Мне кажется, что люди по-настоящему хороши и правильны только лет до тридцати, примерно. А может, и того меньше – до двадцати семи, типа до конца «комсомольского» возраста. У кого как… Границы хорошенько размыты и всё условно.
Вот, возьмем хоть женский пол. Глаза, кожа, волосы, да и всё тело в целом, у молодых девушек совершенно другие нежели у тех, кто повзрослел. И отношение к жизни у них другое, и надежда с верой светятся вокруг их юных тушек божественной радужной аурой, да и на ощупь они приятнее – нежные и хрупкие, слабенькие, кожица тонкая, их косточки легко ощутимы, грудки призывно торчат, попка полна томности и обнимать их всегда доставляет удовольствие и целовать их хочется совершенно естественно.
Молодое гибкое тело мощно возбуждает мужчин – от юных до не очень. С этими телами не хочется расставаться. После разлук наши молодые любимые жены и любовницы радостно встречают нас на порогах своих домов и мы, лихорадочно дрожа от нетерпения, инстинктивно находим в сумерках коридоров их зовущие алые губы, стискиваем в объятьях хрупкие косточки своих фей, а потом, бережно роняя их или на половичок возле двери, или, плотно вжимая в простенок прихожей, трахаем, трахаем и трахаем их, не успевая донести до постелей… Радостно, жадно, взахлеб… Изо всех сил и до полного обоюдного изнеможения.
Жизнь пролетает, как пригородная электричка мимо столба. Молодость же людская проскакивает еще стремительнее, подобно высокоскоростному японскому экспрессу. Хрупкий тонконогий скелет молодости, вдруг зашатавшись, мгновенно рушится на пол с оглушительным грохотом, отрываясь от крепежа, как кухонный стеллаж с посудой.
И возрождается оттуда плотной фигурой из застывающего полиуретана. Девушки как-то вдруг становятся резиновыми женщинами с трудноописуемой поверхностью. Не подушечно-надувными куклами, а какими-то плотными, тяжелыми, сделанными из упругого синтетического латекса для фаллоимитаторов. Фактура кожи некоторых напоминает фактуру поверхности каучукового боксерского манекена типа «Герман».
Люди перестают быть естественными, что-то фальшивое сквозит из их тускнеющих глаз, с опадающих лиц падают осенние желтые листья, улыбки их искусственны и радужно-веселая аура больше не накрывает их небесные тела. «Барби» становятся тётями Зинами. И это тётеобразование стремительно изменяет их, вчера еще, прекрасные тела и лица совсем не к лучшему.
А что мужчины? С ними еще хуже – мужчины к тридцати годам матереют. Слово-то какое – матереют, словно звереют. Матёрые звери. Они визуально полнеют, раздаются в плечах, у них расширяются грудные клетки, бицепсы и ляжки… Кожа их грубеет и они тоже становятся резиновыми. Только мужская кожа гораздо хуже – резина этих уже схожа с резиной автомобильной покрышки. Лица их становятся высеченными из сухого песчаника или вырубленными из осинового горбыля, расширенные кадыки добавляют в объемах, взгляд суровеет и нижняя челюсть со щетиною выдается мужественно вперед. Юноша «Кен» при этом исчезает. На смену ему приходит «Роберт де Ниро».
Резиновую Зину купили в магазине. Роберт резиновый в шапке малиновой…
Рубеж тридцати успешно перейден. Тела закалились, мозги ужесточились, нервы стали крепче канатов. Такие люди перестают попусту нервничать, раздражаться и расточать бессмысленные эмоции в космос. Молодежный протест их растворяется в небе, как облачко дыма. Они перестают стоять в оппозиции к неправильности жизни, вороватости властей, античеловечьему порядку этого мира. Они превращаются в их ярых защитников. Вместо чистоты и непорочности своих душ, они начинают заботиться о сохранности собственных задниц. Революционеры становятся обыкновенными обывателями. Граждане – вот их нынешнее название.
Свершилось! Аминь! Неумолимая сила системы, данная обществу свыше сработала. Как всегда, без сбоев и, как всегда, с нужным результатом.
Я думал, что мир уже пал на свое дно и какое-то время он будет на этом дне тихо лежать, обгрызаемый золотыми рыбками и морскими коньками, смиренно ожидая отрицательных значений своей массы, чтобы растеряв свинцовую тяжесть зла, начать, наконец, подъем на поверхность. Но, оказалось, что я очень серьезно заблуждался. Мир продолжает падать. И падает он в такие ущелья, о которых человечество даже не догадывается. И конца этому падению не видно.
Сегодня «свободный и прогрессивный мир XXI века» пал на колени перед мутировавшим вирусом «ковид-девятнадцатый». Очень быстро пал. Словно ждал его давно и с тоскою. Упал совершенно не сопротивляясь, наступив этими коленями на горло с таким трудом завоеванной свободе и естественным правам человека. Пусть сдохнет любая свобода, любая толерантность, любая демократия, все эти семьи в розово-голубых соплях и оборках, если они мешают нам выживать! К хренам собачьим! Мы хотим жить и больше ничего!
Это не «девятнадцатый», это вирус паники напал на человечество. Паника заставляет нас поступаться принципами, принципы валятся, как подкошенные, под ударами струсивших миллениалов. Молодые, здоровые трусы от современности забегают со спины, ловко прячутся в засадах и точно бьют эти самые принципы по самым уязвимым местам. Битой под колени, ногой по яйцам, вилкой в глаза и утюгом в темя…. Психология толпы, которой руководит трусость и больше ничего.
Прощай добрый старый мир, тебе на смену идет новый – совсем не добрый и очень рациональный.
Сейчас бы самое время спросить у этого свободного нового люда – а ради вашей жизни на земле дозволено истребить, скажем, стариков? А хронических больных? Дебилов? Китайцев? Русских? Пингвинов? Собак? Летучих мышей? Ну? Можно или нет?
Уверен – положительный ответ люди будут искать не так уж долго, разрешение будет хитро сформулировано умными говорящими головами на трибунах парламентов всех объединенных наций. Да, господа, ради спасения свободомыслящего и здравого мира – можно. Ради торжества носителей нового мышления носители старого имеют право умереть. Нужно пожертвовать отдельными личностями, дабы оздоровить общество.
Знакомо – Мюнхен, 1938 год. Машущий бумажкой у трапа самолета Чемберлен: «Я принес вам мир!»
Из эпидемиологических протоколов реагирования: «После сортировки заболевших, тяжелобольные отправляются в палаты умирать. На них не нужно тратить вообще никаких ресурсов. Если кто-то из них доживет до того момента, пока окажут помощь всем больным средней тяжести, то только тогда врачи могут заняться ими. В разряд тяжелых автоматически зачисляются люди пожилого возраста, а также больные с серьезными хроническими заболеваниями». Резюме: «Освободите место под солнцем, не путайтесь под ногами, нас и так семь миллиардов, имейте же совесть». Гитлер чего-то подобного, кажется, хотел, не так ли?
Что можно написать обо всех нас? Велик был бы тот, кто открыл бы причину нашего ужаса: чего мы так боимся, почему добровольно шествуем в мясорубку, разжевывающую с помощью телекоммуникаций наши железобетонные принципы? В том, что это мясорубка, сомневаться уже не приходится. Там, в жерновах, что крутятся в дантовой яме подобно живым адовым кругам стираются в пыль добро, правда, красота, логика и поэзия… Там исчезает гармония. Там стирается все – в пыль, в чернозём, в гумус, навоз, на котором (как знать!) суждено вырасти чему-то иному, непривычному, неведомому, уже восстающему из недр старого ада на столпах иных краеугольных камней еще не ведомой никому сатанинской цивилизации с инопланетной моралью.
Нас обманули, медийно извратив правду. Нам всем искусственно вживили вирус паники. Мы даже не можем объяснить, чего мы все так боимся. Правда жизни, ведь, опровергает эту панику. На поверку раздутая опасность просто ничтожна. Но почему мы так истово молимся ей? Почему мы верим чудовищной киношной лжи про зомби-апокалипсисы, про кашель с кровавой харкотой, про мутные зрачки глаз, про синюшную сеть вен и капилляров на лице, про мародеров, каннибалов, вампиров и даже не пытаемся включить мозги, чтобы отрицать чужое бесцеремонное потустороннее программирование и просто посмеяться?
Разве мы не чувствуем, исходящий от всего этого медиа-оболванивания, запах тухлятины, а ля доктор Геббельс? Чувствуем. Знаем же, что для прессы особо ценны только жареные факты и катастрофические события, потому что они лучше продаются? Знаем. Тогда почему мы так послушно пожираем эту фальшивую пищу для мозгов и безропотно встаем в бесконечные очереди за просроченной тушенкой, залежалой крупой и дешевой туалетной бумагой, боимся спускаться в метро и пожимать дружеские руки и снова и снова возвращаемся своими мыслями в круговорот внедренной в наше сознание программы? Почему мы так стремительно и предсказуемо тупеем?
Просто, мы все и всегда хотим верить. Во что-нибудь, хоть в апокалипсис. Хоть в сатану. Хоть в сатанинских «помазанников божьих» и их прихвостней в обличьи, выживших из ума, «орбитальных» старух. Желание верить у людей – в генном наборе. Мы не можем жить без веры! В любое существо – сказочное или телевизионное!
В истинного Бога нас отучают верить продажные попы, получающие тайными указами звание героев труда, а то и (бери выше!) заслуженных сотрудников государственной охраны, её блюстителей и ревнителей. Верить таким совершенно не хочется. Следовательно, «бог» которого они представляют – это просто удобный фейк с маленькой буквы, персонаж-волшебник изобретенный изворотливыми и хитрыми жрецами, для упрочения тронов сильных мира сего и в обоснование необходимости терпения и рабской покорности остальной части населения.
Ну, не может наш Бог дойти до людей через кордоны таких вот проводников! Они – и есть стена, не позволяющая ему прийти к нам и помочь своим детям жить в этом враждебном для них мире где каждый, не имеющий совести, постоянно пытается сделать из людей, имеющих совесть, бессловесный рабочий скот.
Вот откуда эта готовность встать в строй и как один умереть за нестареющего самбиста и его футбольную команду. Мы хотим им верить! Ибо Бог нас не слышит. Его не пускают к нам.
А кому еще верить, – с негодованием кричат нам со всех сторон патриоты. А и вправду – кому? Я развожу руками. Если даже любимая может обмануть и нежданно-негаданно в одиночку нажраться до «заморозки» безо всяких причин, несмотря на утренние нежности и договоренности устроить романтический ужин? Ты приходишь с работы, видишь такое и тебе хочется плакать от невозможности что-либо изменить в этой страстной русской душе, так мощно и целенаправленно стремящейся стать свиньей и таки становящейся ею. В такие моменты понимаешь, что ничего и никого нет, ты тут один и зацепиться не за что. Наверное, все люди испытывают нечто подобное, может, не от описанной мной ситуации, а от какого-то иного предательства, и все они также столбенеют от накатившего на них осознания ненадежности, так долго собираемой, хрупкой модельки своего мира. «Лего» – очень нестойкая игрушка, это вам любой малыш подтвердит.
Дааа… Тут, многим, кроме как за виртуальные фалды пиджака, надоевшего всем до икоты, «вождя команчей», зацепляться более не за что. Все рушится и собственная жизнь кажется абсолютно бессмысленной. На это у «команчей», собственно, и расчет.
Так кому верить-то, люди?! А верьте в телевизор, в интернет, в СМИ… Продолжайте верить. Жены могут предать (и предают), а они никогда. Они же всегда с нами, с рождения и до самой нашей смерти. Успокоят, подадут надежду, покажут, как должно, вскроют язвы, обличат зло и начертают правильный вектор развития. И мы верим. Как без вектора, други мои?
Сука, ну почему? Почему я всегда, при всех режимах, не верю в то, во что верят другие? Зачем мне этот врожденный еретизм? Меня бы надо сжечь по приговору святой инквизиции – я не могу, не умею верить успокоительному вранью, что укутывает меня сильно поношенными флагами различных цветов и ведомств. Не умею верить, но терплю эту тошнотворную плесень практически всегда, ничего не делая для того, чтобы либо отделить её щадящей обрезкой, либо придушить легким гербицидом либо отравить заразу насмерть радикально – горящим коктейлем Молотова – чтоб до самого корня, причем, и до моего тоже. Я не борюсь с ложью, ибо живу с ней в симбиозе. Ложь зачем-то нужна мне. Зачем? Может, она помогает мне правильно отличать ее от правды?
Я запутался. Чужая вселенская ложь помогает мне выжить. Но ломает мое сознание, внося в жизнь разлад и неудовлетворенность. Как можно не свихнуться, когда я – восторженный фанатик невинно осужденного в 60-х гения Бродского, половину свей жизни реально осуждал других людей, ставя подписи и печати на постановлениях о заключении подозреваемых под стражу, пусть и преступников, но все же людей. Я же обрекал их на казнь, как минимум, на моральную. Пусть отсроченную – окончательное решение принимал кто-то другой, но я слишком хорошо знал работу системы в этой сфере. Именно моя подпись становилась маркером, помечающим лоб больного человека в шеренге остального населения. Именно по этому маркеру его потом признавали виновным в том, что он носитель «испанки» или «девятнадцатого» и упрятывали на карантин – на годы или навсегда – неважно. Или тихо душили, снимая с лица кислородную маску и отдавая ее человеку нового вида или просто человеку побогаче.
Это я тогда ставил диагнозы и за их правильность отвечать на том свете именно мне. На этом, мы ни за что и ни перед кем не отвечаем. На этом свете Бога нет. Не пропущен сюда Бог. Тут другим богам молятся.
Сегодня, во время вселенского панического взрыва, я недоумеваю – прожито немало, но что изменилось за эти долгие годы? Венец природы остался таким же. Он так и не стал другом другому человеку. Под влиянием «девятнадцатого» с человечества потихоньку сползает лак, которым оно крыло свою ржавую танковую поверхность во время скучного затяжного периода без мировых войн для того, чтобы выглядеть поприличнее.
Мне кажется такой длительный период без войн – это период торжества матриархата. Женский период истории общества. Женщины всегда против войн. Убийство, ведь, не является типичным женским преступлением. Их основное преступление – обман мужчин.
И вот под влиянием этого обмана мы, мужчины, стараемся выглядеть получше, и иногда мыть уши, и не вонять солдатскими портянками на весь мир. А если мы не воюем, мы смирные, как овечки. И пытаясь заслужить женскую любовь готовы и на коробки-автомат и на толерантность в различных областях. Агрессивный же образ движения и прогресса женщинами преследуется по закону. По их закону. Тестостероновые всплески героизма тоже никому не нужны в женском мире. Это опасно лишним осознанием себя венцом природы.
Впрочем, пока герои в мире есть. Мало, но есть. Они еще нелогично заражаются, спасая от болезней других, они погибают в боях, при тушениях пожаров, на ликвидациях последствий атомных катастроф, они сажают на кукурузные поля горящие самолеты, наконец… Несть числа затыкаемым ими дырам! Есть герои еще, слава богу!
Они были всегда, во все времена – были совестливы и благородны, тихо и спокойно делали свое дело, и если приходил их час – не задумывались – спасать попавших в беду или нет. Шли и спасали. Не просили ни денег, ни признания, ни льгот с орденами, ничего. Просто пожимали плечами, разводили руками и говорили, а кто же тогда? И шли на кресты, спасая тех, кто не всегда был им другом, а часто спасали тех, кто другом им быть не мог никогда по определению, в силу классовых, моральных или государственных различий. Какая разница! Просто у спасителей всегда превалирует извращенный ген – непреодолимое чувство нравственной вины ¬ им стыдно, что они вот такие целенькие, здоровенькие, им неосознанно хочется поделиться, срезать часть себя и отдать тем, кому сейчас плохо.
Откуда это вечное чувство вины, с которым рождаются такие люди? Некоторые философы утверждают, что такое случается с недолюбленными детьми, уверенными в своих страхах, что с ними можно сделать что угодно. Вот к примеру, наша Родина на протяжении всей своей истории от Рюрика до Вовика крепко недолюбливает людей, имеющих совесть, являющихся цветом нации — необъяснимый парадокс. Они словно Золушки, пасынки, ублюдки, бастарды…
Любимые же «бояре» редко вырастают благодарными, ни черта от них не дождешься, когда призовешь на выручку. Безвозмездные поступки они не совершают, так как в них нет никакой логики. Ведь, совесть-то у любимчиков отсутствует.
Нелюбимые дети всегда готовы на жертву – они осознают, как хрупок и ненадежен мир их семьи, в котором на любовь и прощение от своих родителей рассчитывать просто не приходится. Они не попросят наград и премиальных, им это просто в голову не придет – спасибо, что оставили в покое, не избили и не вышвырнули вон. Их кредо – помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах – и пусть будет что будет …
Всем известно – многочисленные спасаемые, спасаясь, далеко не всегда испытывают к спасителям добрые чувства. Зачем попусту вселять в себя чувство вины? Без него живется проще и понятнее. Да оно и не приживается в душах без такого удобрения, как совесть. Многие называют спасителей так – «эти, специально обученные люди». Как собаки. Обученные. Надрессированные должным образом. Типа они хозяева, а эти обученные манекены им просто должны. Зашибись, какое кредо! И ведь не скажешь, что в нем нет логики.
«Ничего не делай, чтобы не быть виноватым. Не будь виноватым чтобы потом не раскаиваться. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь никогда не ставила задачу – сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место только в музее».
– Резиновые Зины и Роберты, ваша воинствующая философия обывательского созерцания, невмешательства и толерантности со злом достойна быть принятой за государственную религию!
Эпидемия страха. Вот, что нужно властителям. Прекрасная картина недалекого будущего – танк на площади, БТР на перекрестке, глупые военные патрули, не понимающие своей роли, продажные хитрожопые менты и гаишники, отлично знающие свою роль, и оттого шныряющие в поисках дополнительного заработка по дворам и закоулкам, отлавливая и шантажируя на мелкие суммы зазевавшихся Зин, Робертов и неверующих ни во что Фом, окончательно убитый малый и средний бизнес, темные фигуры разбойников, крадущиеся в сумеречных переулках, отсутствие света, воды, продовольствия, повышение статуса гречки, стукачи-соседи, гробы по цене мерседесов, несправедливые суды, уголовная ответственность в семь лет тюрьмы за нахождение на улице без пропуска или за побеги из-под карантина… Страх стать подозреваемым в ереси, страх от непредсказуемости и дикости ограничительных мер и варварских методов их исполнения… Страх непонятно чего и исходящий непонятно вообще от кого. Наверняка, кто-то из властных лиц на местах начнет "по просьбам трудящихся" метить заболевших несмываемой краской или навешивать им на ноги браслеты для уголовников.
Это всё на руку «команчам». Пока мы боремся за жизнь, они могут делать всё что угодно. Закрыв себя от мира и населения, можно больше вообще ничего не бояться и грабить страну совершенно открыто. Массовая гибель по протоколу слабого звена – стариков и инвалидов (и не от вируса даже, а от этого самого страха), поднимет благосостояние властьпредержащих на невиданные высоты и набьет карманы «правильных пацанов» еще больше. Вот и пенсии уже не нужно будет никому платить. Да они никогда не отменят этот свой карантин! Они будут безбожно красть, а нас, под угрозой помещения в карантин, погонят демонстрировать патриотизм и великую любовь к властям, чтобы плотной толпою еще живых людей носить портреты тех самых стариков, которых они или их усатый аналог из прошлого уморили своим «успешным государственным менеджментом». И, кстати, у нас впереди одобрение обнуления. И, сука, попробуй не прийти и не проголосовать правильно – сдохнешь под ведерной капельницей какого-нибудь ебоциллина или скипидара, это уж что будет под рукой. Ну, или сядешь на пару лет – карманные судьи найдут за что. И никакое мировое сообщество и никакие ООН и ЮНЕСКО и никакие Советы Европ, Азий и Антарктид не помогут. Карантин дело тонкое, сугубо внутриполитическое. Он же с одобрения, обосравшегося населения. Это свято.
Мы одобряем свою несвободу ибо не умеем жить свободно. Во веки веков сильная рука и твердый характер (а еще лучше откровенный и непредсказуемый садизм) вождей нам нравились больше, чем их мягкотелая интеллигентская рефлексия. На поверку людям и не нужны никакие конституционные права. Из всех прав человека населению милее всего законные права «отца нации» на введение чрезвычайного положения, обнуление сроков и, самое главное, на правильный подсчет избирательных бюллетеней своего сговорчивого электората. Ибо, а кто тогда, если не так? Впереди «карантинные выходные». Вот там и порепетируем, как всем нам жить дальше.
«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина - обязанность государства».
Прощай, высшая ценность! Да здравствует карантин во веки веков! Аминь!
Осторожно, граждане! Двери закрываются, память обнуляется…


***
Девочка-память бредёт по городу, наступает вечер,
льётся дождь, и платочек её хоть выжми,
девочка-память стоит у витрин и глядит на бельё столетья
и безумно свистит этот вечный мотив посредине жизни.

И. Бродский



Еще один ушел.
Пробивало ли вас внезапное осознание того, что жизнь не получилась и продолжать ее дальше (вот такую) нет никакого смысла? Нет? Это когда вдруг ни с того ни с сего накатывает то ли кривда-тоска, то ли алмазная чистота истины и все вокруг кажется немыслимым, чудовищно чужим, абсолютно неправильным и дальнейшее продолжение существования кажется просто невозможным. Состояние перед внезапным и необъяснимым «взрывным» суицидом.
Сколько людей ушло из жизни совершенно без видимых причин, вне логики, просто так… Они вдруг, посреди веселья, на юбилее в гостях, уходят покурить и вешаются в туалете. Или уже в трусах, по дороге в спальню к сонной и теплой жене, зачем-то заходят проверить замок на ящике с ружьем, внезапно вставляют ствол в рот и нажимают голым пальцем ноги на спусковой крючок. Или, раскопав последний боровок картошки на даче, молча садятся на мешок, и улыбаясь чему-то своему, обливают себя бензином и чиркают спичкой. Или проводив любимую женщину после долгожданного ею обладания, удовлетворенные, закуривают сигаретку на балконе и сигают вниз с десятого этажа. Сплошные «или».
И нет таким смертям никакого объяснения и никакой следователь по особо важным делам не сможет ответить на вопрос – почему? Как и зачем совершенно нормальный человек по пути с работы, вдруг усевшись в грязный сугроб,перерезает себе горло ножом для резки линолеума? А другой нормальный человек, сидя в ленинской комнате отдела милиции на разводе, только что,услышав свою фамилию и молодцевато ответив «я!», стреляет себе в сердце из табельного пистолета? Это как? От бездонного космоса мистицизма останавливается ошеломленное сердце, заставляя волосы на затылке приподниматься от ужаса.
Ясность. Это единственный ответ на все вопросы. Внезапно все стало понятно – осенило, озарило и взорвалось, как сверхновая. Никчемность проживаемой жизни становится очевидной на все сто процентов. Мало того никчемность – невозможность проживать ее дальше. Больше нельзя и все!
Меня бывает тоже пробивает вот так вот и даже очень часто пробивает. Только я пока справляюсь. Но с каждым разом справляться с собою становится все труднее и труднее. С каждым разом это «прояснение» все длиннее и длиннее по времени. От секунд раньше до минут нынче. И нет этим минутам конца и хочется, чтобы это перенапряжение поскорее кончилось. Это похоже на то, как загорается вдруг яркой плазмой лампочка от перепада напряжения и вольфрамовая нить ее раскаляется до состояния предчувствия атомного взрыва и кажется сейчас в комнате саданет гром и запахнет озоном. Запахом очищения от скверн и начала начал чего-то нового, лучшего. С революционного нуля. Пусть эта жизнь не удалась, так хотя бы, может быть, следующая получится? Так чего тянуть с этой?
Часто происходит это через проводников. Может быть, это телевизионные физиономии и сюжеты, может, интернет, книги, музыка, а может, и живые люди. Они, конечно, вряд ли понимают, что творят. Просто через их энергетические призмы происходит преломление божьего света правды и этот свет легко внедряется в замазанное белой краской окно сознания и открывает во всей красе зияние греховной пустоты и мерзость собственного существования. Это как вглядеться со света в темноту запыленных стекол палаты номер шесть в известном сумасшедшем доме.
Как знать не это ли есть наведение банальной порчи?
Однажды я ощутил эту силу энергетического пробоя очень явственно. Сидя в кафе, я увидел, как неподалеку от моего стола маленькая черноволосая девочка лет семи, вдруг скривила личико от какой-то детской обиды, причиненной матерью, и была готова расплакаться. Она не смотрела на меня – это я пялился на нее. И тотчас же в солнечное сплетение мое ударило тяжелым плохо заостренным тараном – мощной и тупой болью отчаяния, горя, тоски, желанием тут же разрыдаться вместе с этим ребенком, отбросить вдруг ставшую ненавистной, еду на тарелке и немедленно уйти с насиженного места. Когда я с усилием переборов тошноту, поднял глаза к свету, девочки уже не было и мне мгновенно стало легче.
Как не глядя на человека, не желая ему зла и, вообще, не замечая его, этому ребенку удалось причинить мне такую боль? Почему именно мне? Никто в кафе не почувствовал ничего, а меня скрутило. Через какие-такие поры проникло в меня это маленькое детское горе? На какой диапазон резонанса энергетических волн был настроен и сработал мой организм? Кто ты, малышка? Ангел с мечом откровения? Демон с огнем очищения от греха? Радиационная рентгеновская бомба? Мутант-пришелец?
Девочка, по-видимому, открыла во мне двери в неведомое – я стал видеть. Непонятно что и непонятно чем, но видеть. Думаю, что и люди, о которых я говорил, то же что-то там разглядели. Уж, не девочка ли та виновата в том?
Отрезвление и ясность «взрывного» суицида. Только что ты спокоен, ровен, даже доволен жизнью, как вдруг то ли слово, то ли взгляд, то ли движение, то ли запах, то ли просто глупая обида… я не понимаю, что!…вдруг ломают естественный ход жизни и выбрасывают тебя из нее. Тебе становится неимоверно тяжело – мир рушится, ты словно сдуваешься, словно кто-то, запустив внутрь тебя холодную стальную лапу, медленно вытаскивает из теплой и уютной груди сердце. Будь-то наступаешь на скрытый датчик волшебного портала и оказываешься не в своем времени и совсем не в своем пространстве. То ли в прошлом, а то ли вообще не на Земле в неведомое время. И даже трудно с уверенностью сказать, а человек ли ты теперь или какое-то вселенское творение, которое невозможно объяснить мерами длины, ширины и высоты.
Не в своем времени находиться очень тяжко, а уж не в своем пространстве, когда трехмерный мир раздвигается в иные, незнакомые тебе стороны, и подавно. От ощущения разницы миров кружится голова, тошнит и хочется куда-нибудь (все равно куда) убежать. Но тяжесть наливает тебя свинцом и убежать никуда не получится. Но ты уже видел, что ты это не то, что ты себе представляешь и ты совсем не такой, как представляют тебя другие. Ты не человек – ты пиксель, нейрон чужого мозга, одноклеточная амеба, вошь в шкуре мамонта…Узнавать это ужасно.
И это разочарование так невыносимо, что ты идешь в сарай и лихорадочно ищешь подходящую веревку, чтобы немедленно подвесить себя за шею на балке или трубе сливного бачка. Ищешь и находишь самый простой и самый короткий путь. Путь избавления. Ты не желаешь ни терпеть ни смиряться. Путь долгих страданий тебя не устраивает. К хренам собачьим все божьи заповеди и бесчисленные поповские запреты!
Как тебя за это ругать? У меня на это права нет. Я знаю то, что узнал ты, но я жив и пока терплю эту искривленную реальность. Ты вот не смог, ибо у каждого свой порог боли и свое ощущение нормы. Не всякий из нас Джордано Бруно или Орлеанская дева.
Каждый новый год приближает меня к тебе. Я просто тащусь по жизни в тоске и депрессии. Они сводят меня с ума. Видимо, это мне в отместку за то, что не решился когда-то найти подходящий способ уйти. Зря я тогда этого не сделал. Остановил себя в шаге – то ли от испуга, то ли от стыда, то ли от внедренной заботливости о ближних. Сопли. И вот теперь я тихо и бессмысленно старею.
Я иногда думаю, что даже если добрые инопланетяне (ангелы) решат вдруг как-то поддержать меня и даровать счастье на оставшиеся годы, то что это будет за счастье? Какое? И вообще, а что это такое – счастье пожилого человека? Материальный достаток? Дом у моря, с кожаным диваном, телевизором три-на-два, большим холодильником и баней? Автомобиль – сарай с белым салоном? Шестнадцать пар джинс в необъятном шкафу и столько же ботинок от известных фирм? Крафтовое пиво с утра до вечера, виски скотч-ириш рекой, ведра портвейна из самой что ни на есть Португалии? Длинноногие девушки по вызову и просто девушки сами собой материализующиеся возле богатеньких «папиков»?
А глаза видят плохо, желудок хандрит, спина в хлам, нога без сухожилий не желает ходить, хроническое воспаление (пардон) мочевого пузыря,ожирение, нестабильное давление и стабильная тахикардия. С либидо, опять же, тоже проблемы. Возбуди это дохлое тело, попробуй! И оно имеет тенденции с каждым годом становиться еще дохлее. Ну и как мне всем этим богатством пользоваться? Каким таким органом испытывать удовольствие от этого божьего подарка? И смех и грех, прости мя, господи!
Не надо мне, ангелы-гуманоиды, никакого счастья подобного. Вместо двадцати «счастливых лет» конца, дайте пару месяцев пожить молодым. Пацанчиком лет двадцати, при денежках и с папироской. Ощутить себя полноценным человеком без геморроя. И забирайте на хрен белую кожу кадиллаков, дворцы, телевизоры на полстены и вообще всё золото мира. Девок только оставьте – времени мало новых искать.
Кто ты, девочка, что пробила тогда меня своим маленьким горем? Ходишь по земле и, не ведая ни о чем, портишь и убиваешь людей, разрушаешь своей радужной аурой уверенность в завтрашнем дне, крошишь в труху фундаменты знаний о фундаментальных основах мира. Мира, который нам достался то ли в наказание, а то ли как вынужденная мера выживания на чужой для нас планете.Теорий происхождения видов масса, но помните – по земле ходит одна маленькая девочка-порча и ищет свои наивные жертвы, чтобы разбив все умные теории, смыть туман с наших глаз и заставить свершить тот единственно верный поступок, который мы осуждаем и о котором не желаем ничего знать.
За окном жидкая темень и нескончаемый дождь. Воет ветер, терзая тощие деревья и крыши мокрых домов. Мертвые фонари, как кресты, расставлены вдоль холодных сумеречных улиц. На город навалилась беспросветная зимняя тоска. Наступающему Новому году не радуются даже дети. Они дрожат под одеялами в своих маленьких кроватках и рассказывают друг другу страшилки о том, что в черную-черную полночь вместо сказочного Деда Мороза с его волшебными дарами, в их дома постучится маленькая черноволосая девочка-порча со своей никому не нужной правдой.
Тук-тук-тук!

***







Что-то пошло не так



Смартфон, сука, добавляет дегтя в угрюмую действительность. Не справляется с дешевым интернетом и тупит по-черному. Крутит свой кружочек бесконечно-безнадежно, потом отчаявшись открыть страничку, выдает перл: «Что-то пошло не так» или еще, бля, чуднее ляпает – «Упсс…».
Да знаю я, что всё не так! Знаю, что всё у меня упсс… Через жопу. Жизнь вообще не та. Чужая и неудобная, как одежда с чужих плеч – постоянно чувствуешь – не мое это, не мое, ну, не мое и все… Ботинки жмут, яйца вечно поправлять приходится, жопа провисла и на спине горб. Тут торчит, там давит, а здеся порвано. Все какое-то чмошное, старорежимное что ли, воняет чем-то – или бомжом или иными пролетарскими притираниями… Ходишь как слегка обоссанный и мечтаешь только об одном – дойти до дома, и там переодеться в «свое» или хотя бы забежать в боле-мене нормальный магазин и срочно зашопиться там тем, что носить хочется, а не то что приходится.
Шиш. Никаких магазинов не попадается, а от дома, такое ощущение, забрел так далеко, что воротиться назад уже никакой возможности нет. Ходишь по земле дурак-дураком – небритый, в клоунском послевоенном костюме с ватными плечами, в грязной «алкоголичке» и необъятных семейных трусах от Вооруженных сил. Трусы красятся синим, а вата в плечах вылезает сквозь подкладку. На груди – синий поплавок с облупившейся эмалью и знак «Победитель соцсоревнования 198 (стерто) года», а из кармашка торчит уголок поношенного детского носочка.
Все смотрят и все всё понимают. В основном взгляды молодые – злые, недоверчивые, надменные. Типа – чё вырядился как урод, ходишь тут, воняешь, поганишь ауру благополучия, иди работай лучше сторожем, а еще лучше сдохни где-нибудь с глаз долой… Редкий прохожий посмотрит понимающе – в основном это такие же седые бедолаги в чужих обносках. «Не свой» костюм видно сразу – он есть печать духовной нищеты и глубокого падения в жизненные анналы.
Бродяга. Бродяга, блудящий в поисках лучшей доли, потерявший из виду собственный дом, прибивавшийся к кому-то систематически, да так и не приросший… Неоднократно избитый, изгнанный и обобранный до нитки. Не помогают ни мольбы, ни подарки, ни заискивающая поза… И вот теперь чужая одежда стала как своя, тесные сапоги разносились по ноге, а грязный носочек из кармана вытирает сопли ностальгии не хуже, чем накрахмаленный носовой платок. Привык.
Злая молодежь нам ничего не прощает. Она, как Москва, слезам не верит. Ей некогда слушать. Не мешайте ей жить. Нытье морщинистых мачей и герлиц – как смердящая внутри организма изжога. После вынужденного общения с ними молодость жаждет проблеваться едкой кислотой с остатками непереваренной пищи и, чтобы никогда больше и ни с кем больше – к грёбаной матери!!! Мы не желаем знать какими мы станем через четверть века.
– Закройте же рот! Чем вы, суки, вечно недовольны? Рефлексирующие пердуны-интеллигенты. Подумаешь, родной дом потеряли. Все теряют. Гнездо вещь временная – сами знаете. Закон такой – вывели птички птенцов – и летите, голуби, на хер, летите! Строить другое гнездо, выводить птенцов или кукушат, выпихивать их вон и забывать, что сами когда-то были птенцами. Не мешайте юным и сексуально активным вершить судьбы мира!
Такова безжалостная круговерть смысла жизни. Успеть за короткий срок сварганить все возможное и подчас все невозможное. И исчезнуть в небытие, оставив после себя лишь обрывки мутных воспоминаний о своем светлом образе в чужих, занятых только собою, головах остального человечества. В головах людей, повстречавшихся нам на пути, и пока еще живых.
Эти воспоминания о нас, впрочем, не наши вовсе. Мы в них такие неправильные, такие неузнаваемые, такие чудовищно извращенные и изогнутые под углами чужой морали, психики и отношения к жизни, что если бы мертвецы смогли узнать какие кадры из их сериалов остались на покинутой ими земле, они бы крутились в своих урнах и деревянных коробках, как шашлыки в огне, они бы грызли гвозди гробов от отчаяния и осознания, что так и остались никем не понятые и что все зазря. Зря – это всегда очень обидно.
А думали ведь – живем ради памяти о нас, пока память о нас жива –мы живы и… т.п. Тьфу! Да разве мы отдаем себе отчет, что это будет за память? И на кой хер такая вот память о нас нужна? Мы– идиоты, придумывающие себе смыслы жизней – в детях-внуках, в городах-домах, в тоннах добытой руды, в тысячах сбитых комаров, в сотнях написанных полотен или сотках вскопанной земли…
Разве смысл всего в памяти о нас? Чушь. Нет в этом никакого смысла. Всё неумолимо спешит вперед и стремится нас поскорее позабыть. Или переврать наши портреты в угоду веяниям своего времени. Ведь, никто из потомков не имеет представления о том каким было наше время и почему мы жили так-то и так-то и получились вот такими… Да и зачем это им, собственно?
С другой стороны, воспоминания, пусть и искаженные держат человека в жизни. Пока он жив, живы и его воспоминания. К закату его жизни они, вообще, толпами выходят из тени и умоляют: «Не уходи! Не убивай нас! У нас же никого нет, кроме тебя!». И хоть сам он в отчаяньи, и устал до смерти, и хочется бросить все, но они-то еще больше его устали и отчаялись. Они все молят и молят: «Не убивай нас! Вызови нас к себе снова, и мы придем под бой курантов!» – и зазвенит мелодичный хрустальный смех, и оживут фигуры, и совершат свои механические поклоны и реверансы, и поплывут перед человеком дорогие лица, воскресшие, живые, только чуть бледней и расплывчатее, чем прежде – вот они перед лицом и все молят, молят, как неприкаянные привидения: «Не убивай нас! Мы живы только в тебе!» Как же им отказать? И как их выдержать?
Неужели я – пших? Пших. Чих. Плевок. Выдох изжоги. Дуновение времени и пространства. Случайность. Закономерная случайность. Ибо гнездо кто-то уже свил и птенец должен был появиться на свет. Это не обсуждалось со мною. Инстинкт быстрого выполнения поставленной задачи. «Прилетаем с юга–гнездо–птенцы–летим на юг». Все должно идти и проходит только по этой схеме.
Вот он ад. Знать наверняка, на сто процентов точно, что ничего нет – никаких адов и раёв, никаких, мать их, душ, никаких продолжений от справедливых богов-судей, никаких вторых серий, третьих актов и дополнительных пенальти. Конец фильма. Конец романа. Конец матча за звание. Безапелляционный. Ноль и пустота в степени «бесконечность».
Тебя когда-то не было вовсе и тебя когда-то не станет совсем. Жизнь – промежуток между двумя этими состояниями. Между этими вовсе и совсем. Промежуток, появляющийся согласно требований вышеупомянутой «гнездовой» схемы. По закону, которого мы не знаем и узнать никогда не сможем. По чьему-то, но никогда по твоему желанию.
Что-то пошло не так сразу после рождения, о котором мы не просили и о котором не имели ни малейшего представления. Глотнув отравленного воздуха акушерско-гинекологического отделения, мы заорали благим матом и сразу всё пошло не так. Мы заверещали от того, что недовольны этой жизнью, от того, что мы против, не понимая почему и не умея объяснить – а что же тут неправильно. Просто знали. Просто знаем и сейчас. Начнем умирать – тоже будем знать. Не то. Не так. Чужие трусы и вытянутая алкоголичка, под чужим пиджаком с фальшивым знаком от СССР.
Мама! Зачем ты так со мной? Я же мог стать таким хорошим неродившимся мальчиком. Тем, о котором мечтают все будущие мамы. Будущим отличником, семьянином, отцом-основателем, победителем соцсоревнования… Ангелочком. Мама! Зачем я не остался твоей мечтой? Остался бы – может и ты была бы сейчас жива.
Я не прожил ни одного дня без ощущения, что мир, в котором живу – неправильный и не совсем реальный. Я ни разу не порадовался чему-нибудь от всей души. Каждая новая «радость» приносила лишь новые проблемы и ставила новые задачи. И сегодня мне уже не по силам тащить их на своем горбу.
Старею. Другого слова подобрать не получается. Смерть уже не кажется чем-то невозможным, как в тридцать-сорок лет. Нет. Теперь ты точно знаешь, что смерть придет. Неизвестно лишь как и когда. Но уже отчетливо ясно, что она неизбежна. Варианты ее разнообразны и они уже не вызывают нервного стресса. Они просто обсуждаются – внутри ли себя, со сверстниками ли… Самые популярные – рак, инсульт и инфаркт. Менее популярны и экзотичны – смерть в кювете, в море, при пожаре и на темной улице от тяжкого телесного повреждения со следами воздействия тупого твердого предмета в области волосистой части головы. А еще можно просто повеситься, что весьма часто приходит мне в голову и уже не вызывает отвращения и стыда, как раньше.
Мне уже многое не стыдно. Стыд, который, в общем-то, и выстроил всю мою жизнь, волшебным образом растворяется в пространстве и времени. Праведность и святость исчезают из списка заявленных на остаток жизни целей. Стирается клинопись, буквицы, цифирь и барельефы. Зачем быть праведником, если праведность новому миру совершенно не требуется и тут главенствуют иные законы и иные герои? А загробной жизни, как известно, нет вовсе.
Так, какого ж хрена, этот выпендреж, эти нимбы, белые одежды, эти елейные речи о любви к ближнему, самопожертвование и подставление щек? Ни для какого. В почете по прежнему вожди-мостостроители, святые нефтяники, несвятые церковные иерархи, а также коррумпированные начальники разношерстных управлений по борьбе с коррупцией.
И то верно. Раз нет никаких врат в царствие небесное, так зачем притворяться ангелами?
Верблюды мы обыкновенные – дву- и одно-горбые, бактрианы и дромадеры, те самые, что мучительно протискиваются в игольное ушко несуществующих райских врат многие тысячи лет, стараясь опровергнуть аксиому Спасителя. Но опровергнуть ее нельзя. Однако, протечь туда уж очень хочется. Вернее, вытечь к херам собачьим отсюда. Почему? Да потому что нехорошо тут у нас, неправильно. Не наше все. Убежать бы отсюда во второй том «Мертвых душ», да где тот Гоголь?
Всё когда-то пошло как-то не так. И пришло вот…


***
Новогодняя неделя. Пью шестой день – провожаю старый год.
В старом я бросил курить.
Это же праздник – разом отрублено сорок лет непрерывного стажа активного курильщика. Сорок лет бездумной порчи собственного здоровья.
И что? Да ничего. Бросил и бросил. Безрадостно, скучно и даже без борьбы. Не мучаясь и не страдая. Без собственных восторгов и восторгов близких. Просто взял и бросил в один день. И день этот не стал прекрасным. И день за этим днем, и месяц, и год. Ничто прекрасным так и не стало. Все как было, так и осталось – никаким. Потому что «никак и никакая» это основные термины используемые для определения оценки моей современной жизни.
С каждым годом елка в моем доме все больше. В этом году – аж, два сорок. Игрушки все красивее, гирлянды все ярче. Но с каждым годом праздник Нового года все меньше и меньше будоражит мои нервы и ожидающую чуда душу. Никак не получается поймать новогоднее настроение. Праздник совершенно не удается.
Стыдно сказать, но в этом году я даже не помню – а был ли президент со своим «мы с вами» и бой кремлевских курантов. Просто нажрался до двенадцати в хлам. Зачем? Может, чтобы не видеть ничего и не участвовать ни в чем? Да, я стоял с бокалом у тарелки с оливье и говорил «вечнозеленые» слова о том, что в новом году все будет прекрасно. И поздравлял и желал и поднимал тост. И всем казалось – я незыблем – есть, был и всегда буду. Но меня не было. Вернее, я был никаким. Картонный манекен знакомого человека с шевелящейся челюстью. Этого никто не заметил – только я.
Я тут подумал – не может все вокруг быть никаким. Мир же ни в чем не виноват. Он вообще никогда и ни в чем не виноват. Никакой это я. Такой вот – похожий на пустую бутылку из-под водки «Белуга» под столом или на помятый пластиковый стаканчик наколотый на ветку шиповника. Позади – память о роскошном банкете в ресторане или о веселом пикнике на горе Колдун, а в перспективе только мусорная куча, и это в самом лучшем случае.
Я никакой. Ни любви во мне, ни любви ко мне. Зараженный всеобщей нелюбовью. Нелюбовь – это любовь для порядка или для вида. Любовь «как бы», типа «так положено». Псевдо-любовь – как безнадежное пожатие плечами под блюдо с грузинским названием «такахули». Фуфло из генно-модифицированной сои, или, того хуже, из ядовитого китайского пластика.
Ненастоящее? Ну и что! Живем не хуже. Все так. Нелюбовь? А разве есть она – эта ваша любовь? Никогда не видели. Задерживаем взгляд на чужом лице или слух на чужом слове самый максимум на четыре секунды. И отворачиваемся с диагнозом «не интересно». Как можно полюбить другого человека за четыре секунды? Мы и не любим. Пустым прожить легче – груз не тянет и живот не пучит. Зачем же заполняться? Нам все ясно и без углубленного анализа. Проникать и проникаться – слишком надсадно, да и затратно. А если часто тратить, то баланс существования будет трудно удержать.
И я в своей нелюбви существую, как оболочка. Внутри ничего нет. Энергетически я не излучаю ни длинных, ни коротких, ни даже ультракоротких волн. От меня не исходит свет и температура моего тела ниже стандартной. Впадение в спасительный анабиоз. Равномерное покрытие души и тела лаком футляра или перламутром раковины. Лечь на дно, не излучать волн и стараться не принимать лишних чужих излучений. Быть равнодушным и зациклиться только на себе.
Равнодушие. Полное и безоговорочное равнодушие царят вокруг. Интересная мысль из какого-то кино: в чужом городе ты видишь всех, а тебя не видит никто. Как точно!
Так уж вышло, что я живу в чужом населенном пункте. Тут меня никто не видит. Сначала мне это нравилось, а теперь нет. Равнодушие и безразличие убивают точно также как ненависть или злоба, как домогательства, как попытки выдоить человека всего без остатка, затащить в нерешаемые проблемы или повесить на него чувство никогда не искупаемой вины.
Я чужой. Населению моего города нет до меня никакого дела. Оно действительно не видит меня, потому что энергетически я – нуль, пустое место. Горожане различают мой абрис глазами, но эфирно не чувствуют моих волн. А может, моя и без того слабая футлярная энергетика имеет какую-то другую, нежели у них, основу? Ну, есть же жизнь белковая, а есть, как говорят ученые, жизнь кремниевая, графитовая или метановая… Мы с моим городом просто безопасно сосуществуем.


Безопасность! Вот оно – главное слово современности. Спасите наши жопы! Мы не верим в бессмертие душ – только в жопы. А у жопы нет такого слова «любовь». Жопа и говорить-то не умеет. Любовь жопе однозначно помеха.
Недавно пробовал устриц. Не моё. Сами по себе они – морепродуктивное говно (я больше по мясу), но поразили раковины – огромные и каменные. Похожие на куски древней породы. Моллюски скрылись от чужих поползновений под броней. Мне б такую раковину. Я бы открывал ее только когда это нужно мне, а не тогда, когда угодно иным организмам. И варился бы там, в своем соусе, на радость гурманам-французам. Но раковины мне бог не дал – я варюсь в мировом соку, в соку моей страны, в соку моего неласкового города. И то, что сварилось и было подано на стол, никому радости не принесло. Безвкусный пластилин и, сомневаюсь, что полезный.
Потому что нелюбовь.
Нелюбовь сквозит во всем. И напрасно нелюбящие и безответно нелюбимые талдычат про идеалы и идеальных, а также про то, что никто в мире им не соответствует. Врут. Идеалы приходят ко всем, да только почему-то люди от них бегут, не веря в их реальность и пугаясь дальнейшей расплаты за выданное по запросу счастье. Идеальных отталкивают еще и для того, чтобы их присутствие не раскачивало лодку и не мешало плыть по ровной глади знакомого до боли болота.
Любовь дело очень тонкое и очень опасное. Опасность? Ахтунг!!! Ни за что! Безопасность – вот наше кредо (см. выше).
Всеобщая нелюбовь всех ко всем. Все всем мешают жить. Родители – детям, дети – воспитателям, женщины – мужчинам, мужья – женам, депутаты – электорату, а подчиненные – начальникам всех мастей, воры и убийцы – потерпевшим, а потерпевшие – ментам, гаишники – эти гомосеки вообще мешают жить всем подряд…
Несть числа мешающим нам жить! Имя им легион.
Так, может и вправду – не любить? Никого и никогда?
А как же бог, о котором так долго нам гундосят бородатые дяденьки в странно расшитых парчовых одеяниях древних жрецов, хронически осеняющие нас крестными знамениями и даже кропящие водою наши неверующие лбы? Есть этот жреческий бог или нет? Если есть – то почему такая нелюбовь у его чад?
Веками вколачивается в наше сознание – любите, любите, любите, суки, друг друга!!! Любите ур-роды! Ни хре-на…
Ничего не сдвинулось даже на микрон. Чем нас больше, чем мы высокоморальнее, нравственнее, чем выше уровень нашего образования и благосостояния, тем больше мы ненавидим друг друга. Чем настойчивее нам долдонят о необходимости всеобщей любви и всепрощения, тем острее в нас желание ударить кулаком по первой подвернувшейся щеке, причем щеке не ударившего нас, а так просто – мимо проходила. Чем качественнее уровень нашей толерантности и гуманизма, тем толще наши бомбы и ракеты, обильно падающие на головы тех, кого мы вынуждены терпеть, чтобы выглядеть толерантными. Чем заоблачнее уровень просвещенной демократии в отдельно взятой державе, тем выше уровень оснащения пыточных камер, психушек и концлагерей, выше научный уровень пожизненной дискредитации и умерщвления неугодных лиц. Чем более сказочных высот достигают романтизм, сентиментальность и любовь к своим чадам, сквозящие в глазах наших 86-процентных вождей, тем больше миллионов их «великой и богоизбранной нации» потом разбрасывает свои кишки на полях безумных сражений не ясно чего во имя.
Нелюбовь преследует нас. Она идет не по пятам за нами – она идет рядом, цепко ухватившись под руку. Из года в год, из века в век, нарезая круги длинною в тысячи лет. И никогда мы не сумеем отцепиться от этого крепкого супружеского захвата. Не потому, что у нас нет для этого сил. Нет. Просто так нам гораздо проще – не любить. Ведь, безнаказанно ударить или оскорбить всегда гораздо проще, нежели защитить, помочь и пожалеть.
А может не в этом дело? Может мы просто любить не умеем? И никто нас не этому не учит. Люди пытаются сами себя научить любить. Но как? Они же просто не умеют этого. Все их попытки заведомо провальны. Вся эта тысячелетняя эпопея со жрецами и книгами, полными псевдо-мудрых изречений не работает. Не умеющий любить человек не может научить другого не умеющего любить человека. Двоечник двоечника научить основам атомной физики не способен. Обучать школяров должен учитель. Может быть это дело самого бога? Он же единственный взрослый среди нас.
Да где он, бог-то? Такое ощущение, что наш боженька – это учитель труда. Именно труд долго делал из обезьяны человека. Труд – первый наш предмет и похоже мы на нем застряли. Учитель труда раскодировался и ушел в запой. Ему не до нас. У него сухо во рту и не поворачивается распухший язык. Пока он мается с похмелья, мы вынуждены денно и нощно сколачивать косоногие табуретки, распиливать их обратно и бесконечно ссориться, укоряя друг друга киянками по безмозглым башкам из-за нехватки гвоздей или краски.
О какой такой любви идет речь? Мы застряли на труде. Мы не посещали занятий по культуре, искусству, музыке, гуманизму, красоте и гармонии. Мы что-то слышали о них, но о чем эти науки – нам не известно.
Есть шанс, что мы перебьем друг друга, так и не дождавшись полного протрезвления учителя. Киянки наши все тяжелее, а нелюбви все больше.
Пью шесть дней. Жду седьмого. Пожимаю плечами и развожу руками. Такахули.


***
Недавно я видел красных ангелов. Они не такие уж и приятные. Вернее, непонятные. Не как на картинах великих мастеров. Впрочем, сейчас я думаю, что это были обычные бесы.
Девять дней у меня держалась температура от 39 и выше. Участковый терапевт (блондинка с сисечками, а ля «Октоберфест») прохлопала воспаление легких.
В последние дни «прохлопа» за глазницами явственно ощущался огонь, выжигающий мне лобную часть мозга. Вернее, все уголки и закоулки шероховатой внутренней части черепа. Ясный такой костер – чистый и очень горячий. Мощный напор белого огня – ощущение вырывающегося из газового резака под высоким давлением пламени. Похоже на резкую водяную струю из пожарного брандспойта. И в этом пламени отчетливо просматривались алые хвостатые фигурки с рожками и вилами.
– Вот он! – кричали рогоносцы, указывая на меня пальцами. Некоторые даже нетерпеливо пританцовывали, налегая на невидимое препятствие. Было понятно – это они обо мне.
Что делать и как с ними бороться я не знал. Они выглядели гораздо увереннее меня. Я как-то сник от внезапного познания чего-то совсем мне не нужного.
Но моя уверенная грудастая блондинка учила меня не падать духом.
– Больной, организм должен сам справиться с болезнью. Температура это хорошо! Значит идет борьба.
– Доктор, мне уже не двадцать пять…
– Это не имеет значения! Надо закалять дух!
– Может все-таки помочь моей борьбе какими-то лекарствами?
На лице – гримаса Эллочки Щукиной. «Не учите меня ж-жить!»
– Только не волнуйтесь, доктор! Хорошо, хорошо, хорошо… Я потерплю еще. Уж больно титечки у Вас хороши.
Титечки, как известно, ума еще никому не добавили. Также как короткие, приталенные халатики и эротичные попки в стрингах на просвет. Замечено – чем они сексуальнее у терапевтов, тем больше их пациентов попадает в реанимацию с отеками легких после «прохлопов».
Случаются и не вернувшиеся, но титечки от этого становятся только более манящими и упругими, а халатики еще более обтягивающими. Видимо это от стыда.
Да бог с ними…
Там в огненной печи не так уж и страшно. Красные рогатые человечки при приближении исчезли – их место заняли красные руки – много-много рук. Они что-то сшивали в резиновом мозгу, пеленали его половинки в какие-то фараоновы бинты с пахучей солью, даже что-то соединяли стиплером… Какие-то не стерильные средневековые сверла дырявили мне темя, вскрывая зарубцевавшуюся чакру Сахасрару для более свободного прохождения энергии из космического пространства. В район под левым ухом была воткнута длинная, выходящая под правым ухом, спица – череп подвисал на ней, не тревожа шею. Чей-то грязный шершавый палец натирал мне мозжечок и электрически мял какой-то нерв, отчего у меня синхронно дергались веки и втягивались внутрь яички. Они, как и член, почему-то здорово уменьшились от жары в размерах. Иногда меня это пугало, иногда нет. В такие минуты, ощупывая скукоженное хозяйство, думаешь – как хорошо, что мне не двадцать пять.
Красные руки были повсюду. Они как-то раздвинули половинки моего мозга. Что-то там долго чистили щеткой для унитаза, а потом намазали все клеем и криво слепили мозги в единую массу. Потом начали шить длинной канцелярской иглой и белыми (сука!) нитками. Некрасиво и грубо. Как зашивают покойника.
Зачем? – спросил я наиболее активную правую красную руку. Для лучшей нейронной связи полушарий. О, как! Остается только заткнуться. Далее, задумчивым мизинцем с милыми глазками похожими на спелый крыжовник, мне была предложена американская лоботомия, посредством просверливания отверстия в основании глаза, засовывания туда кривой проволочки и разрушения ею мозговых клеток в лобной части. Лобные доли мучат человека – объяснили мне.
«Скорая», услышав мой бред про проволочку – быстро погрузила меня в карету и с сиреной увезла в больницу, где крупная усатая медсестра ловким движением уронила меня на койку с дерматиновым матрасом под рваным кусочком простыни, бесцеремонно воткнув в мою задницу шприц с красной иголкой. На глаза навернулись слезы и я куда-то исчез.
Потом слезы высохли и я открыл глаза. Старенький невменяемый дедушка-инсультник на соседней койке уверенно доставал красной рукой свой член из памперса и начинал поливать все вокруг озорной янтарной струей. Мой истошный крик испугал его и рука куда-то исчезла. Струя, укоризненно подрожав, – иссякла.
В районе моих ног кто-то очень долго и истово закашлялся. Кашлял он до тех пор пока его не вырвало прямо на пол.
Из соседней палаты лежачих доносилось: «Сестра, сука, развяжи, милая!» Кто-то отвечал: «Ага, развяжи тебя – ты опять говном кидаться будешь?» Сестра приходила, ее материли. Кто-то обещал задушить связанного хулигана ночью. Тот матерился, не сдаваясь, называя всех пидарасами… Его чем-то кололи, но толку не было – он все равно развязывался и кидался в сокамерников своими экскрементами. Правда слабость не позволяла кинуть их далеко и они скапливались у него на простыни, но запах… Если он не придет в себя после инсульта – его точно задушат.
В коридоре отечный зек в наколках непрерывно орал, чтобы ему дали нож – он зарежет себя и еще кого-нибудь в дорогу. Слава богу, он тоже был лежачим – видимо после позвоночной или черепно-мозговой травмы. Он кусал себя в руку, пытаясь прогрызть вену. Вена не поддалась, а может зубы в тюрьмах подрасшатались. Зек, хищно сдвинув брови, хватал медсестер за титьки, но руки не слушались и титьки ускользали. Около его койки часто дежурил больничный охранник – тощий, копченый и очень на него похожий. Они часто о чем-то своем тихо поругивались.
Через два дня зек умер. Наверное, перегрыз таки себе вену. Всем стало полегче. А тот хулиган с говном вдруг вошел в разум – отпустило. Оказался приличный человек – ответственный секретарь редакции глянцевого журнала для мажоров. Извинялся. Простили – с кем не бывает.
Я лежал на своей койке и любовался красными руками. Они все что-то улучшали и улучшали во мне. Хлопотливо переставляли глаза местами, стучали молоточками по наковальне барабанных перепонок, просовывали ту самую проволочку через носовые пазухи… Расширенная Сахасрара мощно втягивала поток космической энерго-информационной субстанции, только ничего не было понятно. Знания не поддавались обработке – не было ключа. Стали искать ключ – вместо него нашли большую спичку для мангала. Спичка стала прижиматься к глазам и сделалась необычайно шершавой и страшно неприятной. Она приблизилась так, что ничего кроме коричневых кратеров-пузырей не было видно. Было понятно, что вот сейчас все и произойдет – спичка чиркнет по мне и откроется истина. Но истина почему-то пугала так, что хотелось укусить себя в вену или, переняв эстафету, швырнуться своими экскрементами в того невидимого, что вечно блюет у меня в ногах.
Слава богу, белая усатая фурия воткнула мне в задницу укол, и спичка, вздрогнув, испугалась, пробормотала «сорри» и стала резко уменьшаться в размерах.
Наконец, прибыла молодая врач. Практически без титек. С металлическими ментовскими глазами – пустыми и жестокими от ощущения полного безразличия к пациенту. Но жопа была ничего себе такая и… еще нос. Носы такие я просто обожаю. Большие и слегка неправильные. Как у птиц. Хищные. Целуясь с такой женщиной чувствуешь себя Прометеем, а ее представляешь орлицей, жадно выклевывающей у тебя печень. И фактически ощущаешь нечто похожее на оргазм от неожиданного мазохистского озарения внутри себя и внезапно рожденного крика – Убей меня!!!
– Спасет! – подумал я, глядя в ее безжалостные и равнодушные глаза зондерфюрера СС. Потухшие фары какого-то сложного комбайна. В них – холодная сила потусторонности и чуждости. Глаза живого мертвеца. Думаю, у бога или ангелов глаза еще хлеще.
Я явственно разглядел в них молодого себя. Когда то у меня были точно такие же очи и я тоже умел спасать людей. Сейчас у меня взгляд умной, доброй, бездомной собаки, но спасти я уже никого не сумею. Всему свое время. Спасать теперь надо меня – человека с глазами, полными жалости.
Да, всему свое время. Я выхожу. Горячие красные руки бросили меня и исчезли, испугавшись этого безжалостного мороза.
Слабый и потный я откашливаюсь белой мокротой и плетусь держась за крашенные стены к столу грязной посуды с тарелкой недоеденного борща. Ничего. Скоро ежедневная капельница на пол-литра антибиотиков и все окончательно пройдет.
Отпустило.
Главное – нету больше ничего красного. Нет огня, нет горелки, брандспойта, нет ниток и проволочек в мозгу. Ничего нет. Есть только разочарование и большой вопрос, на который у меня нет и не может быть никакого ответа – зачем? Зачем все продолжается? Зачем я взбирался на эту гору? Зачем я падал в эту яму? Зачем не умер? Кто не позволяет мне перегрызть себе вены?
Мне и радостно и страшно. Я не чувствую вкуса, мой нос извращает все запахи, а левое ухо ничего не слышит. Меня все время тошнит и качает, как на палубе пиратского брига в штормовую погоду. Я постоянно ощущаю липкую испарину и мне тяжело сжимать кулаки и зубы. Я словно заново родился. Не хотел, а родился – меня не спрашивали.
– Иди и смотри! – сказал мне господь.
– Я уже все видел! – кричу я в ответ.
– Глупец! Что ты видел? Разве это все? Тут еще таких чудес наворочено. Так что поживи еще – это же так интересно. Проходи давай, нечего тут!


***
Задолбало писать о великом. Тут вчера чуть ногу не сломал – запнулся о загнутый угол истертого коврика на входе в столовую и полетел по пологой дуге, едва не ударившись башкой о ступеньки лестницы. Чудом спасся. Навстречу какая-то баба, подозреваю, что из этой же столовой, с осуждением и нескрываемой злостью – а поправлять коврик Вася будет? Я примирительно ответил – пусть Вася и поправит, а я из-за этого коврика чуть шею не свернул. Нехай в сторонке полежит. Хрен ли старье на входе постилать, тут вон хозяйственный по соседству – могли бы и разориться на новый.
Полемика мгновенно закончилась, в виду отсутствия аргументов у противоположной стороны. Я был неожиданно обозван некультурной свиньей, на что эмоционально ответил в том же духе и прошел наверх поглощать обеденные котлеты.
Но настроение падало стремительно, котлеты застревали в горле, хотелось все бросить и спуститься вниз, чтобы этот блядский коврик таки поправить. Не поправил – давился, но не унизился.
Вроде бы я прав, а чего-то гложет. Почувствовал себя быдлом. Утром еще быдло осуждал, а днем сам себя им почувствовал. Надо было коврик поправить. Подставить так сказать левую щеку. Не убыло бы. Чего там сложного? Да сложного вроде и ничего, просто унизительно как-то – меня в бок пырнули и предлагают орудие убийства еще подобострастно тряпочкой после этого протереть. От собственной крови. Извините-с…
Дело не в коврике. Дело в «гложет». И зачем мы так сложно устроены? О чем тут глодать, казалось бы?
В наказание наложил на себя епитимью – не выпил вечером стакан любимого пива Бланш де Брюссель Розе в Пинте. Зять мне специально его презентовал. Не дешево – 320 рублей за поллитра. Но я отнекался, что завтра с утра за руль, типа не хочется – и не выпил. Помучить себя решил. Сейчас думаю, вот придурок! Пиво из организма за два часа полностью вылетает и я это знаю. Но епитимья! За тот, сука, коврик и за внезапное ощущение себя быдлом.
Быдлом я быть не хочу. Так то я хороший вроде, правильный. Хотя бывает, что бычок-другой нет-нет да и выкину из окна машины на дорогу. Грешен. Понимаю, осуждаю, раскаиваюсь, но окурки бросаю. Как-то машинально. Из каких-то размашистых девяностых годов это может? Типа, о чем ты пацанчик – о каких окурках базар, если жизнь на кону? Неизжитое, но явно требующее изжития.
А вообще ожесточились как-то люди с повышением уровня жизни. Сухие все и жесткие стали. Я заметил – они живут семьями, кланами, генитальными кругами, сферой своей биологии, а остальное их интересует только лишь как приложение ко всему этому. Паркуются как хотят – вкривь и вкось, также ездят, толкаются на базарах и пляжах, лезут нагло без очереди куда бы то ни было, врут «на голубом глазу», но в этих своих аурах они очень даже приличные люди.
Смотришь какая-то харя несусветная – молодой еще, а пузо, бритая башка, два подбородка спереди, три сзади, майка-тянучка и трусы – «реальный пацан», ей богу. Подойдет поближе, чего-то спросит, поговорит слегка и уже вроде как в сферу его слегка попадаешь – и вроде и ничего себе так мужик. Морда «с ноги просит», а сам вроде нормальный. Мимикрия может это всё?
Трудно оставаться «не быдлом» для окружающего современного мира. Тут как-то очень неуютно стало. Ходим вдоль решеток, ездим по линиям, курим в отведенных закутках, пьем в отведенное время, презервативно трахаемся в отведенных возрастных рамках, читаем и смотрим отведенные СМИ и каналы, пишем, снимаем кино, творим, полемизируем на бесконечных рингах только на отведенные темы. Такое ощущение – находимся под колпаком. Не проболтаться бы при родах или при падении с коврика, не выдать бы себя. Мяукнул не «по-нашенски» в кутузку. Наймит, предатель и либераст. А не мяукай, когда все хрюкают.
Люди на улицах не смотрят в глаза, они зыркают, ходят через одного в форме, черный низ-белый верх старшеклассников, кадетов и офисных девиц делает их похожими на юных друзей милиции и такое ощущение – тебя тут здорово подозревают. Подозревают все и вся – чуть ли не в террористической содомии и тайных зарубежных грантах. Зырк! И кажется сейчас заорут – «Вот он, наймит! Хватай его! В шоры! Да на дыбу его!!!» А черно-белая офисная девица еще мстительно пнет «врага народа» острой лакированной туфлей в интимное место.
А хрен его знает? Может и заорут? Орали же, и не так уж давно по меркам столетия. И как-то все и всё проглотили. Объяснили же тогда всё – в целях повышения, в соответствии с указаниями, враг не дремлет, осознанная необходимость, тяжелое наследие и будь готов – всегда готов!. Объясняют и сейчас. Как обычно – геостратегическими интересами и особым путем. Солидно и малопостижимо. И верно. Зачем париться тем, чего не понимаешь?
Быдлом быть модно. Я вчера с ковриком очень модно и предсказуемо себя повел. Ответил на свинью свиньей же. И незаметно сам стал именно свиньей, как требует от меня время. Чтоб не выделяться особо. А может и был ею всегда? Меня то ведь тоже интересует только собственный круг, а то что творится вокруг с молчаливого согласия масс, я умудряюсь не замечать, а если уж совсем лезет в глаза – просто закрываю их и несколько секунд медитирую, повторяя – «Ничего нет, никого нет, все это только кино». И, раскрывая очи, вместо «аминь»» бормочу «авось».
На несколько минут действительно становится легче. И вправду – разве же может это все быть правдой? Это же сон. Это же фильм. Это же просто пластинку заело. Но облегчение быстро проходит и снова со злобой засовываешь очередную сигарету в зубы, а потом не менее зло швыряешь окурок на дорогу из окна. И хочется обозвать кого-нибудь свиньей. Все равно кого и, в общем-то, все равно за что.
Пока окурок летит вниз внезапно озаряет – какая же тонкая грань отделяет меня от морального урода. Как мгновенно все встает с ног на уши! Меня затронул мир, когда я не был к этому готов. Ковриком. И сразу испарились все литературные и логичные предложения, анализ провалился в жопу синтезу, сдержанность и уважение отправились ко всем чертям.
Да пошла ты! Вот тебе и весь анализ. Защитный гандон с яркими надписями «Я очень приличный человек! Я совесть и честь нашего общества! Я и член и корреспондент всея Руси!» мгновенно порвался, как мыльная пленка на пузыре. И оказалось, что никаких нимбов избранных трубадуров, о которых так долго и сочно говорили знатоки в изысканных литературных кругах, просто не существует. Обидно, ведь легионы искусствоведов защитили на этих светлых образах массу диссертаций.
Гребаный коврик! Из-за тебя я больше никогда не зайду в эту столовую. Неплохая вроде столовка – без изжоги, но если я буду продолжать в ней обедать, изжоги мне точно не избежать. Потому что там я буду постоянно помнить о своем позоре.
А если завтра в другом объекте общепита произойдет то же самое? И я унижу сам же себя своими мерзопакостными оскорблениями еще в чей-нибудь адрес? А потом еще в одном и еще...
Впереди голодная смерть. Хоть объектов вроде еще много, но замаскированные под коврики грабли позора лежат в каждом их них.


***



Когда ты молод, ты можешь все, что хочешь. Проходит время, потом еще и еще… и у тебя не получается даже хотеть. За это молодые презирают «взрослых». Они им кажутся пришибленными, немного ущербными и, по их мнению, ничего не могут и ни на что не способны.
В молодости мы часто страдаем. Это самое эмоционально насыщенное время. Накал страстей, кипение чувств, желание изменить мир – все это кажется таким естественным и органичным в эти годы. Нам трудно справиться с раздирающими нас способностями. Их много и все они разные. Они влекут нас в разные стороны, раздирают на части, и не будучи должным образом структуризированы, пусть красиво, но бессмысленно, сгорают в небесах фейерверками, вместо того, чтобы быть сконцентрированы и направлены узким тепловым лучом в тот или иной костер наших возможностей, зажигая созидательный огонь таланта. Все молодые потенциально талантливы, однако редко кто из них оправдывает свою потенцию.
Молодость заканчивается очень стремительно. Постепенно мы осознаем, что начинаем стремиться к обретению душевного равновесия. Молим бога, просим его оградить нас от напастей, страстей и мучений… И когда нам очень больно мы начинаем вопить: «Господи, ну когда это все кончится!»
Добрый боженька, внимая нашим мольбам, выдергивает вилку из розетки и отключает нас от себя. Он жалеет нас, ведь, мы слабы и быстро устаем общаться с божественным энергетическим полем. Оно имеет очень высокое напряжение и сложную, изощренную структуру, которую мы никогда не сможет постичь до конца. Она, такая простая на первый взгляд, при более внимательном рассмотрении совершенно нелогична и человеческим разумом абсолютно непостижима. Трудно долго жить в мире, который основан на совершенно других принципах, нежели земной. Трудно вникнуть в суть божьего промысла, когда ты молод и мудрость еще не является твоим достоинством.
Долгожданное отключение от бога успокаивает, и нам, издерганным от несогласия с этим миром и от бессмысленной борьбы с негативными обстоятельствами, наконец-то, становится все равно. Помните, как мы страдали и мучились? Как же нас трясло когда-то, скажем, от неразделенной любви. Казалось, этому не будет конца… Мы, молодые и красивые, даже не хотели жить.
И вот как-то раз, утром, мы вдруг проснулись (ну помните же?), и не почувствовали совершенно ничего. Пустота… И порадовались этому новому для себя чувству.
Но закон равновесия суров – за все надо платить. Получая долгожданное спокойствие, мы, однако же, теряем то, что зовется возбуждением, стрессовым состоянием или душевной вибрацией – теряем состояние, связывающее нас с богом. Желанный душевный мир неожиданно превращается в скуку – приходит застой в мыслях и то самое (помните?) отсутствие желаний. Из фантастических и ярких желания становятся стандартными и серыми – купить квартиру, машину, компьютер и прочие вещи обихода… Реализовывать свои вчерашние юношеские мечты и наполеоновские планы совершенно не хочется. Бунтарство заменяет смирение с судьбой и безразличие к окружающей действительности. Мир тускнеет, затуманивается, приобретая сероватые оттенки. Время течет медленно, тягуче. Оно становится похоже на кисельную массу.
Так живут почти все. Живут долго и скучно, лишь иногда вспоминая яркие пятна того, «неспокойного», периода жизни. И ежатся при этом, не понимая, то ли их трясет от восторга, то ли от ужаса… Но на всякий случай люди отгоняют свои крамольные воспоминания. Они не хотят повторений и продолжают жить дальше. Затем спокойно помирают. И все… Их след на земле теряется в сизом тумане даром прожитого времени.
Но некоторые не могут смириться с однообразием мутного киселя. Они мучаются, потому что в этом сыром тумане в их сердца, словно змея, вползает тоска. Кто-то называет ее красиво - меланхолией, а кто-то медицинским термином – депрессия.
Стоит впустить в себя тоску всего один лишь раз и невозможно от нее избавиться до конца. Очень трудно вырвать ее из уютного гнезда нашей души. Она словно пиявка отрывается кусками и регенерирует внутри, вновь и вновь восставая из пепла. И продолжает пожирать нас, оставляя за собой только пустоту. Убить ее можно только путем разрушения своего собственного сердца.
И однажды, наплевав на него, эти некоторые попросят бога снова подключить их к его энергетическому полю и вернуть былую обеспокоенность и чувствительность.
Бог с радостью вновь ввергнет просящих в пучину неразрешимых проблем, заставляющих возбуждаться, нервничать и страдать. Чаще всего он дарует им любовь или муки творчества. Они приходят, и жизнь вмиг перестает быть однообразной. В нее, круша все нормы, стандарты, чертежи и лекала врывается дикий вселенский хаос.
Только вот беда - второй раз бог может человека не услышать и от своей опасной энергетики не отключить. Да, скорее всего, мы и сами не захотим отключаться. Хаос притягателен. Из хаоса зародилось все. Там есть и прошлое, там есть и будущее. Они перемешаны в едином котле и сосуществуют рядом, ибо временных рамок там нет. Хаос вечно кипит на грани ядерного взрыва. Тот, кто соприкасается с хаосом – закипает вместе с ним. Его кровь бурлит, разрывая сосуды, раздувая мозги, и все его нервные окончания загораются подобно лампочкам на елочной гирлянде.
Форсаж. В таком состоянии человек способен на все. Главное, не бояться, главное давить и давить на педаль газа, не обращая внимания на повороты, горки и кюветы. Только так можно победить свою рабскую сущность, только так можно стать подобному богам. Пусть ненадолго, но можно.
Только неуспокоенный, вибрирующий, нездоровый человек способен созидать нечто такое, отчего у окружающих захватывает дух, приводит в восторг, в состояние наслаждения сотворенным творческим объектом. Только такой арт-объект способен тронуть человеческие души. Он способен взорвать. Потому что он не совсем наш. Он божий. В нем есть красота и гармония, соединенные с нечеловеческим накалом нестандартных, неземных ситуаций. В нем есть потаенное знание чего-то такого, что утеряно изгнанными из рая людьми навсегда. После их знакомства со змеем-искусителем, все упростившим до идиотизма и сведшим сложную, тонко сплетенную из эфирных нитей жизнь божьих созданий, к банальным попыткам постоянно удовлетворять свои низменные потребности, люди потеряли свои крылья.
Глядя на эти шедевры, зритель понимает – человек это действительно звучит гордо и создавался он для какой-то другой жизни, не похожей на эту непрекращающуюся круговерть вечного выживания на чужой планете. Люди - это не ползущие по грязи гады, люди это небесные ангелы.
Шедевры создаются только неадекватными людьми. Ведь если ты летаешь, а не ползаешь, если за экраном, на котором тебе показывают «норму» жизни, ты видишь что-то совершенно другое, если ты не довольствуешься предложенным тебе сюжетом и твердо знаешь, что все, что тебя окружает это завуалированная ложь – ты и есть неадекватный человек. Психобольной. Тебя лечат, тебя жалеют и презирают, не понимая, что юродивость это не болезнь, а божья отметина.
Сегодня царствует эрзац. Времена, в которых мы живем, потомки назовут «Эпоха Как бы». Правдорубы и психи, а ля Сахаров, Высоцкий или Есенин, не в чести. Всем, подключившимся к божьему свету, обрезали провода при помощи высотных садовых ножниц, в целях их же безопасности, а, главное, затем, чтоб не мешали пролету правительственных летательных аппаратов.
Все что создается ныне, создается в отсутствие божьей искры и, естественно, шедеврами считаться не может. Это просто подделка, копия, вода со вкусом водки, соевая масса с запахом тушенки… Хотя, надо признать, создается часто все это вполне качественно и грамотно. Оно ровненько и добротно скроено. В нем все логично и аккуратно, без шероховатостей. Комедия вызывает запланированную улыбку, драма сочувствие, детектив заинтересованность, картина задумчивость и цоканье языком…
Внешние признаки шедевра налицо, но почему же все - таки это не шедевр?
Да потому что он способен вызвать у читателя (зрителя) лишь удовлетворение и легкий зевок. После него спокойно спится и память о нем очень коротка. Он земной и о земном.
Он удовлетворительный.
Когда мы пишем запланированные романы или необходимые для нужного объема авторских листов сборника рассказы, снимаем никому не нужное кино по заказу Гостелерадио, осваиваем выделенные средства, ставя на сцене скучные спектакли, высекаем гигантских «женщин с веслом» на постаментах, мы, скорее всего, просто удовлетворяем свою потребность в известности, походя удовлетворяя потребности общества в заполнении творческих пустот.
Нас знают, пустота заполняется. Что еще надо? Публика остается спокойной - все на месте, порядок обеспечен. Ее не гложет тоска от вакуумных, ничем не заполненных мест на книжных полках и литературных сайтах, голые стены гостиных в своих домах, пустыри в скверах, на площадях и набережных. Ее психика остается в равновесии.
Сохранить равновесие - основная задача общества в целом. Эмоции разрушают его. Мешают воцариться стабильности на Земле навечно. Каждый правитель уверен - их надо исключить из повседневного рациона. Эмоции будят, они куда-то влекут, вызывают слезы или радость, они тормошат и бьют под зад, заставляя людей хотя бы делать попытки высовывать головы из болота, в которое они сами себя посадили. Это всегда очень опасно для власти. Потому что непредсказуемо. Самые страшные войны на земле – это бунты рабов. Память о них сохраняется в веках. Открытое или завуалированное рабство сохраняется тысячи лет, являясь основой раз и навсегда установленного порядка. Без него ход цивилизации невозможен.
Да, мы сидим в болоте. Тепло и, в общем-то, все понятно. У нас есть обозримое будущее, и есть даже какая-то уверенность в нем. Мы создаем произведения размеренно. Нас не прет, не мучает, мы ровно спим по ночам – пишем в свободное время. Аккуратно, по часу в день, мы отписываем по пять запланированных страниц, не более, или, подходя к мольберту, делаем несколько необходимых мазков на заказанном кем-то портрете и идем спать. И ночью наши творения нам не снятся. Герои не льют слез, не страдают, не бьются в истерике, не ждут неизвестно чего у самого синего моря… Они спят вместе с нами.
Авторы просто вылезают на мастерстве. Гладко складывают буковки в предложения, грамотно расставляют знаки препинания и соблюдают в развитии сюжета требования современного мейстрима. И свое произведение создают не оттого, что не могли его не создавать, а для денег, известности или еще по какой-то подобной причине. Может быть, даже только лишь потому, чтобы их не забывали. Потому что память о «нешедевральном творчестве» очень короткая. Что тут долго помнить? Кого тут долго помнить? Несть числа «успокоенным» авторам современности!
Современное творчество, да и вообще жизнь, оцениваются на «троечку». Самая популярная оценка. Сдал экзамен? Сдал. Перешел на другой семестр, курс? Перешел. Ну, не получил стипендии, читай награды в виде громовых искренних оваций. Да не получил. Ну и хрен с ней с наградой – «чистый погон – чистая совесть». Мы пскопския, чё нам…Не графья, чай...
Музы давно не летают над нами. Ведь Музы это ангельские создания, они от бога. А бога с нами нет. Его нет и в наших «шедеврах». Он отключил нас от себя – мы же сами просили его об этом. Так чего же мы хотим?



***
(из жизни поросят)


Ждать больше нечего. Счастливое «завтра» уже наступило и, минуя стадию счастливого «сегодня», шагнуло на просторы нашей Родины прямиком из счастливого «вчера».
Эти радостные «вчера» и «завтра» слились в одно целое, и уже неотличимы друг друга.
А как их отличить? Разве что по покрою одежды, по наличию или отсутствию ромбов в петлицах заплечных дел мастеров, по маркам полицейских машин и автозаков, по уровню громкости аплодисментов переходящих в овации на слетах единомыслящих или по степени спертости дыхания от переполнения верноподданическими чувствами огромного числа представителей творческой интеллигенции перед отцом нации? Или может по амплитуде вибраций дрожащих от страха перед отцовской немилостью коленей? По точечным папашиным плевкам в назначенные на заклание лица? По качеству его словарного запаса, заставляющего эту самую творческую интеллигенцию оправдывать такое вот свободное толкование русского языка идеологией "теории официальной народности"? Оно, это толкование, приносит неописуемую, прямо таки животную радость народу, а точнее - темной массе неграмотного быдла. Быдло хорошо понимает только один язык – язык гопников из сериала «Риальныипцаны».
Наш пцан! Правильно говорит!
"Для ограждения от революционных идей необходимо, постепенно завладевши умами юношества, привести оное почти нечувствительно к той точке, где слияться должны, к разрешению одной из труднейших задач времени (борьбы с демократическими идеями) образование, правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплою верой в истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества". (Граф С.С.Уваров, 1832 год)
Что имеем в результате? Россия быдлеет на глазах.
Времена неотличимы друг от друга. Все слилось в одной темной трубе в единую серую массу. Слипаются времена, слипаются люди, слипаются мечты… Оно и не может быть по-другому. Оттого, что в каждом из нас живет вживленная когда-то неизвестными создателями генная программа – оставаться рабами, тянуться к рабству, жаждать его, видеть смысл только в рабском состоянии. Свобода нам не нужна.
Нам просто необходим вождь - очередной понятный всем «риальныйпцан». Он сидит в нашем подъезде на лестнице, окруженный своей кодлой и откровенно издевается над нами. Плюет в нас, харкает на пол, швыряет бычки, хлебает пиво из полторашки, ширяется, шмонает наши карманы, освобождая их от последних денег, заставляет петь вместе с ним блатные песни и тискает за титьки наших женщин… Жильцы дома сидят под стальными дверями своих конур и, бессильно подвывая, слушают эту вакханалию. Никто не выйдет заступиться за оскорбленных, никто не возьмет в руки черенок от лопаты или утюг, чтобы разогнать эту шарагу. Ботанам страшно.
А если вдруг кто-то и выходит сделать банде замечание, то никто и никогда не выйдет вместе с ним. Потому что рабу не преодолеть хромосомные препоны своих программ. Потому что известно, что будет.
- Выскочил, сука? Выпендрился? Мочи урода!!! Все пинайте, суки!!! Все!!! Не хрен раскачивать лодку! Подъезд это наша корова и мы ее доим, понял? Мы здесь навсегда! Пожизненно!
Телевизионная змеиная головка микрофона, слегка раскачиваясь, гипнотизирует, уставившихся в домашние жидко-кристаллические ящики, кроликов. Тихо! Идет марафон оболванивания. Уже четыре с половиной часа. Внемлите, бандерлоги! Верьте мне, дебилы! Зачарованные животные прижимаются друг к другу теплыми, беззащитными боками, вздыхают от уважения и громко радуются: «Как он верно сказал! Так его! Точно - поросенок он, свинья подзаборная, расстрелять такого надо и вообще надо расстреливать их всех, вешать на фонарях!!! Верните смертную казнь!!! И будет нам счастье».
А что этот? Этот самый оскорбленный «поросенок»? Может быть, обратится, как положено, в суд с иском о защите своей чести и достоинства? Никогда. Потому что честь и достоинство – не являются его достоинствами. Поросенок борцом быть не может. Он будет тихо потеть, попердывать и с тоской глядеть в окно на площадь перед своим губернским белым ( а, у них у всех белые) домом. И понимать, что смотреть ему отсюда осталось совсем чуть-чуть… И надо срочно что-то делать, но вот что? Тяжелый папашин плевок приводит его в состояние ступора. Все! Скомпрометирован… Поросенок теперь может только оправдываться (может быть даже и без вины) и просить о снисхождении. Но просить некого – к телу его больше не допустят. Его удел – ждать милости от прокуроров, что накинутся на него, отрабатывая высочайшую команду «фас!». Он прилюдно ( обязательно прилюдно, ибо это часть пиара) будет раздавлен, потому что выбран для этого. Брызги, оставшиеся от него на обоях, как звездочка за очередной сбитый самолет. Знайте граждане - за штурвалом страны – ас!
Скоро раздавят и нашего градоначальника. Этот вообще не «из обоймы». Мне вообще непонятно, как он продержался на своем месте целый год. Его тоже сделают поросенком – навесив на политический трупик все свои грехи. И он будет сидеть, потеть и оправдываться… Подстава и компрометация – любимое занятие бывших чисторуких, холодноголовых и горячесердечных. Избиратели утрутся, замолкнут и тихо поскрипят зубами, а потом… Потом как всегда все забудут и всех простят во имя какого-то там «во имя». А ведь поросенок-то не он – поросята это мы – горожане, посмевшие лишь подумать о том, что мы можем что-то там поменять в пищевой цепочке этого порядка… Мэр - это так. Это нам в назидание. Чтоб сидели тихо и в подъезд с утюгами не высовывались.
Поросят едят, ребята. Они для этого и существуют.
Времена не меняются. Марши узколобых физкультурников и демонстрации пролетариата с плакатами: «Собаке собачья смерть!!!» будут проходить и в новом гламурно-компьютерном веке.
Не хочется так дальше здесь жить. Вообще не хочется нигде жить, зная, что все возвращается и возвращается не только сюда. Весь мир стремительно раскаивается в том, что он имел наглость мечтать о свободе и даже сумел рассмотреть ее кусочек сквозь щелку на мгновение раскрытой двери. Как страшно быть свободными!
Мы снова ищем опоры в вождях, религиях и рабских моралях. Сами засовываем себя в тюрьмы, огораживая пространство вокруг себя секьюрити разных мастей, миноискателями, системами слежения и рентгеновскими аппаратами. Просто новый уровень. Генные программы возвращают нас всегда на одно и то же место.
Осторожно, дамы и господа! Двери закрываются. Наш поезд едет по кругу. Следующая остановка – тридцать седьмой километр.


***
(размышления о нашей политической недостойности)


Почему русский человек всегда недоволен той жизнью, которой он живет? Даже самый, казалось бы, довольный и сытый.
- Не то что-то, – ковыряет он в носу, недовольно разглядывая черную икру на золотом блюде и шедевры подлинного Коровина в залах своего особняка. Все не так. Он шел к этому благосостоянию всю жизнь - ломал себя, ломал других, изворачивался, химичил - и вот пришел. А оно не то…
И это сытый. А голодный? Чего уж тут говорить.
Все достигнутые цели и устремления кажутся нам нелепыми и даже глупыми. И недовольство результатом жизненных усилий заставляет нашего человека постоянно искать что-то другое, не такое как есть сейчас. Впрочем, найдя и добившись этого «другого», он опять понимает, что сам себя обманул и это снова не то, чего он хотел.
Что он все время ищет? Почему это происходит? И почему у него ничего не получается?
Он идеалист. Идеалист испорченный некачественно написанными для него идеями. В начале начал это была идея сожительства с агрессивной Природой, затем, сильно подкорректированная в сторону детских чудес, идея единого бога, затем мир всеобщего братства, который почему-то надо было строить на костях, причем, как оказалось, на своих же… Теперь в воздухе витает какая-то новая ущербная идейка. А ля – «обогащайтесь, потребляйте и будет вам щасте!». Причем именно так ЩАСТЕ, ибо так проще… Богатый потребитель совсем не обязан быть грамотным.
Считается, что без внедренных в нас идей нам нельзя никак. Мы без них дичаем. Они – это те благословенные сочные луга, на который уважаемые пастухи гоняют овечье стадо через леса и долы. Не будет веры в существование этих лугов – уверены пастухи, - стадо разбредется и мгновенно станет диким.
Фундаментальное знание того, что наш народ это стадо слегка окультуренных баранов присуща всем без исключения российским правителям. Варяжские гости, князья, цари, генсеки и президенты с их дворами, политбюро, «семьями» и «ближними кругами» постоянно озабочены изменением генетики русского народа, наделению его новыми качествами и приведению его к каким-то, только им известным рамкам.
Они не хотят довольствоваться тем народом, что у них есть – они хотят управлять каким-то другим народом. Идеальным. Мы абсолютно не соответствуем представлениям помазанников о народе, как управляемой массе. Не то и все… То народ слишком глуп и необразован - то слишком умен и изворотлив, то ленив и трусоват - то слишком буен и героичен… Нестабильность и несоответствие программе мешает пастухам приноровиться, прицелиться и хлестануть кнутом туда куда надо.
Ничего не получается у правителей. Не совпадает облик российского быдла с обликом покорного, смирного и послушного быдла цивилизованных стран. Не такой он. И рамки, в которых стоят наши бараны, искривлены под немыслимыми и нецивилизованными углами. И вдолбить быдлу, что оно не так стоит, они не умеют. Это вдалбливание в непокорные и непонимающие чего от них хотят головы происходит у них только одним способом, по-дедовски – путем кнута, дыбы и вырванных ноздрей.
Каждый правитель нашей Родины болен одной болезнью - он чувствует себя мессией. Он почему-то считает, что избран по какому-то божьему промыслу и призван облагородить нацию, изменить ее гены, сущность, природу. Он просто обязан, отобрав у людей привычные радости, заменить их на искусственные новые. На них, искренне считает он, ему указал Господь, вручив бразды. Его укрепляют в этой уверенности и назначенные им же в святые знакомые по несвятому прошлому жрецы.
Всякий правитель очень страдает оттого, что другие не видят нимба над его головой. Он мученик. Ведь он искренне хочет сделать нас лучше. Окультурить, привести к общим правилам. И постоянно обижается на то, что народ ему достался какой-то не тот, неблагодарный. Нестандартный. Или не привитый, говоря языком садовника. Дичок с кислинкой.
Каждый правитель всегда твердит нам: улучшение Родины нужно начинать с низов! Каждый из нас должен измениться и проникнуться…
Ведь, это мы - нищие умом и духом низы виноваты в том, что его прекраснодушные и интеллигентнейшие наместники-чиновники погрязли во взятках, в злоупотреблениях властью, в воровстве и угодливой подлости. Зачем мы даем им взятки и смущаем честнейших и преданнейших людей? Зачем компрометируем цвет нашей нации? Любимый лозунг обращенный к народу: «Начинайте с себя!». Типа, а нам-то чего начинать, мы и так безгрешны.
О том, что всем давно известно - рыба тухнет с головы - правитель слушать не желает. Ему незачем изменяться и подстраиваться под руководимый им народ. Он не желает знать ни народного менталитета, ни обычаев, ни морали, ни веры – ничего. Он не понимает, отчего народу хорошо, отчего плохо, что его приводит в восторг, а что в уныние. Ему плевать на то чем он живет, на что надеется и о чем мечтает.
Во веки веков народ всегда был недостоин своего правителя. Непогрешимость власти возведена у нас в закон. Именно ее воспевают продажные деятели политики, искусств, образования… А всевозможные жрецы различных конфессий особенно в этом преуспевают при всякой, даже самой сатанинской власти.
- Всякая власть от бога! – говорят они, извращенно толкуя объемистые религиозные книги с крестами, полумесяцами, звездами, а также серпами и молотками, - они (правители) знают куда вас вести! Повинуйтесь, и будет вам это самое щасте! (см.выше).
У моего (давно покойного) дальнего родственника, ни за что отсидевшего в большевистских лагерях лет двенадцать, на одной груди была наколка со Сталиным, а на другой - церковная маковка и слова: «Нет в жизни счастья!». На ногах же было вытатуировано: «Они устали!»
Прелестный набор, наглядно свидетельствующий о том, как же мы устали от этих разных богоизбранных мессий…



***
Два противоположных человеческих пола. Оба составляют единое человечество. Существовать друг без друга не в состоянии. Ну не могут и все... Каждый ищет себе пару сообразно своим представлениям о ней. Часто весьма изощренным. Эти самые представления - есть продукт сугубо внутренний и противной стороне совершенно не понятный. Как ОН может соответствовать ЕЕ представлениям, когда он вообще не имеет представления, а что это такое быть женщиной, чувствовать как она, думать, одеваться, заниматься любовью и пр.? Никак. Он никогда не будет соответствовать им.
Но жить-то надо. Надо что-то делать с этими дурацкими представлениями, надо как-то стирать нарисованные своей рукой на небесном своде идеалы, чтобы не остаться на противовоположной от противоположной части человечества стороне. Впрочем, это не о женщине, это о вообще.
Снижать планку? Довольствоваться малым? Пусть хоть кто-то, хоть когда-то, пусть даже не навсегда и не на белом коне ( - в хрустальных туфельках)? Вроде какая-то фигня. В драных опорках, небритый и двух слов сказать не может, пьющий к тому же (глупая, ленивая, оплывшая и ревнивая неумеха) – не-е не хочется. Ну его на хрен, лучше одной ( -му). Или может, подниму его(ее) до уровня, пусть не до планки моей, а хотя бы стоя стоять научу? Или все ж таки лучше одной ( -му)? Что это мокрое такое? А-а-а… Это подушка, еще от слез ночных не высохла. Нет одной ( -му) оставаться тоже не хочу.
А чего хочу? Ну... этого на белом... А он есть? Или он только в моей голове? Ну, вот же у других, что-то этакое встречается, кому-то же везет... Их рыцари прямо в алых плащах и сверкающих кольчугах валяются на уютных диванах и лениво тычут в экран телевизоров пультами, благосклонно даря «своим дурам» ослепительные белозубые улыбки. А что если отобрать этих «идеальных» у неидеальных «счастливиц»? Влюбить и вытащить с насиженных диванов? Чем я то хуже?
Ой, нехорошо как-то, прости Господи, за мысли такие. Женатый любовник, даже при всей его идеальности, вреден. Простить ему чужую измену можно только лишь любя его по-настоящему, бесконечно и безнадежно надеясь на то что он станет твоим. А любовь и вечное ожидание, это такие болючие штуки, товарищи, что лучше, наверное, не надо.
Эй, да кто тут вообще-то есть? Как в анекдоте что ли?
- Ау! Где тут нормальные мужики?
- А у тебя что – выпить, что ли есть?
Тьфу! Опять ты малохольный, неидеальный ты мой. Ну, иди сюда, что ли. Пожалею хоть, рубашку тебе простирну. Ну, свинья свиньей… Не чавкай! Помойся… А вроде и ничего ты, если сбоку и издали. Зубы чистил? Ладно, ныряй под одеяло, пробуй, сволочь, тела моего белого…
Не то, все не то… А впрочем. Может пусть остается? Стерплю, так может и полюблю еще?
Чушь? Да нет - жизнь.
Когда мы требуем от другой стороны идеальности, мы вряд ли себе представляем степень своего несоответствия его представлениям о том, кого он хотел бы видеть рядом с собой. Чужие мечты всегда кажутся нам неправильными. Мы заранее уверены в собственном превосходстве. Мы не желаем становиться ни на чью сторону, чтобы ее понять, чтобы посмотреть на себя с другой стороны. Нам не нужна объективка. Зачем? Мы совершенны, идеальны. И если мы что-то кому-то даем, значит, нам должны за это заплатить. Иначе мы давать не будем. Мы считаем - так устроен этот мир.
А ведь мир устроен не так. Бог задумал его другим и заповеди нам подарил и просил любить всех и вся и щеку другую подставлять и терпеть. Почему же так - каждый считает себя верующим, но никто не согласен жить по божьим законам? Трудно это, гораздо проще жить в супермаркете.
Но никакой магазин счастья ни одному человеку не подарил. А если все-таки попробовать не считать себя дурой ( дураком) оттого, что ты отдаешь, не прося ничего взамен? Просто так. Как тот медвежонок или ежик из мультфильма? Ведь они стали счастливее, а мы со своей рыночной моралью - нет.
Страницы: [1] [2] [3]