наверняка посадят. Не украсть хотя бы двадцать процентов в этой долговременной сутолоке и бардаке просто невозможно.
Тоннаж мата изрыгаемого людьми на дорогах воздух уже не выдерживает. Мат возвращается вниз вороньим говном и постоянными дождями. Зимы нет, а впрочем, ну ее…От зимы одна непролазная грязь, холод и вечно сырые ноги.
Поймал себя на чудовищной мысли. Стало жалко гаишников, лихорадочно пытающихся хоть как-то разводить неуправляемые потоки машин и автобусов и растаскивать непробиваемые пробки из-за систематических аварий. Ни хрена себе! Это ж надо, до чего мы себя довели. Сама мысль об этом еще месяц назад могла показаться совершенно невозможной и даже идиотской - это ж гаец, не человек. Для водителей – он почти животное. А вот, поди ж ты – пожалел.
До каких еще крамольных мыслей могут довести мучения перед предстоящим праздником? Так, пожалуй, начнешь жалеть даже мордатых чиновников из мэрии.
Ну, нет. Это уж совсем, как-то… Хотя, черт его знает? Мы народ жалостливый.
Вчера ездил в Москву по делам. В самое ее нутро, на Ильинку, в Министерство финансов. (Не подумайте чего плохого - отвозил исполнительный лист по отсуженным долгам государства). Отметил какую-то нарочитую парадность фасадов множества официальных заведений, стада молчаливых черных лимузинов с пропусками-флагами, целиком перегораживающих переулки, необыкновенную чистоту тротуаров, подозрительные взгляды секьюрити и немосковскую малолюдность, граничащую с высокомерным одиночеством.
На обратной дороге остановился перекусить у метро рядом с Рижским вокзалом. Сижу в машине, настраиваю радио. Прямо передо мной, лихо, с визгом тормозов, к обочине подлетает гнусно-грязный «Жигуль-шестерка». Номер на автомобиле почти не читается. Из него выходит мятый лысый мужик в засаленной матерчатой куртке. Деловито покручивая ключи на пальце, долго ходит вокруг машины, подозрительно оглядывает окрестности. Видимо, остается доволен обстановкой и машет рукой. Из салона резво, как по команде, высыпают двое мужичков в рванье и двое пожилых женщин. Все с серыми лицами, опухшие, волосы не мыты, наверное, полгода. У женщины в синем платке под глазом старый бланш. Оживленно разговаривают между собой, жестикулируют. Водила им что-то втолковывает – видно, что он тут главный. Потом открывает багажник. Пассажиры разбирают картонные таблички с намалеванными на них жирными надписями фломастером. Успеваю разглядеть фразы: «Мы не местные… Помогите кто чем… Я инвалид первой группы…».
Потом мужики достают обмотанные тряпками костыли, а женщины большие картонки. Водила, как-то по особому, с приязнью, хлопает женщину с бланшем по плечу и нищие дружно гуськом направляются к подземному переходу. После ухода пассажиров пахан вновь подозрительно осматривает окрестности, зачем-то подходит к моей машине и пытается заглянуть внутрь. Я открываю тонированное окно и улыбаюсь. Он живо отскакивает к своему «Жигулю» и мгновенно скрывается в его внутренностях. Потом вдруг вновь выглядывает, снова подозрительно смотрит на мою машину и разглядев, наконец, «чужие» номера, плюет на землю и падает обратно. Железный уродец в визгом срывается с места и тает в потоке.
Поистине - блеск и нищета.
Страницы: [1] [2] [3]