Меня искренне пугает хвала стабильности, изрекаемая из уст властителей.
«Стабильность развития России - неоспоримая заслуга партии и ее лидеров. Без стабильности наша с вами жизнь потеряет основу и может рухнуть в любой момент под тяжестью необратимых перемен. Именно стабильность дает нам перспективу». Аминь!
А стабильный пруд, ведь, зацветает и гниет. Он полон травы и зеленой ряски и запах от него ужасный, а вода коричневатая. Если стабильно, год за годом, пахать одно и тоже поле – оно истощается и перестает давать урожаи. Если стабильно будет светить солнце – наступит аномальная жара, а за ней торфяные пожары и дым. Люди начнут умирать от сердечно-сосудистых или легочных заболеваний. Если постоянно будет идти дождь - каждый день будет похож на вечер, все города и веси зальет водой, а впавшим в депрессию людям нестерпимо захочется повеситься. Если бояться двигаться вперед- неизбежно наступит экономический застой. Если стабильно позволять держаться у власти одному и тому же человеку – он обязательно превратится в тирана.
Как можно хвалить такую стабильность? Я спрашиваю об этом «продвинутую» молодежь.
Сегодня она или безгласна, или с гордостью носит рабское клеймо. Нынешние молодые на мой вопрос начинают мне что-то мямлить про почву под ногами, про планирование, про карьеру, про деньги, про мировые тенденции и необходимость сильной руки и даже ( бог мой!) про проблемы безопасности…
А вообще, если честно, нам просто лень - говорят мне они. И добавляют по-стариковски: "Плетью обуха не перешибешь".
Тьфу! Ау! Зачем вам почва? Вы летать должны. Молодым никогда не были нужны авторитеты, они всегда пытались их ниспровергать, они требовали перемен. Их делом было ходить на митинги, носить транспаранты, орать речевки и лозунги, писать гневные стихи, драться с городовыми...
Отличительные черты молодежи - протест, несогласие, нежелание быть такими же, как люди нашего поколения.
Это мы, поколение рожденных до Горбачева, давно махнули рукой на борьбу и прячемся, склонив головы в рабских полупоклонах перед мерзавцами. Это наше поколение - просто переключает каналы на любой идиотский сериал при виде вешающего лапшу на уши розовощекого «местоблюстителя» и, (не дай бог - тьфу-тьфу-тьфу!) грозящего пальцем наймитам Запада, похожего на гопника «cпасителя нации», лишь бы не портить себе и без того депрессивное настроение. Это мы предпочитаем делать вид, что их нет, пряча головы в песок. Но они есть. И спрятав головы, мы выставляем наружу свои задницы, в которые «богоизбранные» нас имеют.
С нами уже все понятно. Мы перепутали времена. Все смешалось. Столько революций и контрреволюций! Мы ностальгируем по семидесятым в основном только потому, что мы тогда просто были молодыми. А кто, скажите, не ностальгирует по молодости? А Советский Союз, спросите вы? Он умер. О мертвых либо ничего, либо хорошо. Вернуть все это сейчас - полная утопия. Не нужно было раскрывать людям глаза на правду, на окружающий мир, давать подышать свободой. Они этого уже никогда не забудут. Соврать нам так, как врали в те годы, уже никому не удастся. Даже «cпасителю нации» этого не дано. Ведь человек семидесятых формировался более пятидесяти лет, с семнадцатого года. В его генах революция, гражданская война, контрреволюция, лагеря для несогласных, великая война и космос…
Этого человека больше не существует. Всю его гордость за величие страны смыли неверие, разочарование, страх за собственную шкуру и жажда наживы. У нас, бывших «застойников», от лишнего знания уже не сходятся файлы. Мы циничны и ни во что не верим. Мы не годимся ни в борцы, ни во творцы и даже рабы из нас плохие…
Нас вообще нет. Мы как бы ходим, как бы говорим, пишем и вещаем… Имитируем жизнь. Согласно Википедии, имитация - это один из методов маскировки. Мы эрзац-люди замаскированные под живых. Мы хотим, чтоб нас не тревожили и готовы оправдать все, что угодно, лишь бы нас оставили в покое. Мы даже с трудом передвигаемся, ибо просто не знаем куда нам идти.
Мне страшно не за нас. Нам уже все равно и мы давно готовы к смерти. В каком мире уготовано жить нашим детям? Кем? Опять людьми, говорящими на эзоповом языке? Изворотливыми, смекалистыми рабами под руководством «мудрых» косноязыких старцев-извращенцев с заполненными ботоксом брылями? Эти отцы трясущимся пальцем будут показывать путь в очередное светлое будущее им – стоящим где-то там, внизу, у них под ногами? И они, также как и мы, никогда его не увидят?
Сегодня они не хотят ни протестов, ни демонстраций. Не хотят выбирать свободу. Сегодня им лень. Завтра, когда им этого захочется, за это будут пачками свозить в лагеря. И им уже станет страшно. И все снова пойдет по кругу - ГУЛАГи для несогласных, война, космос, застой, революция, гражданская война, контрреволюция, застой, лагеря, война и космос…
Живые есть? Может еще успеем?



***
Жил себе город. Жил – не особо тужил. Кудрявился парками и аллеями, золотился маковками церквей, худо-бедно боролся с плохими дорогами и с дураками во власти (хоть это в последнее время стало делом почти безнадежным), прирастал домами, мостами, заводами, иномарками и количеством более или менее довольных жизнью людей. Ну, может, и не совсем довольных - просто более спокойных и гордых, чем жители окрестных населенных пунктов. Человеки ходили по его улицам и втайне гордились тем, что тут живут.
Важности им прибавляла городская хоккейная команда. Такой не было нигде, а у них была. Команда играла хорошо и побеждала. И так было всегда. И горожане уже к этому привыкли и даже не помнили, что когда-то ее не было. Их лица носили на себе отпечаток мировой хоккейной славы и тень легкого презрения к побежденным, смешанного с жалостью к тем, у кого такой команды не было.
Да они возгордились, но разве они этого не заслужили? Разве гордость их была чем-то искусственным? Разве не ради славы и известности достигаются победы на спортивных аренах? И разве их команда была ее недостойна?
Слава в спорте столь обширна, что не может удерживаться в рамках арен, она плещется через край, затапливая города и целые страны, ощущениями непонятной радости и волшебного взлета, принадлежности себя к некоему сообществу - городу или целому народу. Патриотизм? Наверное, да… За такой патриотизм, без кваса и мазанных дегтем сапог, проголосовал бы в этом городе каждый.
Их большой восьмисоттысячный город обрел вместе с командой надежду на свое возрождение, оживившись от славы своей команды, как после операции по омоложению. Ведь кто бы про это место знал, если бы не эти ребята?
Почувствовав свое новое - волевое, красивое лицо, город втянул живот, поиграл плечами и стал выше ростом. Даже самая богатая невеста страны – столица обратила на него внимание, благосклонно принимая подношения в виде отдельных заводов, фабрик и земельных участков. Она даже несколько раз ему улыбнулась, и что-то там бросила к его ногам – то ли платочек, то ли веер, то ли кружевную надушенную перчаточку стоимостью в несколько украденных у него же миллионов. Город был вне себя от счастья. Впереди были реальные надежды на новую жизнь.
Команда сделала невозможное – город перестал ощущать себя провинциальной дырой. Он стал каким-то другим. Он перестал быть окраиной. И никто более не называл его обидным словом Мухосранск. Его имя было на слуху даже за границей – ведь к названию команды всегда прилеплялось название города. Он встряхнулся и вспомнил свою славную историю. А там было много чего: и славные сражения с монголами, и даже столичный статус во времена польской смуты, и первый выстрел по большевикам во время гражданской войны… И все это вдруг сделалось выпуклым, значимым, большим и серьезным. И оказалось, что без этого города страна никогда не смогла бы стать такой, какой стала. И он, действительно, прожил свою тысячу лет не зря.
Теперь, когда известность выдала ему статус некоего регионального центра, сюда устремилась и молодежь и деньги из окрестных областей. Оживились производство, бизнес и культура, закипело строительство и благоустройство, сотни пароходов с тысячами туристов постоянно причаливали в его порту…
В голове города появились амбиции – он рвался вперед по проложенным для него рельсам. Его лицо сделалось бронзово-медным, глаза сузились от напора ветра, губы презрительно искривились в улыбке…
Гордыня. Что же там Господь о ней говорил?
И казалось вот она удача, вот она новая жизнь и еще немного и…
И на окраину пригородной деревни упал маленький самолет. На сорок пять человек всего. Симпатичный такой, раскрашенный яркими красками, совершенно безобидный и даже немного легкомысленный. Он весело прокатился по полосе аэродрома и не смог взлететь. Упал в устье маленькой речки со смешным названием Туношонка. В район пляжика, где любят купаться люди и отправляются в путешествие по Волге рыбаки на лодках. Там песочек, неглубоко и совсем рядышком церковь, чуть подальше плоский островок и огромная гладь волжской воды… Очень приятное место.
Этот самолетик был полон топлива и погиб, развалившись на части, пыхнув на прощание большим черным грибом дыма.
Вместе с ним погибла команда. Та самая, которая помогла городу выжить в трудные времена, ощутить себя молодым и сильным, которая дала ему скорость, желание и возможность двигаться навстречу миру… Тридцать семь человек – мальчишки, парни, мужчины. Крепкие, уверенные, успешные. С кучей дерзких планов и немыслимых мечтаний. У них было все впереди.
Что же ты наделал-то, самолетик?
Они так и останутся на взлете. Ведь команда и была создана для него. Главной ее обязанностью было взлетать - выше и выше, чтобы сверкать на мировом небосклоне яркой звездой. И еще, чтобы своими окрепшими крыльями вытаскивать свой город из тусклого провинциального болота, даруя ему еще один шанс на спасение.
Когда город осознал свою потерю – он тихо завыл. Завыл по цехам, офисам и дачам, по кухням и гаражам, по улицам и остановкам, по церквям и аренам… Он будет выть еще долго, как воет раненый солдат об утраченной ноге или руке в полковом лазарете. Он жив, но не весь. Лишь часть его теперь жива, но этого ему - избалованному вниманием и ощущением силы мало. И что ему теперь делать – обрубленному и искалеченному, с фантомной болью во всем своем теле?
Ему никогда не избавиться от страдания, он навеки инвалид первой группы - ампуташка. Мудрый, древний, морщинистый, тысячелетний старик, сидящий на камне у широкой реки и шевелящий воду сухими пальцами. Ему трудно дышать и в груди его засела неизлечимая боль. Город вздыхает, отворачивает лицо от света и тихо плачет, под переливы своих бесчисленных колоколен. Колокола всегда знают, по ком они звонят.
Плачь город, плачь…



***
Старики уходят. Не спрашивают нас – просто уходят и все. Тот кто не ушел – готовятся уйти, заговорщически шушукаются и беззлобно спорят между собой как поделить имущество по детям, чтоб хотя бы этим доказать самим себе, что от их будущих смертей будет какой-то толк. Они не желают понимать того, что нам давно от них ничего не нужно, кроме одного - чтобы они оставались с нами как можно дольше. Ибо без них будет очень и очень плохо.
Мы играем роли детей – слушаемся их во всем, не перечим. Мы этого не делали в детстве и молодости, зато сейчас платим им послушанием и уважением. Мы относимся к ним с бережливостью, аккуратно, не беспокоя их своими бедами, стараясь помогать им во всем. Такая старость, наверное, является золотым «веком» предков, когда каждое родительское слово воспринимается с почитанием. Она, конечно, случается не со всеми и дай нам бог, чтобы и у нас была такая же. Хотя надежды на это у нас довольно слабые.
Им очень трудно жилось – послевоенные нищета, бездомье и даже голод. Не обошли их и потери близких людей. На них наваливалось отчаянье и опускались руки. Иногда им казалось, что жить больше незачем и не для кого. Они доходили до края, но останавливались и несли свои ноши дальше. Так же как мы.
Теперь, когда нам далеко за сорок, мы уже хорошо понимаем их. Становимся мудрее и спокойнее, учимся радоваться каждому дню и тому, что у нас есть. Мы готовимся занять их место. Они смотрят на нас и надеются, что мы достаточно повзрослели, чтобы стать для наших детей тем, чем были они для нас.
Их глаза тревожно смотрят и ищут в потомках собственные черты. Эти глаза просят их удержать на плаву ту систему отношений, что они когда-то построили. Кто сможет это сделать, кто будет главой семьи, кто будет подпоркой этому главе? Кому все достанется? И вопрос уже не в том - достоин этот кандидат этой должности или нет. Уже нет времени для выбора. Вопрос в том – справится ли, сможет ли, удержит ли семью от неминуемого центробежного распада, хватит ли ему мудрости, воли и терпения на собирание в единый кулак всего того, что разлетится после их ухода по отдельным улусам?
Взрослеть не хочется. Рано еще. У нас еще так много личных желаний - какое нам дело до глобальных общественно-семейных дел? Нам бы пожить для себя хотя бы еще немного, порадоваться жизни, предаться путешествиям или иному веселью… Мы еще хотим реализации в творчестве и даже мечтаем любви. Мы, вообще, еще продолжаем парить в облаках, верить во что-то совершенно немыслимое и волшебник Николай Чудотворец все еще наш любимый религиозный образ. Но глядя на стариков мы понимаем – беззаботное время наше проходит. И уже никогда не вернется. И нам, совсем скоро, уже не о чем будет мечтать, и верить в сказки у нас уже не получится.
Каждый день рождения стариков мы просим Бога, чтобы он даровал им еще один год, чтобы они смогли дожить до лета, до тепла, до своей любимой деревни, до приезда в отпуски внуков и правнуков… Нам кажется, что наши желания способны хоть что-нибудь изменить в ходе жизни. Глупо об этом думать, но мы думаем – перекрещиваем пальцы, плюем через левое плечо, грамотно поднимаем тосты и тихо крестимся, шепча несуразные молитвы.
"Господи всемогущий! Сделай так, чтобы они жили долго-долго. Дольше нас. Нет так тоже не хорошо - зачем им снова терять и хоронить своих детей? Нет, Господи, не так… Чтобы все мы жили долго-долго и умерли в один день. В один день, сразу… Ага. Фигня какая-то. Тоже не пойдет – это уж какой-то Апокалипсис получается. Ладно, Господи, сейчас придумаем, подожди! Вот - чтоб мы жили всегда, и чтоб все было как сейчас. Старики, мы, дети, внуки… Большая и дружная семья. Лето, выходной, посиделки, баня, копчение лещей и жарка шашлыков, водочка и песни на закате, широкое поле за домом, маленькая внучка в красном тазу и большая белая собака рядом…"
Ну что тебе стоит?


***

Мы не боги - мы не всесильны и не вечны. И человеческая жизнь всегда подчинена определенным правилам. Это пронзительно осознаешь, когда диспетчер похоронного бюро, отправив очередную траурную процессию, кричит тебе: «Поставили. Можете заходить! Ваше время с четырнадцати до четырнадцати сорока». Конвейер. На каждую операцию закладывается определенное время. Так учил Генри Форд. Как вычислен этот промежуток? Кем?
Как-то опасаясь идти в пустой зал прощаний один, ты зовешь толпу родственников и друзей, с которыми только что курил рядом с ритуалкой: «Пойдемте!»
Все медленно идут, не зная как себя вести. Никто не хочет быть первым. Право первого достается тебе. Ты входишь в прохладный зал и видишь гроб, в котором под белым церковным покрывалом лежит незнакомый человек. Несколько секунд ты смотришь на него и вдруг понимаешь, что это твой отец. Он словно бы спит, на голове что-то белое, а щеки неестественно гладко выбриты.
И тут ты вспоминаешь, что совсем недавно, всего две недели назад, ты привез отца с дачи домой, а потом, прощаясь у дверей лифта, целовал его в вечно небритую щеку и говорил: «Ну, чего ты папа? Соберешься на дачу, звони. Я приеду, отвезу». А он виновато улыбался и тихо трогал тебя за плечо. Ему всегда было неудобно напрягать тебя своими проблемами – так уж он был устроен.
И ничего не дрогнуло в тебе тогда. Ничего чтобы сказало - это последний раз. Последняя тихая улыбка и последнее прикосновение к знакомой шершавой щеке. Знал ли он, что это было в последний раз? Ты не знал – это точно. Тебе казалось, что отец будет всегда. Пусть старенький, больной, слабеющий год от года, но всегда. Но он не захотел быть всегда. Или не мог? Наверное, просто устал. Потерялся смысл. Обычное желание жить не было подкреплено ничем, даже любопытством. Нечего ждать от жизни, когда ты вдовец, тебе семьдесят четыре, за спиной три инсульта, тяжелый атеросклероз и вокруг лишь тухлая заболоченная общественная жизнь, за которую стыдно и которую ты так и не принял.
Мужчина всегда должен быть парнем. Если ты не парень, какой в тебе толк? Но чтобы быть парнем надо иметь интерес, кураж, желание. А где их взять-то в такие годы? Без этого самого куража тащить свое больное тело по жизни очень сложно. Да что там сложно – невозможно вот и все.
Отец всегда был парнем. Он парнем и ушел. Гордо, не желая никого обременять собой. Он растаял вот и все. Этого достаточно. Никакая другая характеристика, кроме как «знаете каким он парнем был» не может значить для нормального мужика больше.
Ты стоишь у гроба и крестишься. Молодой попик, надрывая глотку, машет кадилом, отрабатывая тысячу рублей, что ты ему отдал. И самое страшное, что ты ловишь себя на мысли, что твоя естественная скорбь то и дело соскакивает со своих направляющих и ты начинаешь думать о том, за все ли заплачено, проедет ли катафалк до деревенского кладбища, готова ли могила и хватит ли мест людям на поминках… Какая чушь! Но…думаешь. Думаешь вместо того, чтобы плакать.
Плакать не получается уже давным-давно. Все покрыто коричневой коростой, через которую наружу не вырывается ничего, даже тихие стоны и скрип зубов. Ты безусловно должен быть спокойным и выдержанным, ты должен олицетворять надежность и опору, ты должен, должен, должен… Так надо. И ты привыкаешь к этому, идя по жизни с каменным невыразительным лицом, на котором не видно ни одной твоей эмоций, которая могла бы дать повод окружающим усомниться в твоей силе. Ты привыкаешь молчать и никогда не плакать.
Отец был точно таким же. Плачущим ты его видел только однажды, когда он потерял свою первую жену, твою мать, которую очень любил.
Почему мы такие? Ведь сейчас надо плакать, рыдать, биться в истерике, а ты не можешь. Ты просто молчишь, крестишься и ждешь, когда это все закончится, чтобы остаться одному, напиться и, выйдя в чисто поле, наконец-то, заорать от боли, что в тебе скопилась за эти дни.
Человека нет и больше не будет. Все остальное – придуманные людьми ритуалы, в которых наивная вера в добрых и злых волшебников смешана с попытками придать процессу прощания некий ореол торжественности. Но этих волшебников никто никогда не видел, а торжественно помереть еще не получилось ни у кого. Похороны под звуки орудийного салюта и вереницы подушконосцев с орденами… Не менее бессмысленно все это для умершего, чем быть сваленным в мороженную братскую могилу в голодном Ленинграде. Душе все равно – она уже ушла. Значит это для нас?
А что мы живые знаем о смерти? Ничего. Тогда зачем этот попик машет кадилом? Откуда он знает о том, что это поможет попасть человеку на небо?
Тихо! Работает парень.
Господи, почему мы такие бесчувственные?


***
Мне кажется - власть и общество в России абсолютно автономны. Обществу от власти никакой пользы, а власть в обществе просто не нуждается. Ей и так хорошо.
Начинаешь думать и приходишь к выводу - чем меньше народу в стране, чем он глупей, равнодушней и менее прихотлив, тем государству лучше. Меньше затрат и отсутствие непредсказуемости и недовольства.
Что же касается людей, то они научились жить автономно уже давно. Это память рабских генов. Она живуча и неистребима. Рабов не интересует величие Римской (Российской) империи. Им плевать на Цезаревы (царевы, вождевы) завоевания, сложную систему управления страной, достижения науки или грандиозное строительство, они не понимают политических страстей – это всё не для них. Им нужен кусок хлеба, конура с тряпьем и немного зрелищ с верхних этажей балкона.
Они выживают, ловко уклоняясь от власти, прекрасно понимая, что ей все равно за всеми не уследить. Ведь, они маленькие и юркие. Они умеют прятаться в норы. Повысят цены на водку или сигареты – они будут гнать самогон и сажать самосад, повесят камеры на дорогах или уберут нижнюю планку алкоголя – купят антирадары или будут ездить по проселкам объезжая посты, увеличат рабочий день – будут сбегать с работы при первой возможности или займутся тихим саботажем, понизят зарплаты – будут воровать… Да мало ли? И при этом они всегда будут сплевывать во след напыщенному, но непутевому начальству. Ибо сбежать от власти, обмануть ее, а особенно украсть у нее что-нибудь всегда считалось в народе доблестью, достойной уважения.
Раб по-другому не умеет. Ведь, никто из власть имущих его никогда не защищает. Он расходный материал – пустое место. Его не принимают в расчет, творя глобальные проекты без его участия.
Оттого, рабы сосредотачиваются на себе, на своих семьях или каких-то маленьких группках или обществах по интересам. Там, в этих мирках они и живут. Там есть все – и даже есть недовольство и желание свергнуть и намерение сокрушить или сменить строй. Только все это тихо-тихо, применяя эзопов (читай рабскую мову) язык… Не пропагандируя! Чтоб никто, кому не следует, не дай бог, не услышал.
А кому не следует? И зачем тогда говорить, если тебе страшно, что ты будешь услышан? Не легче ли молчать?
Сегодня люди выпускают пар в Интернет. А что есть этот Интернет, кто его щупал руками, нюхал носом, ощущал на вкус, грыз его бока? Это просто виртуальность, обман – ибо он ничто, эфир, пустота, воздух... Он очень удобен властям – и пар из людей вышел и опасности никакой. Одно движение пальца по кнопке - и нету ничего.
«Завтра выключим рабам электричество (а рубильник-то в наших руках) – ну и где будут их «великие» произведения современности – оппозиционная философия, героическая проза, гневная поэзия и продвинутое изобразительное искусство? Пших! Очень удобная штука этот Интернет!».
Одно ощущение этого делает властьпредержащих величественнее. У них захватывает дух от возможностей этой кнопки. Ах, если бы каждому вживить в череп, управляемый с пульта, чип с пятью (а хватит и трех) граммами тротила! О! Каких великих высот достигла бы цивилизация!
Мне кажется, ближе к середине века (а может и раньше) все это перестанет быть плодом моей извращенной фантазии. Тому, кто согласится на «чипование» будут давать налоговые льготы, обеспечивать продовольственными пайками и разрешать раз в год бесплатно ездить в Сочи. И толпы рабов побегут вставлять в свои пустые головы взрывоопасные симки с номерами. И еще будут драться за красивый номер. Скажете, чушь? Может и чушь - я об этом все равно не узнаю.
Сегодня страна делает вид. Вид, что она демократическая, богобоязненная, цельная, исповедующая европейскую мораль и гуманитарные ценности. Но вид ценностей, не есть обладание ими. Ценности провозглашены и поставлены во главу угла, то есть в угол. И теперь они стоят там лицом к стенке и всхлипывают, не понимая, за что их так наказали.
Не плачьте, милые, здесь всегда так было. При любом строе мы были и остаемся рабами, позволяя властвовать над собою любому выскочке, изъявившему на то желание. Мы приносим им в зубах кнуты и добровольно всовываем головы в ошейники. Мы с радостью находим в маленьких, холодных, змеиных глазках от гебе нежную душу, сострадание к падшим, любовь к униженным и оскорбленным. В мохнатой поросли под губой или на бровях добродушие и сердечность. В карликовости - высокие амбиции, интеллект и страсть к полету. А в лысой полуграмотной голове – наличие крестьянской хватки и большого жизненного опыта. А глупая партфизиономия от ВЛКСМ с кличкой "Засосуля" олицетворяет крепкую волю городской хозяйственницы.
Мы сочиняем о вождях детские сказки, саги и легенды, поем песни, пишем портреты и ставим статуи, даже не дожидаясь их смерти. Мы пиарим их богоданность, клянемся в верности и просим прощения о том, что недостойны таких божественных руководителей. Вероятно, нам все же, в глубине души, стыдно за этаких уродцев и мы пытаемся их как-то раскрасить, позолотить и побелить, убеждая и самих себя и окружающий мир, что все не так уж и плохо, ну бывает, ведь, и хуже, ну воруют, хапают, ну, а когда не воровали-то, вон, в Конго вообще черт знает что… И т.п. и т.д… Главное, что не расстреливают...
Конго, Конго… Тропические джунгли, обезьяны на ветках, в полях буйволы, львы и антилопы. Все люди – черного цвета, в набедренных повязках и с бананами в руках. И там, наверное, тоже есть начальники. И там, наверное, они тоже не любят свой народ, а люди не любят власти.
Да мне-то что до них… Родина-то у меня здесь. И мне здесь умирать. И вот идут годы, столетия, скоро кончится и моё время, а все остается по-прежнему. Для вида, понарошку и как бы… Ничего не меняется. Наша подводная лодка идет в глубокой автономке, изредка высовывая над поверхностью перископ.
Россия, стыдливо сжимая ноги, хранит свою самобытность, как перезрелая девка хранит никому не нужную девственность, обманывая всех своих женихов. Может оно и надо, но так, ведь, и до состояния старой девы недалеко... Пора бы как-то определиться: деспоту отдаться иль гуманитарию? Западу или Востоку? А то получется, как в песне: "Справа кудри токаря, слева кузнеца...". Вот только когда же нам рябина кудрявая подскажет к кому прильнуть, чтобы не оставаться крепостными холопами?


***
Я очень люблю животных.
Это с детства. Наверное, потому, что много и трудно отдыхал у бабушки летом.
Нечесаные коровьи бока, лошадиные гривы, слюнявые пятачки поросят, крученые бараньи рога, задумчивые глаза коз, пушистые кроличьи уши, глупые куриные гребешки, крепкие лапы собак, теплые животики кошек, птичьи трели в саду и даже строгое жужжание пчел – нравилось всё.
Маленький я просыпался утром, выпивал стакан молока и шел на двор к животным. Всех хотелось погладить, потрогать, пошептать им что-то доброе… Хотелось бесконечно тискать их мягкие брюшки или скрести между рогами, чтобы отдать им какую-то часть своей, явно излишней, ласки. Она копилась во мне и тяготила. Ибо кому я мог ее тогда отдать? Мама приезжала редко, а бабушку с дедом я как-то стеснялся. Они были настоящие крестьяне - без сантиментов и соплей, вечно в работе, с суровыми лицами и жесткими руками. К животным они относились прохладно и рационально. Типа «выгодно – не выгодно».
Переходя от одних загонов к другим и здороваясь со зверьми, я считал, что животные ждут от меня доброго слова, веселого приветствия и им приятно со мной просто поболтать. И еще казалось, что они, конечно же, ожидают меня, скучая в своих грязных, полутемных закутках и клетках. И если я не приду – они будут страдать. А мне очень не хотелось, чтобы они страдали.
Прошло время, и место животных заняли женщины.
Излишек ласки во мне никуда не пропал. Зато потребители его изменились. Вместо лошадиных грив – роскошные волосы, вместо пушистых ушек – мягкие губы, вместо опасных рогов – соски грудей и острые глаза, а вместо хвостиков – великолепные задницы… И уже не я чешу чьи-то животики – чешут мне и белые зубки благодарно покусывают мочки моих ушей и чьи-то стройные ножки в порыве ответной нежности трутся о мое усталое тело на простынях… Оно и вправду устало производить радость, но оно не может его не производить. Тело умрет в процессе производства, но не остановится никогда.
Я просыпаюсь по ночам и долго лежу, раздумывая над тем, зачем же я родился и в чем основная цель моего появления на свет? Вполне вероятно, цель эта состоит в необходимости быть носителем зерен радости или успокоения для более слабых. Нет, не так, не правильно. Для нуждающихся.
Нуждаться, ведь, могут все – и сильные женщины и большие животные. Правда, они нуждаются во мне меньше, чем слабые и беззащитные. Сильные женщины берут от меня столько, сколько нужно и при этом честно делятся тем, чего не хватает у меня, а слабые забирают всё. И с ними гораздо труднее. Они похожи на обреченных на убой телят, поросят, кроликов и ягнят из детства… Их жалко до одури непонятно за что – может быть за этот их, кажущийся неминуемым, скорый конец. И хочется отдать им все-все, до конца, не оставляя себе ничего, чтобы они за ту короткую жизнь, что им уготована, ощутили всю ее полноту. Но постоянно отдавать человеку непросто – наступает истощение, а за ним депрессия и отчаяние от осознания того, что никому на свете не суждено сделаться спасителем других людей. Спасителем на этой земле суждено быть только Иисусу Христу. Мое имя совсем другое и, значит, мне все равно никого не воскресить.
Я стою на краю деревни, ожидая стадо с пастбища. В руке кусок посоленного хлеба. Где-то вдали щелкает кнут, слышно мычание, блеяние и звон железного ботала. Скоро, совсем скоро животные появятся в облаке пыли из-за ряда бань возле пруда. И корова с раздутыми от сытости боками доверчиво потянется ко мне своими мокрыми губами, и барашки обступят меня и станут смешно блеять, толкаясь и вытягивая из моих рук кусок хлеба. Я буду гладить их и за что-то хвалить, а глупые курицы, наклонив головы, будут наблюдать за всем этим и переговариваться «Куд? Куд! Куда?». Рядом будет прыгать собака. А на завалинке растянется длинным изящным телом кошка. И всем достанется немного моей любви и ласки. Они в этом даже не сомневаются.


***
Жителей России можно опознать по шрамам. Сидишь на пляже, смотришь на людей. Шрамы только у наших. Причем, и у мужчин и у женщин. У меня у самого их пять штук на теле и три на лице. Ну, думаю, ладно я, - себя не берег, нос во все дыры совал, оттуда меня и били. А другие? Или мы все такие? Любопытные, как дети, неверующие Фомы, да Феклы?
Нам говорят: «Ахтунг! Минен!» или «Острожно, злая собака!», а мы не верим. Русскому человеку ценнность этих предупреждений обязательно нужно проверить на себе. И вот мы гуляем по минным полям и смело входим во дворы заведомого быдла за колючей проволокой. Нам отрывает ноги, сечет осколками, и зады наши пробиваются зубами кавказских овчарок. Мы опрокидываем на себя кастрюли с супами, бьемся детскими щеками о выступы шкафов, сваливаемся с качелей, так что получаем ими же по затылку, получаем в зубы кастетами, и даже (собственный опыт!) нам в спину бьют большим циркулем для школьной доски и снова и снова наступаем на те же грабли на протяжении всей жизни.
Мы жжемся обо все что угодно, даже о собственные сигареты. Шрам на моем пальце – напоминание о том, как я и мой товарищ спорили о том, кто из нас круче, соединили кулаки и попросили красивую пьяную девушку жечь нам пальцы зажигалкой. Она жгла, а мы, идиоты, терпели, пока кожа не обуглилась. Нам было стыдно отдергивать руки, а девушка была не совсем адекватна, у нее были проблемы с гранью, где кончается норма и начинается садизм.
Зачем мы это делали? А зажженной спичкой проведенной по коробку в колено никто не получал? А самодельным дротиком в лоб, когда яблоко лежит у тебя на голове? А когда на тебя падает машина «Волга» с домкрата? А заглядывать ночью в бак мотоцикла со спичкой? А совать пальцы в крыльчатку двигателя? А носить в руке пузырек с намоченным карбидом -рванет не рванет? Или когда ты идешь на толпу пьяных гопников поздно ночью, заведомо зная, что шансов, быть неизбитым у тебя практически нет? Но ты идешь и ничего поделать с собой не можешь. Может, мы имеем склонность к членовредительству?
У многих из нас есть шрамы от аппендицита. Или от внематочной беременности или кесарева сечения (у женщин). Шрамы от операций на позвоночники, на сердца, на желчные пузыри или почки. Тайка делала мне массаж на пляже и охала, явно жалея мое сшитое тело. Что они думают о нас? Может быть, полагают, что у нас идет нескончаемая война? Или нас грызут белые медведи?
Иностранцы все какие-то гладенькие, ровные. А мы покорябанные. Чувствуется, что они заботятся о себе, а мы нет. Почему? Потому что живем одним днем и не верим, что жизнь - это надолго? Говорят, шрамы украшают мужчин, но когда в шрамах - целая нация это, скорее, признаки ее легкомыслия, ребячества и не желания беречь свое, данное богом, тело. Мы пьем, курим, обжираемся, бьемся на машинах, легко вступаем в драки. Нам не жалко себя.
А действительно, зачем жалеть? Для кого? Для детей? Мы в них не верим. Потому что они такие же, как мы, и могут уйти еще раньше нас. Мы даже не умеем оставить наследство, как принято это делать на Западе. Это не по-русски. Мы лучше пропьем все к чертям собачьим.
Мы идем по жизни. Наши тела с детства привыкли к боли. Наши души привыкли к потерям. Мы засыпаем с желанием не проснуться. Мы просыпаемся с тоской, что еще живы. Наши шрамы грубы, но мы их не стесняемся. Мы даже сексуально возбуждаемся от их вида, потому что, то что является нормой для других - для нас патология. Может, поэтому мы считаем весь иной мир неправильным? У них все как-то подозрительно гладко.


***
Год человека это мешок с макаронами. Почти все дни идеально похожи друг на друга и, лишь, какие-то, видимо бракованные, отличаются от общей массы – и либо их концы загнуты в ту или другую сторону, либо они обломаны, либо слиплись. Их запоминаешь, оттого что они вызывают эмоции. Плохие или хорошие - неважно. Остальное же содержимое мешка ничего в уме или сердце не шевелит.
Зачем же мы проживаем эти, похожие на макароны, однотипные дни? Если грубо посчитать, то из всего прожитого года мы в конце его, хоть как-то (со злом, тревогой, болью, удовольствием или радостью), можем вспомнить (и это с большой натяжкой!) дней пятьдесят – шестьдесят. Это количество в шесть раз меньше, чем календарный год. Таким образом в жизни, скажем, шестидесятилетнего человека, заметными и имеющими смысл были только десять, а то и меньше. Зачем тогда этим человеком прожито целых пятьдесят лет, если от них не осталось даже следа?
Эти пятьдесят лет человек проживает, не замечая их начала и конца. Он даже торопит их – пусть они поскорее закончатся. Так ждут окончания зимы, например. Или сезона майского холода, июньских дождей, июльской жары, осенней непогоды… Или ждут когда рассосется пробка, когда трамвай довезет нас до работы или когда окончится ненавистная служба в армии, например. Про ожидание выходных, я уж не говорю. Мы все время чего-то ждем, надеясь, что вот потом, стоит этому времени закончится, начнется что-то другое, лучшее. Ожидая и торопя время, мы не отдаем себе отчета, что все это наша жизнь. Она одна и другой у нас просто не будет.
Другой не будет – это верно. Проклятье! И эта прожита бездарно и другой не дано. Что за байда? Кто это выдумал жить так, что потом человечеству нечего вспомнить? И дело здесь не в эмоциональном накале. Накал тоже может стать обыденным и скучным. Солдаты, например, помнят не всю войну, а только часть ее, выходящую за рамки этого постоянного накала. И мы тоже ничего не вспомним потом, потому что в году 365 дней и почти все они одинаково пусты.
Стало, до одури, жаль потерянного времени. Раньше такого не было никогда. Видимо, это начало старения. Снова жаль. Теперь уже себя.
Да что же это я, а?

***
Первое что приходит в голову в Таиланде – мы не умеем улыбаться. Не умеем и все. Для нас это ненормальное состояние. Ведь, улыбаясь, мы словно оголяемся и нам немного стыдно. Нам кажется - мы становимся при этом беспомощны, глупы и теряем лицо. Вернее выражение лица. Потому что мы привыкли к другим физиономиям вокруг себя. И дома, в зеркале, мы видим такое же точно, как и на улицах – угрюмое, сосредоточенное, погруженное в себя лицо, постоянно ожидающее подвоха, готовое немедленно превратиться в маску злобного зверя, в ответ на любое (даже положительное) движение в нашу сторону.
Это отмечают все наши люди, побывав за границей. Это отмечают в нас и иностранцы и жители тех мест, куда мы приезжаем. Напряжение – вот наше нормальное состояние.
Оттого мы и умираем раньше других народов. Ведь, находиться в напряжении долгое время очень сложно. Даже металл ломается и идет трещинами, а уж слабые тушки людей… Куда нам…
Потому, наверное, нас не берет алкоголь в малых дозах и мы очень много пьем в ожидании прихода великого душевного спокойствия и, пропуская это мимолетное состояние, будучи в состоянии глубокого алкогольного опьянения, грохаемся мордами в салаты, плачем или пытаемся идти бить чьи-то ненавистные морды, не понимая, что с нами происходит.
Нас не расслабляют женщины. Даже после секса мы не отпускаем каменных мышц брюшного пресса, ожидая непонятно откуда врагов и, конечно же, находим их в тех же самых женщинах, которые только что дарили нам свою любовь. Не веря, что все это искренне, мы отгоняем мысли о сбывающемся счастье и, боясь привязаться к любящим нас, уходим прочь, ненавидя себя за это.
В Таиланде же улыбаются. Более того, пробыв здесь всего один день, наши люди начинают улыбаться сами. Сначала как-то стеснительно, криво, неловко, а потом во весь рот. Скукоженному телу нравится улыбаться – оно распрямляется и перестает вертеть головой в поисках врагов. Там их нет.
А что есть в Таиланде? Там много чего есть, чего я, например, никогда близко не видел.
Там есть жизнь и она бурлит. Именно это хаотичное бурление успокоило меня в первый же день. Ибо проживая в сопливой, грязной зиме, наблюдая на улицах медленное передвижение странных темно-серых коконов людей и окутанных «паром-дымом» угрюмых колесных повозок с шапками снега на крышах, что толпятся, словно бараны в узких проемах улиц-оврагов, перестаешь верить, что все это живое. Призраки, везде только призраки и этот город давно мертв и никого здесь нет, это просто голограммы давно ушедших в небытие людей. И свет в окошках просто кем-то нарисован и за шторами тоже никого нет.
А там есть. И плевать, что там не все гладко и громада отеля «Хилтон» соседствует с кучей мусора. И плевать, что руки пожилой тайки, живо пекущей тебе блины с бананами, прямо на улице, темны и явно не стерильны. И плевать, что худые тенты-грибочки на пляже сильно выгорели и ребятня катается по волнам не на цветных дорогих матрасах, а на обычных камерах от грузовика. Плевать, что на улицах полно дешевых проституток и кто-то спит прямо под пальмой на Бич-Роуд. Плевать… Там повсеместно строят красивые домики для духов и искренне в них верят - в этом есть что-то детское, наивное, но такое близкое... За одни эти домики я готов простить тайцам и некоторую неубранность, местами даже грязь и хлипкие лачуги бедняков прямо за фасадами роскошных отелей.
Представляете – там я пил кровь сиамской кобры и жевал кусочек ее сердца. Чушь. Зачем? Затем чтобы пробудиться, затем, чтобы поверить, что не все вокруг, а я сам еще жив и я сам - не какой-нибудь могильный призрак, а такой же человек, что и эти вежливые малорослики – тайцы, разглядывающие меня жалостливо словно медсестры ракового пациента. Мне кажется, что отворачиваясь с тихим вздохом, в сторону от моих хронически-грустных глаз, обреченного на страдания, безнадежно больного человека, они испытывают угрызения совести от невозможности мне помочь. Ведь все так запущено и мой процесс распада уже необратим.
Наверное, чтобы ощутить себя живым я ловил огромных жирных крокодилов на тушку курицы, катался на шее слонихи, купал ее в реке, плавал на лодке по каналам тайской водяной деревни. Я ел сома, выловленного своими руками, стрелял из рогатки по хитрым обезьянам-воришкам, сплавлялся по горной реке в спасжилете, разглядывая буйволов, варанов и цапель на берегу, лежал на исключительно белом песочке красивого острова и всматривался в дно голубого чистейшего моря. Я объедался мангостинами и маракуйей. Как мог, пытался понять бурный разговор стариков-немцев, видимо еще воевавших в России, а теперь живущих там, у моря, и ставших по сути такими же тайцами, собирая в памяти по крупицам немецкие слова и искренне жалея, что учил их в своей школе им. Ю.Гагарина явно недостаточно.
Ел острейший суп Том Ям и упивался дешевым, но прелестным тайским ромом. Молился в буддистком храме и настоящий монах в оранжевой тоге повязал мне веревочку на запястье и загадал для меня желание. Я узнал, что родился в субботу и просил удачи у изображения субботнего Будды. Я пропитался запахом кокосового масла и старая тайка Той с номером 315 на не совсем белой куртке делала мне по утрам на пляже массаж моих больных ног. Я ходил по дну, отступившего на 200 метров, моря во время вечернего отлива в полнолуние и гонялся за хромоногими крабиками. А по ночам маленькая ящерица-геккон тихонько шуршала под нашей кроватью.
Я радовался, что каждый новый день там, словно нож, вскрывает меня, как ржавую консервную банку. И что-то теплое и давно забытое, поднимается из груди, подобно квашне для румяных рождественских пирогов с малиной… И я знал, что еще немного и процесс этот станет необратимым и мне, наконец, откроется, что я живой и смерти вообще нет и быть не может. Ведь, я не видел там ни одного погоста. Может быть, эти странные тайцы и не умирают совсем?
Наверное, я никого не удивил своими впечатлениями, да я и не старался. Многие там были. Но для меня Таиланд это наркотик. Он, конечно, нравится далеко не всем - там хаос и порядок как-то естественно уживаются друг с другом. И тот, кому важна позолота на отельном унитазе от этого места не в восторге. Простенько и местами даже наивно.
- Как там, Саша? – спросил я перед поездкой у знакомого, вернувшегося оттуда в четвертый раз (подсел).
Он мечтательно улыбнулся и ответил: «Знаешь, там все как у нас. Только лучше. Так, как должно быть здесь».
Я готов повторить его слова после возвращения. Там жива свобода и родная лагерная мораль там долго царить не сможет. Там прощается все, что не прощается здесь. А то что вроде бы запрещено - можно. И никто никого не учит жить и никто там не учится до седых волос как жить - все просто живут. Это совершенно другой мир на другом конце Земли. Нам трудно его понять умом, но он очень легко понимается сердцем. Главный эпитет, пришедший в голову сразу по приезде, - «а тут душевно».
Я был расслаблен там впервые за много-много лет и понял, как я устал от всего этого здесь - вечной борьбы непонятно за что, тяжких обязанностей, скрипа собственных зубов, постоянного напряжения, необходимости вечно подстраиваться и говорить не то, что я думаю и натужно улыбаться какому-нибудь мерзавцу в тот момент, когда хочется его просто прибить, от полчищ ментов, нескончаемого воя сирен за окном и жирного вранья, смешанного с ненавистью, льющегося на меня отовсюду. Я впервые что-то увидел впереди - маленькую дырочку, огонек в ночи, свечечку... Мне захотелось снова мечтать. Спасибо тебе, Таиланд.

***

Кто из нас не бил кулаком по столу (по дивану, по стенке, колену и т.п.) от отчаяния, от ощущения невозможности хоть что-нибудь изменить в собственной стране? Изменить подход ко всему – к государству, к закону, к общественным отношениям, к армии, к людям, к работе - отдыху, к семьям и детям…
Это постоянное чувство унижения, что преследует меня на протяжении всей моей жизни… Откуда оно? И еще какое-то чувство зыбкости, словно всю жизнь идешь по шатающейся доске, брошенной между двумя девятиэтажками, балансируя на грани, без надежды дойти до заветного конца…
Мы не любим свое государство. И никогда не любили. Хотя, возможно, найдутся люди, которые мне возразят и начнут кричать о великой России, о ее просторах и нивах, грандиозных свершениях и победах, славной истории, о Пушкине... Найдутся, конечно. Всяких наших и ихних нынче полно. Сейчас даже вонючий скинхед-нацист и тот считает себя русским патриотом, не задумываясь о том, что его идеология и сама Россия являются антивеществами. Помните - они когда-то соприкоснулись? Аннигиляция - пятьдесят миллионов, вжик, и как не бывало…
Я этим людям возразил бы. А чего не возразить? Вот он Интернет, блоги, ворд – пиши. Пиши, что хочешь и как хочешь. Кричи, истерируй, ругайся или пафосно, с презрением надувай губу (в стиле адвокат Резник) и в его же стиле напыщенно плюйся обидным ядом в ядовитого, как африканская жаба, собеседника, в надежде сорвать аплодисменты восхищенной публики.
Так, можно возражать-то? Ага, говорят, валяй! Кому ты на хер нужен?
Понимаю, что никому, но делать-то чего-то надо, правда? Сдохнуть мне теперь, что ли, от несварения собственных мыслей?
Так вот возражаю. Сразу скажу, что к государству поля и просторы, а также свершения, победы, история и культура отношения никогда не имели. Скорее, они всегда развивались и свершались вопреки этому самому государству и речь не о них - о нем.
Неспокойно мне с ним как-то, нервно. Вроде все тихо и застойно, но что-то гнетет, что-то не верится во все это благообразие. Знаете, словно это искусственное все. Ненастоящее. Не могу отделаться от пластмассовости всего, что я нынче наблюдаю и к чему ни прикоснусь.
Вот, например, купишь машину – вах! Красота гармонии – сталь, хром, лак, благородство силы, надежность… Копнешь - полмашины одна пластмасса, с какими-то игрушечными защелками и пистонами. И все это после первого же тычка отваливается, лопается и раскалывается…Вот, сука, разочарование!
Так и в государстве. Одни дешевые понты в кич-стиле и черная, буквально блестящая от жира, болотная ложь, покрытая лаком. Лакированная рыба государства давно стухла с головы – все это понимают. Ее можно лишь использовать в качестве натурного экспоната в музее палеонтологии, да и то издали, ибо воняет она очень и очень сильно.
Может неспокойствие мое и стоит на этом запахе? Ну, не может же красивый леденец пахнуть отхожим местом. Разность информации, поступающей в мозг от глаз моих, ушей и носа приводит к сильной вибрации извилин. Натянутые через сферу головы, они издают какой-то дребезжащий металлический звук, похожий на лажу, плохо прижатой к грифу гитарной струны. Нет гармонии, нет музыки – одна какофония.
Но, ведь, без музыки нельзя жить. Без гармонии - нет правды. А без правды - нет веры. А без веры жить человеку и обществу совершенно невозможно. Вернее можно, но очень недолго.
Ложь, кругом одна ложь. Белое не стыдясь называют черным и наоборот. Мажут дегтем красоту, а золотом – какие-то статуи из навоза, похожие на беременных половецких баб. Не обращают на меня внимания – плюют из проезжающих лимузинов. Окно вниз – тьфу! Вжик! Эй, бля! Але? А дым уж растаял…
Под ложь перестраиваются все. Придумывают новые теории, религии… Это модно. Вот некий режиссер с явной манией величия и дворянско-коммунистической наследственностью (куда смотрят психиатры?) раздает рецепты, как всем нам еще поплотнее бы закрыть глаза, нос и уши и плавать в застойном болоте подобно старым калошам. Плавать долго и не тонуть, доверяя свою судьбу помазанникам божьим.
Он не уточнил, правда, чем боженька их помазал. Ведь, глядя в бледные овалы их безликих физиономий, мне кажется, что помазали их обыкновенным говном. И говно это не только пахнет - его видно. Сквозь коричневую корочку просвечивают погоны, синие околыши и лампасы. Пахнет засохшей кровью из разбитых носов, пылью хрупких листочков старых агентурных дел, где фигурируют вполне банальные клички помазанников – «Дискетка», «Урюк», «Монтер» или «Червонец» и их липким потом, накапавшим с бессонных, покрасневших век на бумагу с секретными донесениями на собственных родителей…
Мир опять сходит с ума. Регресс. Сначала диссиденстские попойки на кухнях, политические анекдоты при открытых кранах с водой и громком радио. Глушилки в форме бесконечных ментовских сериалов и откровений похабной жизни шоу-бизнеса. Психушки. Статьи в УК «Антисоветская агитация и пропаганда» и «Заведомо ложные измышления, порочащие государственный строй». Разбитые дубинками и арматурой морды несогласных. Потом стрельба из пулеметов по демонстрациям, о которых никто не узнает. Лагеря, трибуналы, тройки, исчезновения людей, марши физкультурников с плакатами «Распни его!» и очередная гражданская война…
Черт знает что… Среди множества открытых асфальтированных дорог, Россия всегда выбирает только грязные проселки. При чем, одни и те же, елозя по разбитым вконец колеям туда-обратно.
Из любого выскочки с мутным прошлым мы с радостью делаем очередного помазанника. И нам плевать, что помазанник-демократ еще вчера красовался иконой на доске «Члены Политбюро ЦК КПСС», а его продвинутые ультра-либеральные товарищи преподавали в ВПШ и институтах марсизма-ленинизма политэкономию и историю партии, безжалостно выгоняя студентов из ВУЗов за слабое знание сталинского курса краткой истории ВКП(б). И плевать что нынешние государственные мужи превращаются в государственных воров, спаянных в единую и непробиваемую когорту хитрым лудильщиком, использующим проверенные технологии большевистского оболванивания масс. Опыт. Мастерство, полученное когда-то в недрах таинственной спец-альма-матер не пропьешь, особенно, когда за тобой толпа изощренных пиарастов, готовых за пригоршню евро-долларов продаться самим и продать все окружающее их пространство – поля, нивы, просторы, недра и даже воздух, которым они дышат.
Деньги! Только деньги имеют сегодня смысл! Библейское игольное ушко, в которое ранее не проходил верблюд, нынче раздвинуто усилиями этих самых «пиарастов от церквей и кремлей» до вполне приемлемых для богатых и уважаемых воров размеров. И они туда нагло прут, как на пикник, пьяно гогоча и наступая на головы тощим праведникам, ползущим туда с молитвами. А, впрочем, есть ли сейчас праведники?
И самое страшное, что мы все понимаем. Старое время благословенно хотя бы тем, что мы тогда ничегошеньки не знали и видели только одну строну Луны. Но сейчас, когда мы все знаем и даже видели какой-то там бледный рассвет – все больнее в тысячи раз.
Да мы понимаем. Но вместо того, чтобы не соглашаться с этим миропорядком, спорить, открыто выступать против – почти все мы, кряхтя, перестраиваемся и подстраиваемся под «новые» веяния, все ниже и ниже опуская головы к полу. Не успев отряхнуть свои рабские колени после эпохи НКВД, мы снова с готовностью падаем на них и лихорадочно вспоминаем почти уже забытое свойство мимикрии, стараясь принять незаметную окраску, чтобы не оказаться невзначай белыми воронами и не подпасть под подозрение вождей или под каблуки патриотически-настроенного электората.
Ложь и недосказанность сквозят во всем. Завзятые либеральные критики, доходя до какой-то точки, завязывают свой рот на замок и из их речей уже ничего не понимаешь. То ли он за, то ли - против. На экране телевизора много умных слов, терминов, эмоциональных скороговорок, махания рук, слюней, оскорблений, но все равно - ничего не понятно. За что они тут бились? Такое ощущение, что все это спектакль и после разыгранной для публики «драки», бойцы продвинутых мостов и рингов пройдут, обнявшись, в ресторанчик на первом этаже и пропустят там по рюмашке-другой коньячку за Рассею –матушку и ее непростой путь по вышеуказанной проселочной дороге.
Театр, вот на что похожа нынешняя жизнь. Все напоказ и все неправда. Кроме взаправду сломанных челюстей несогласных и превращенных в овощей крикунов-праведников и еще ружья висящего на стене. Пьеса вот только какая-то до одури знакомая. Режиссер решил не мудрствовать лукаво, вытащил из нафталина потрепанную книжку усатого сценариста кавказской наружности и ставит ее на сцене, с загадочной улыбкой всезнающего мастера. Ставит, как насильно вставляют едкую скипидарную клизму в задницу, как впихивают в порванный рот зэка тюремный резиновый зонд для искусственного кормления.
А ведь, большинство людей готово играть в этом спектакле. И играть активно, с радостью. Пусть им достались лишь роли половых, холопов и проституток. Главное – пор-рядок! – истерично кричат они, -Всех лишних к стенке!!!
Откуда это в людях? Тяга к диктатуре, к показательным поркам, улицам, полным фонарных столбов с висельниками, гильотинам, из чьих переполненных корзин вываливаются горы отрубленных голов, к автоматным очередям по толпам голодных?
Чего хотят люди? Спокойствия, построенного на обрубках тел его возмутителей? Его нет и не будет. На страхе ничего хорошего построить невозможно.
А может просто : «Хлеба и зрелищ?»
Господи, да, ведь, это все уже было…


***
Страницы: [1] [2] [3]