Миронова Е.
Дневник Показывать
Поэма функционирует через систему антитез, пронизывающих художественную структуру произведения. Изначально антитезы формируют некое двоемирие между мирами Матвея и Наяды: контрастное сопоставление образов утонченной культуры и цивилизации, составляющих мир Матвея и образов дикости, первобытности, окружающих Наяду. Так автором моделируется мифологическая картина мира, которая постепенно проступает под одеждами бытовой судьбы.
Каждый из героев живет в сотворенной им реальности. Но при столкновении мира высокой поэзии и мира природной бытийности происходит не локализация противоположностей, а их синтез. Непроницаемость друг для друга и возможная разрушительность по отношению друг к другу и к себе сменяются гармонией понимания и взаимопроникновения конец поэмы исходное двоемирие превращает в удивительно целостный мирообраз. И это есть жизнь, в ее чистейшем образце считает автор.
В этом смысле весьма показательно движение героев по ландшафту текста, которое есть отраженное действие духовного сдвига, когда человек преодолевает в себе всю предыдущую картину мира, изгоняет ее из себя и начинает обретать очертания новой картины мира. Поэтому неслучайно Матвей перед тем, как переосмыслить свой мир заново, прыгает с высокого обрыва, т.е. спускается с небес на землю:

Перебирая в воздухе ногами, как будто продолжая бежать, и так же ритмично двигая локтями, Матвей взмыл вверх и, описав широкую дугу, топором ухнул в синюю глубину, подняв радужные брызги. <> Господи, как жить хорошо!!! Как хорошо жить!!! Красота! Блеск! Умирать не надо! Внутри Матвея улыбнулась Наяда. Боттичелли, - взаимно улыбнулся Матвей, - Боттичелли, все-таки Боттичелли...

Наяда, в свою очередь, наоборот, приподнимается над окружающим миром, приподнимается над собой, соприкасаясь таким образом с интуициями высокого порядка:

А блудная дочь уже давно спала, разметав по васильковой подушке свои перламутровые волосы, и снился ей безгрешный Матвей: взявшись за руки, они беззвучно плыли над жемчужной косовицей, над синеющей вдали старинной часовней и их ласково пеленала поземка белоснежного тумана, чуть тронутая мерцанием - сказочная подвенечная фата на двоих.

Сказочная подвенечная фата на двоих, отождествляет собой метаморфозу культурных мифов в сказки культуры, которая снимает возможный трагизм текстовой ситуации, но нисколько не умаляет художественных достоинств произведения.
Автор соприроден всем мирам своих героев. Он вбирает их в себя как некая общая вселенная творчества вбирает в себя частные случаи, обогащаясь и усложняясь благодаря им. Если его герои, живущие внутри сотворенного им мира, абсолютно верят в его истинность (при всей, порой, абсурдности происходящего), то он, в качестве повествователя, оценивает этот мир еще и как мир сказки несерьезной и чудесной игры. Поэтому во всех произведениях Геннадия Лавренюка присутствует ироническая подсветка. Именно комическое придает его произведениям живость и реалистичность.
Сопричастность автора всем сторонам жизни, какими бы они не были при этом неприглядными или даже парадоксальными, утверждает тот эстетический идеал, который несет в своем мироощущении художник. Геннадий Лавренюк принимает эту жизнь такой, какая она есть, и это своё надтекстовое знание реализует в поэме посредством главного героя Матвея, которого он оставляет на пороге огромных перемен в сознании, в осознании себя, когда в другом человеке можно увидеть вселенную. Таким образом, то, что было свойственно только повествователю, становится принадлежностью героя, а значит, и принадлежностью читателя.

Подлинность знаковых комплексов Геннадия Лавренюка, умение соединить тонкие нити реальности и вымысла и придать всему правдоподобную устойчивость говорят о мифологической сущности его творчества в целом, которое теперь уже соотносится с историей духовных исканий человечества. Отсюда ощущение неоднозначности происходящего, неисчерпанности разворачивающегося действа одними только сюжетными ситуациями. За частными событиями, в каждой рассказанной истории открывается глубина вечных тем и мотивов, а сами истории это своего рода линзы, помогающие читателю разглядеть многие вещи огромного непознаваемого мира, настоящее прошлое и даже будущее всё то, что раньше упускалось из виду по причине вечной спешки и суеты.
Очень давно, меня потрясла неожиданная фраза: Человек может сойти с ума из-за одной пепельницы. И действительно, любая вещь невидимыми нитями соединена со всеми вещами этого мира, с настоящим, с прошлым и даже с будущим. Возьмите в руки пепельницу, всмотритесь в нее, вслушайтесь и она расскажет свою историю: историю про Человека, который держит в руках вселенную.


От историй Геннадия Лавренюка, писателя и художника в одном лице, вряд ли можно сойти с ума: над ними хочется плакать и смеяться, волноваться, печалиться и размышлять Но они потрясают не меньше, захватывают тебя в воронку чувств, ассоциаций и не отпускают до тех пор, пока ты не проживешь их до конца. По-настоящему проживешь каждой своей клеточкой прочувствуешь себя в том мире, который открывают перед зрителем и читателем работы Геннадия.
И занятия любовью, и сказывание историй требуют гораздо большего, чем хорошая техника, писал Дж. Барт. Именно об этом хочется говорить, имея в виду работы Геннадия Лавренюка. Вселенная его творчества настолько ярка и многообразна, настолько точна и естественна в каждой детали, что ты забываешь об условности этого вымышленного мира, не вспоминаешь о технике и мастерстве автора, а просто входишь в распахнутые перед тобой двери и наравне с повествователем творишь происходящее.
На моей ладони кусочек мозаики из произведения Наяда и Матвей. Поэма о смертельной любви:

Матвей рассказал ей, как однажды на выставке он потерял сознание перед картиной Ван-Гога.

Всего одно предложение, а в нем человеческий характер, жизнь, которой хватило бы на целую повесть. Деталь в произведениях Геннадия Лавренюка играет, пожалуй, главную роль. Все его творческое пространство обустроено и опредмечено посредством деталей. Они сродни насыщенным и лаконичным мазкам художника, пытающегося с помощью точечных прикосновений к полотну вечности зафиксировать ускользающие мгновения реальности. Чем больше читаешь Геннадия, тем отчетливее понимаешь: слово для него это такой же материал художника, как и писателя. Своих героев автор чувствует руками: каждый их жест, будь то проявление внешней или внутренней жизни персонажа, он пластически воплощает в слове, используя при этом все доступные художнику средства: кисть, краски и, конечно же, холст, который буквально оживает с каждым новым словом-мазком:

Там были написаны только одуванчики, - удивлялся самому себе Матвей: Маленький этюд, одни только одуванчики и больше ничего... Но в этом невыносимом, потустороннем свете, в этих сумасшедших вздыбленных мазках столько раздирающей душевной боли, столько земной страсти и нечеловеческой жизни... Этот гениальный Ван-Гог...

Ответственность и плотность каждого отдельного штриха, когда за любым движением и взглядом ощущаешь глубину психологической перспективы, у Геннадия Лавренюка велика. Погружение героев в атмосферу прекрасного посредством лаконичной детали, способной возбудить целый рой волнующих зрительных ассоциаций, занимает в творчестве автора особое место, напоминая об эстетике идеала.
Интересно, что внешняя жизнь многих героев описывается Геннадием самым тщательнейшим образом, но их внутренний мир находит при этом лишь самое общее выражение. Эта условность создает какой-то порог, останавливающий дальнейшее проникновение наблюдателем во внутреннюю вселенную героя. Создается ощущение непроницаемости, душевного заслона. Домысел это продолжение поступков персонажей Геннадия Лавренюка эхо, расширяющее образ, придающее ему новое измерение, новую значительность. Домысел окутывает Наяду дымкой таинственности, приподнимает ее над остальным миром. Казалось бы, внешне плоский персонаж приобретает неожиданную глубину, потому что позволяет читателю наполнить, прочувствовать и разгадать его самостоятельно.
В этом случае очень часто какая-то повторяющаяся деталь становится ведущей темой героя. Таковой в поэме становятся волосы Наяды, которые в каждом новом своем появлении (проявлении) в тексте удивляют читателя запасом полемической энергии: это и белая грива, метнувшаяся лунной поземкой в сторону пригорка, к лиловым стогам и копнам, и белокурые лохмы, и спутанные вермишелевые волосы в траве и заблудившихся листьях, и белые космы, и даже соломенные патлы
В конце концов, деталь словно бы отрывается от самой героини и начинает жить самостоятельной жизнью. Развиваясь вместе с действием поэмы, она (деталь) все время направляет наше внимание в глубь сюжетных ситуаций, к самому к центру. Возвращая читателя к одним и тем же деталям, автор не стремится добиться устойчивости впечатления. У Геннадия Лавренюка повторяющаяся деталь никогда не бывает статичной, он всякий раз подсвечивает ее под иным углом зрения, позволяя отследить новые контексты между героями. Такой впервые видит Наяду Матвей:

Наяда таинственно светилась в смоляных зарослях.
Дрогнуло под сердцем. Матвей стремительно зашлепал к Наяде, поднимая лунные буруны и взбалтывая вымытые звезды.
Глаза Наяды искрились невероятной мерцающей лунью, и вся она была необыкновенной - удивительной, возвышенной, одухотворенной.
- Ботичелли! - красотой коротнуло в горле и Матвей опешил от такой неземной красоты: - Ботичелли! <>
Отнеси меня вон туда. Шепнула невесомая Наяда, и ее белая грива метнулась лунной поземкой в сторону пригорка, к лиловым стогам и копнам.

Точнее, такой он ее придумывает (рисует) для себя и верит в нарисованное пылким воображением настолько, что, когда утром наступает прозрение, а образ обретает плоть и кровь и уже не помещается в искусственные эстетические рамки, мир Матвея начинает катастрофически трещать по швам и расползаться надвое, как та портянка, которую он в приступе ярости рвет пополам:

Белобрысая Наяда посапывала, свернувшись калачиком, и на ее длинных, свинячьих ресницах неподвижно темнела божья коровка. Матвея передернуло. Ему показалось, что Наяда за ним подглядывает. Белесые лохмы Наяды были спутаны, в крапинках сухой листвы и травинок, сбитая коленка кровоточила, а на бедре затягивался давнишний синяк. Мурашки предрассветного озноба усыпали ее оголенное тело, кожа была гусиная, в пупырышках. Над локтем вздулся расчесанный укус от комара, белела легкая царапина на шее. Высоко, почти на плече, скукожилась отметина оспы. Прыщик... И ноги толстые Матвей отвернулся. Господи, как ему плохо...

Таким образом, черта портрета, соприкасаясь с событийным потоком произведения, становится его движущей силой. Частица пластического мира оборачивается частицей сюжета. И в этом снова проявляется особенность творческого метода Геннадия Лавренюка художника и писателя. Детали такого рода укрупняются в своем развитии, обрастают все новыми смыслами и тяготеют уже к поэтическому символу.
Портрет при описании Наяды становится наглядным воплощением жизни человеческой души и отражает существенные свойства личности здесь ключ к тайне Наяды. Вот как пишет в комментариях об этом сам автор: В Наяде есть всё и Кустодиев и Боттичелли и исключая одну из сторон Наяда лишается многогранности образа. В ней есть даже Дали божья коровка на ресницах и даже нечто мифологическое: туман как волосы русалки, и в то же время рубенсовская плоть и осязаемость. Наяда сложна и симфонична как любая женщина по крайней мере, я пытался написать именно это одиннадцать ипостасей одиннадцать глав.

Русский поэтический XX век начинался интуицией Вечноженственного. Ее вибрации насыщают и собирательный образ Наяды, и другие женские образы в творчестве Геннадия Лавренюка.
Страницы: