Вообще-то - про рассказ "Не надо меня любить"

Однажды, ну, кто помнит, Бивис, изможденный подростковым любопытством, влетел в дамскую комнату с диким криком “ I am a great Cornhoolio! Сome out with your pants down!” (Я Великий - ну, по нашему, огурец, всем выходить со спущенными штанами!)
К его глубокому разочарованию комната оказалась пуста. Эта история - весьма символична для нашего конкурса. Супердесятка поэтов насыщена гендерными стихами и ни одна дама не дала поймать себя со спущенными - фигурально - штанами. Они красивы и мудры, они седлают дорогих кобыл и ведут популярные блоги, скучая, правда, о клубке, наглухо застегивают свое пальто. Да, они такие, успешные, творческие, красивые - это правда. Но не вся.
И вот, наконец, мне попалась такая дама - но на конкурсе прозаиков. Она даже громогласно заявила - “Не нужно меня любить!”
Правда - поздновато.
Нужно сказать, что тема не новая. Ее крепко задели Толстой, Голсуорси и Джойс, а они были мужики с понятием. Но писать в эту тему могли только исходя из собственного представления о том “А что они чувствуют?”
Толстой любил свою Анну - за что? Трудно понять, но из книги этого не следует. Иначе она бы раскаялась.
Ирэн - бедная жертва тупого собственника? Или расчетливая тварь, рубящая на части мир этого тонкого и основательного человека, совершающего непростительную глупость, чтобы остановить этот бред наяву?
Молли - наглая проститутка, бесцеремонно пользующаяся негаснущей любовью безвольного романтичного мужа или страдалица?
Мнения самих героинь об этом вопросе мы не слышали, может быть потому, что ничего страшного не случилось, ну Ирэн маленько пострадала. Ах да, Анна зарезалась поездом, действительно, было такое.
Но главного они не рассказали - а зачем, собственно, они замуж выходили?
Ирэн могла стать секретаршей, Анна - гувернанткой, Молли - распевать свои песенки и интересоваться Поль де Коком с очередным Cock - ом - каламбур Джойса, а не мой и было бы им счастье. Уж больно напоминают они мне девочек из веселого заведения - 25 долларов на руки за клиента - так это же иначе четыре часа посуду мыть! Горе ты наше горькое, судьбинушка ты наша горемычная.
Ну что мы о классике? Нам бы о рассказе поговорить - но, исходя из материалистического понимания истории - взглянем трезво на то, под влиянием чего формируется личность ЛГ нашего рассказа - да, пожалуй, и многих иных героинь.
Мир давно и безоговорочно признал эмансипацию. Если осадок от патриархата и остался, то только где - то на генетическом уровне. И лишь одно не предусмотрели борцы за женское равноправие - в то время, когда сознание слабо, находится в процессе развития - на него весьма легко влиять. А независимому женскому самосознанию - меньше века. А экономика должна развиваться!
Чтобы продавать с выгодой - необходимо продавать много и дорого дешевых вещей, имеющих низкую потребительную стоимость, вещей, которые невозможно продать в мужском мире, потому, что рациональный человек не способен понять, почему он должен выбросить добротные удобные туфли ручной работы, чтобы купить картонные опорки.
Почему нельзя заправить вечную золлингеновскую бритву, оставшуюся от дедушки, а нужно купить некий супервибрирующий станок? Чем плоха чистая белая сорочка? Нельзя ли пожарить кусок мяса с картошкой вместо наспех разогретых безвкусных полуфабрикатов? Почему женщина просто обязана извести две месячных зарплаты на то, чтобы делать себя гладкой резиновой куклой и главное - для кого, если вы любите ее такой, какая она есть? О чем можно говорить по мобильному телефону практически все время, освобожденное от домашних трудов, якобы сэкономленных чудо - техникой?
Тупость мужская. Стремление дать работу ближнему своему, купить у того, кого знаем и можем доверять, стремление избежать ненужных трат, ведущих за собой долгие часы отупляющего труда. Блок глобальной экономике.
Глобальной экономике такой потребитель не нужен - и львиная доля доходов супер корпораций идет на формирование нового центра решений в сфере потребления. Этим центром становится женщина, получающая в свое распоряжение законодательную и социальную охрану со стороны государства. Для этой женщины на экран вытаскиваются прожженные оторвы и лесбиянки, занудно обучающие циничным хитростям.
Женщина постулируется и естественным защитником интересов детей, навстречу ей спешит ювениальная юстиция. Лет до 30 ее чадо - ребенок, интересы которого она свято должна охранять, направляя в его интересах все семейное потребление.
Никто не задумывался, почему всего 30 лет назад мужчины писали о том, что “30 лет - это годы свершений, 30 лет - это годы вершины...”, а сейчас творения молодых связаны с ангелами, чертями, темными силами и суицидом? Да потому - что далее - тишина, нужно впрягаться и работать как лох папаша, который иссяк и был, как неудачник, отправлен маменькой в свободное плаванье.
И вот на Литсовете появляются такие произведения, очень симптоматичные, говорящие о коренных переменах в сознании, написанных всерьез:

Красивая сказка

Жил-был хороший человек Серёжа. Однажды угораздило его влюбиться в девушку Соню и сделал он ей официальное предложение. Отказала ему Соня. Погоревал Серёжа три дня и три ночи и влюбился в другую девушку, Ирой её звали. А она ему тоже отказала. И стал Серёжа жить весело и счастливо, ездить на охоту и рыбалку без разрешения, пиво пить и лук с чесноком есть, посуду за собой не мыть и носки разбрасывать по всей квартире, крышку унитаза не опускать и девушек домой приводить. А ещё он сериалы по телевизору вообще не смотрел и Диму Билана не слушал, в магазин ходил, когда захочется, а, когда не хотелось, на диване лежал и чесался везде, как животное. И пылесосил, когда грязно, а не по субботам, и мусор выносил не по утрам, а когда его, мусора, много становилось. А старые газеты на шкаф складывал. И по магазинам 7 марта не бегал. И даже зарплату никому не отдавал, а сам тратил, на себя, на друзей да на женщин разных. А как он в ванной блатные песни пел! И никто ни разу ему не сказал, что б он заткнулся и что у него слуха нет. И нервы у него крепкие были, и кудри чёрные, и зрение хорошее, и даже сердце никогда не болело. И когда исполнилось ему 100 лет, он умер от старости, а не от какой-нибудь язвы. И в гробу лежал счастливый-счастливый и улыбался, хотя вокруг все плакали.
Вот какую красивую сказку я сочинил. Я б ещё написал, но скоро жена вернётся, а у меня пол не вымыт, курица не сварена и ковёр не вытрясен. И полочку я какую-то на кухне не повесил, и комнату не проветрил, и Руслану не сказал, что он алкаш и что б он больше мне не звонил со своим дурацким футболом под пиво. А сказка хорошая получилась... Эх...” Автор, Криштул, простит меня за цитату, я надеюсь!
Или вот - аллаверды, попавшие в библиотеку сайта джеремиады засранки - это я про ЛГ, естественно!

Костина С.Б.
Заветное
Раскоронуйте! Верните на место,
В дочьки верните, верните в невесты...

Хочется плакать, не получается,
В стареньком кресле ни как не рыдается.
Женщина бледная, блеклая, бедная,
Вспомнила, видимо, что-то заветное.
Что-то секретное, грустно-чудестное,
Ей лишь одной до сих пор интересное.
Вспомнила что-то почти позабытое
Скомкала фартук, обедом пропитанный
Скомкалась в кресле, обидой проникнута,
Мужем не брошена, жизнью не кинута.
Вся коммунальная, очень замужняя,
Вроде счастливая, вроде бы нужная.
Только печальная, рано завявшая,
Малость опавшая, мало мечтавшая...
Что-то не плачется, больше не плачется.
В ночь шифоньера запрятано платьице.
В ночь шифоньерную, тесную, страшную,
В память о лёгком, полётном, ромашковом.
Спрятано платье, осталось не многое
От беззаботного и босоногого.
А вместо этого, кресло иссижено,
Душные комнаты, волосы стрижены,
Нервы развенчаны, с кухней повенчена,
Царствует женщина, царствуют женщины.

Во как братцы, обстоит дело. А с экрана старая дура с подбитым глазом поучает потреблению мужчин. А мужчины то это слышат. Они тоже думают, правильно Пелевин писал - насекомое я и ногу мою завернут в бумагу газетную и будут доедать. И детям своим никаких принципов мне не передать. А чтобы стакан воды выпить - так куплю я себе бар и у кровати поставлю.
А иные думают, на себя глядючи, а ну их на хрен вообще, детей этих, подамся ка я в педики, вот, подаются...
И будут муж и жена - плоть едина, думаете, это о совокуплении? Нет, никто свою правую руку перетруждать не станет, подменит левой, какой палец не укуси - болит одинаково. И перчаточки купим и ботиночки - одинаково жалко руки и ноги.
Заповедь брака - это союз для совместной жизни, рождения и воспитания детей, основанного на взаимопомощи “в горе и в радости, пока смерть не разлучит...” - а иначе - и начинать не стоит и все условия сегодня для этого есть.
Многие сейчас скажут - что за осуждение, что за обличение, это нарушает свободу, это противно современному миру. Ни в коем случае, автор имеет самые широкие взгляды и за самовыражение каждого! Но понять однополой семьи не может - как хотите это назовите, но не называйте семьей! И пусть люди живут, на здоровье.
А к чему сии рассуждения? Конечно к рассказу, попавшему в мое поле зрения.
“Мой муж ухаживал за мной, он женился на мне, значит, любил. Но почему-то с самого начала во мне жило беспокойство – вдруг он любит меня "несильно", вдруг когда-нибудь разлюбит вообще.”
Позвольте, госпожа ЛГ, а Вы любили мужа?
Каких особых звездочек в небе Вы ожидали с нетерпением потребителя от новой игрушки, почему Вы не творили чудес для любимого, а терзались смутными сомнениями:
““меня не оставляло предчувствие, что эта идиллия ни что иное, как первая серия фильма. А завтра начнется вторая, та, в которой должен прогреметь взрыв”.
Как радостно было решать его судьбу, воспитывать его! Как сладостно это право на решение - как мне поступить со своей вещью!
“Благодатный материал сам шел в кадр. Переход от двери до дивана, сопровождавшийся падениями, ползанием на четвереньках и пусканием пузырей, сопля, затормозившая свое падение из носа – это обещало быть бомбой! На ходу я придумывала остроумные, как полагала, комментарии и чувствовала себя Феллини. Я получала удовольствие. Оказалось, что творчество это всегда удовольствие, независимо от темы.”
Позвольте, но он же болен, тяжко болен, он не алкоголик, не слабак, ищущий себе оправданий в вине, он любит Вас. Вы могли сказать “Я так люблю тебя, что не могу смотреть, как ты себя убиваешь, не могу участвовать в этом, я ухожу - или ты навсегда оставляешь алкоголь”, Вы могли - многое, но прежде всего - Вы не могли начать с этих слов - “Я так люблю тебя...”
Автор - милосерднее Толстого, он дает своей героине раскаяние, а оно - страшнее смерти, ЛГ подписывает себе приговор - вечная депрессия! Но раскаяние это - не полное. Самое главное - страшная смерть этого смертельно раненного в своих лучших чувствах и намерениях человека, убитого не морозом, а предательством, не осмыслена ЛГ до конца. Предательством не физическим, не мимолетным, которое можно понять и простить.
Не честным расставанием по поводу новой любви. Нет. Это, я уверен, неудавшийся муж перенес бы легко. Он убит осознанием того, что он - вещь, предмет потребления, заводная игрушка.
Возможно, ему легче, чем тем, кто это осознал, но не в силах изменит свою судьбу - ради детей, в силу материальных трудностей, в силу своей любви к “Кукле”. Может и не подозревая того, автор как “зеркало русской” эмансипации перевернула очень глубокий пласт в общественной ментальности. А состоит он в том, что ЛГ, будучи современной, самодостаточной и просто красавицей не сделала того, что должен сделать человек - без гендерной разницы - ощущающий себя равноправным и свободным.
Как Анна, как Ирэн, как Молли, несмотря на то, что времена изменились она не сказала “Не надо меня любить, потому что я Вас не люблю” еще до свадьбы.

http://www.litsovet.ru/index.php/litobzor.view?litobzor_id=6293
<Первенствует та литература, что апеллирует к простейшим чувствам, а не та, что копается в сложных мыслях>
Томас де Куинси



Ну ничего, абсолютно ничего особенного нет в этом рассказе. Простой сюжет: деревенская девчонка и городская жизнь. Там утки, гуси, пацаны с семками, спившаяся несчастная мать. Тут супермаркет, касса и незнакомый обаятельный бородач.
Также и текст. Ну, не фонтанирует он эмоциями, не сверкает метафорами, не поражает платоновскими языковыми увертюрами али чем-то еще. Не давит на болевые точки.
Да и стиль, язык изложения - ничего особенного.

И, тем не менее, отдавая себе полный отчет в том, что многие и не согласятся, скажу, что рассказ отменный.
Никак не пойму, в чем тут дело. Написано просто, без излишеств. А текст льется, читается плавно. Сразу, с первых же строк пробуждает интерес, захватывает и не отпускает.
Неужто, в этой самой кажущейся простоте все и дело? А то, что простота кажущаяся -никаких сомнений. Не скрою, я сам сторонник емкости и противник всяческих изворотов.

Как известно, у такого подхода немало сторонников и столь же много недругов. Хотя классика, признаемся, обычно на стороне первых. (Иоганн Винкельман, основатель искусствознания, считал "благородную простоту и спокойное величие" основными ее, классики, признаками .
Можно также вспомнить Ахматову: "...Свежесть слов и чувства простоту".

С советских времен принято ссылаться на Пастернаковские формулы 1931 года: «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту». Хотя тот же Пастернак говорил, что простота «всего нужнее людям, но сложное понятней им».
Раздолье для литературных диспутов.

Но вернемся к рассказу. Повторюсь, перечитал его два раза, и ...нравится он мне. Задевает, завораживает, заставляет сопереживать. И все в нем хорошо, и все в меру, и все на своем месте. Не рискну даже предположить, как сложится его дальнейшая судьба. Может, вознесется он и воспарит. А может, зарежут его злобные судьи. Как бы то ни было, но автору - респект и уважуха.
И удачи, разумеется.

КЦ

http://www.litsovet.ru/index.php/litobzor.view?litobzor_id=6060
Интервью с Зинаидой Пурис

Сегодня в Гостиной журнала современной литературы «Точка ZRения» новый гость: писательница Зинаида Пурис.

А теперь, мы побеседуем с нашей гостьей — Зинаидой Пурис (З.П.)
Вопросы задает Наталья Уланова (Н.У.)

Н.У.
— Здравствуйте, Зинаида! Рады приветствовать Вас!

З.П.
— Здравствуйте, Наташа, я тоже рада встрече. У меня еще никто не брал интервью, мне интересно, что из этого получится (улыбается).

Н.У.
— Уверена, это хорошее начало (улыбается).
Итак, Вы мечтали стать писательницей с детства? Если нет, то когда это началось?

З.П.
— Нет, никогда. Я об этом даже не думала. Причем не только в детстве. Боюсь, что теперь, после интервью, размечтаюсь (улыбается).
Пять лет назад я купила ноутбук. Не для того, чтобы писать, скорее для того, чтобы считать. А тут по телевизору повторный показ фильма «Секс в большом городе» — писательница Кэрри Брэдшоу на кровати с ноутбуком. И я подумала, что тоже так хочу (улыбается).

Н.У.
— И сразу успех? Или все же столкнулись с трудностями?

З.П.
— Это была одна сплошная трудность. Оказалось, что опыт написания методичек, совершенно бесполезен, когда дело касается художественного текста. К тому же я забыла все правила, касающиеся запятых. Что там запятые, я забыла слова! Мне не хватало слов, я понимала, что они есть, где-то они существуют, но не в моей памяти. Это был кошмар. Собственная беспомощность меня удивила до крайности. В придачу, писать я начала не какую-нибудь сказочку или рассказик, а сразу детективный роман. Не только не зная как, но и не зная о чем. Он до сих пор толком не дописан.

Н.У.
— Это было разочарование? Как Вы смогли его преодолеть?

З.П.
— Разочарование, конечно, было. Но я никогда не была «очарована» собой. Поэтому пережила это «без потерь». Я поняла, чего я стою. Поняла, что «пришел, увидел, победил» — это на войне, а писать — означает думать. И не каждая красиво построенная фраза заслуживает того, чтобы предлагать ее читателю.

Н.У.
— Можно ли писательский труд назвать трудной работой? (улыбается)

З.П.
— Если у писателя нет никаких обязательств, то это нетрудная работа. Это творчество, а творчество не бывает в тягость. Но если автор связан контрактом с издательством и должен выдавать на-гора роман за романом, уверена, что это не просто трудная работа, а кошмарно трудная работа.

Н.У.
— Что заставляет Вас «браться за перо»? Вы чем-то хотите поделиться с читателем, чему-то его научить, или у Вас другие цели?

З.П.
— ...Это сложный вопрос. Вдохновения у меня не бывает, я сажусь к компьютеру без единой мысли в голове, и только, когда начинаю тыкать пальцем в клавиатуру, что-то начинает складываться. Мне не хочется поучать читателей, морализировать. Я хочу рассказывать истории, которые было бы интересно читать. Истории, в которых герои хотели бы понять друг друга и разобраться в себе. И чтобы читатель поверил, что это возможно.

Н.У.
— Волен ли писатель брать конкретные примеры из истории или современности, преобразуя их сочетания и последовательность?

З.П.
— ...Писатель, конечно, волен. Кто ему это может запретить? Но все же, если автора вдохновили исторические события из прошлой или современной истории, мне кажется, это накладывает обязательства. Я совсем не против вольных и даже фривольных переложений исторических событий, вопрос — ради чего? Повеселить читателя или наоборот, обострить его взгляд на какой-то современный момент — дело благородное. А если все это во имя дезинформации, ради неясных политических целей или в надежде попусту эпатировать публику — то, сами понимаете…

Н.У.
— А герои, сюжеты? Как, на Ваш взгляд, должен поступать автор, чтобы его герои и сюжет выглядели достовернее — выдумывать их или брать для сюжета перипетии из действительной жизни, которая его окружает, а героев искать среди соседей, коллег по работе, друзей?

З.П.
— ... Практически все, о чем я пишу, я выдумываю. Из жизни в текст попадают ничего не значащие детали — игрушечный автобус в чашке с кофе или выражение «праздничный праздник» («праздничный праздник», «прелестная прелесть» и т.п. — наш корпоративный сленг). Эти детали мало чего значат в тексте, но много для меня — они служат мне опорой, именно вокруг них я наматываю сюжетную нить.
Самый трудный рассказ в моей жизни — «Друг детства». Это единственная невыдуманная история, которую я написала. Рассказ маленький, но мне постоянно приходилось решать задачки — стоит ли упоминать тот или иной факт, можно писать о каком-нибудь событии или нельзя, как посмотрят на это «персонажи»?
Лично мне не хотелось бы наткнуться на «описание меня» в чьем-либо произведении. Вместе с тем автору, кроме как из жизни, негде брать «материал», но это не должны быть точные копии реальных диалогов или ситуаций. Писатель — не фоторепортер и не биограф, у него другие задачи.


Н.У.
— В стремлении выразить все оттенки наших страстей — страх, радость, ярость, грусть, отчаяние, решимость, — возможно ли удержаться в рамках, чтобы нисколько не исказить истинное?

З.П.
— ...Писатели разные. И произведения у них тоже. Меня привлекает тот вариант, когда психофизическое состояние героя описано так, что если книгу прочитает врач, то он сможет поставить герою диагноз. Но и другие варианты имеют право быть. Любое преувеличение. Если это в жанре, если это талантливо. Конечно, да.


Н.У.
— К примеру, писатель сфальшивил, не сумел создать истинно яркое, незабываемое творение, но не сознается в этом самому себе или же, настаивает на своей гениальности или открытии нового направления, пока непонятного никому. Как по-Вашему, Зинаида, подобные вещи могут привести к смещению критериев? И надо ли что-то делать в таком случае?

З.П.
— ...Не вижу проблемы. Многие пишут и не верят своим критикам. Ну и что? Что это может сместить? Они же не ходят с ножом за читателями, не понуждают силой признать их гениальность. Это свойство характера такое — некоторые счастливчики обожают себя, верят, что все у них превосходно — и прическа на голове, и роман в портфеле. Любую критику они считают проявлением зависти. Мне кажется надо оставить этих людей с их собственным заблуждением.
И потом, а вдруг это действительно что-то стоящее, но пока непонятое никому? Вдруг? По мне, так «пусть расцветает сто цветов» (с).


Н.У.
— Должны ли первые произведения быть несколько подражательны подлинному мастерству литературы, слова?

З.П.
— ...Боюсь, что нет. Чтобы подражать мастерам, надо многое уметь. По большому счету самому быть мастером. Подражательство, бывает от неустойчивости собственного стиля. Стиль — не подарок небес, с ним не рождаются. Его вырабатывают, он вырабатывается… Первое произведение — это полное отсутствие стиля как такового. Первый рассказ или роман, как правило, это желание автора самовыразиться и похвастать, какой он молодец.


Н.У.
— Говорят, что писатель проходит четыре стадии (перечислю: коротко и плохо, длинно и плохо, длинно и хорошо, коротко и хорошо), пока не научится последнему. Вы не боитесь вычеркивать?

З.П.
— ... Я, наверное, не писатель, я сразу начала с «длинно и плохо». Вычеркивать я не боюсь. Вычеркивать — это не страшно. Жалко бывает иногда — кусок вроде хороший, но не в тему или не к месту. А если просто не нравится, то и не жалко, целыми страницами могу вычеркивать без проблем. Но вычеркивать, не значит укорачивать. Вместо текста неудачного пишешь нечто более пристойное и все. А «коротко и хорошо» — это афоризм. Я не хочу писать афоризмы.


Н.У.
— Первая редакция текста, еще не тронутая правкой,.. в ней есть еще какое-то безрассудство автора, первые эмоции, искренность… Согласитесь ли, что необработанный текст более правдив?

З.П.
— ... Не соглашусь никогда. Все эти эмоции, впопыхах выложенные на бумагу, вовсе не делают текст эмоциональным, а искренность, обуявшая автора, может выглядеть пафосной ложью.
Когда пьяный актер играет пьяного, влюбленная актриса играет любовь — это выглядит фальшиво. Потому что на сцене актеры не должны жить, они должны играть. Литература, конечно, не театр, но тоже искусство — искусство слова. Законы те же.


Н.У.
— Что лучше: заблуждаться или же терзать себя, обращая свою жизнь в трагедию?

З.П.
— ... Если других вариантов нет, то уж лучше заблуждаться. Тот, кто терзает себя, обращая свою жизнь в трагедию, не может делать это незаметно от окружающих. Лично меня «терзающиеся» очень утомляют. Их невозможно ни утешить, ни переубедить. Так что пусть лучше заблуждаются.


Н.У.
— Зинаида, а в каком жанре Вам приятнее писать?

З.П.
— ...Юмор, конечно. Я не пишу юмористические произведения «для широкого круга читателей», я пишу их друзьям в подарок. Поэтому меня это «писание» не напрягает. Пока пишешь, самой бывает смешно. Я не редактирую такие штучки, не понимаю, что там можно редактировать. Не работа, а забава. В полной мере такие тексты понятны только моим друзьям и знакомым — в них много напрятано всяких отсылок к реальным событиям и фактам, но если кому-то еще тоже становится смешно (а такое бывает), мне это приятно. Даже очень.


Н.У.
— Гюстав Флобер сказал «Госпожа Бовари — это я». Вы можете так сказать о ком-нибудь из своих героев?

З.П.
— Я обо всех своих героях так могу сказать. Пока пишу, я в каждом из них «сижу». Это не превращение меня в героя, но я сижу где-то там внутри и пытаюсь его понять, чтобы сообразить, какой следующий шаг он сделает. Это нас как-то сращивает, даже роднит (улыбается).


Н.У.
— С какими трудностями Вы сталкивались, отдавая свои рукописи в печать?

З.П.
— У меня есть журнальные публикации. За повесть я даже получила приличный гонорар. И еще один рассказ дважды публиковался — в Пензе и в Москве — в журнале «Мы». Мне повезло — не было ни серьезной правки, ни смены названий. Я не обивала пороги редакций, а московская публикация вообще стала для меня сюрпризом.
Но мне кажется, это случайное исключение из правил, и так легко не будет, потому что так легко не бывает.
Публикация — это не только престиж или гонорар, она придает уверенности всегда сомневающемуся автору, и даже вдохновляет на новые подвиги. Автор, не мечтающий о публикации, либо лукавит, либо он уже мутировал в сети.
А еще публикация — это шанс прекратить бесконечную правку. Отпустить свое произведение на волю и помахать ему вслед платочком. В какой-то мере это прощание.


Н.У.
— Вы — член Клуба рецензентов, Ваши рецензии и обзоры привлекают к себе внимание. Что для Вас критика — возможность привлечь внимание читателей к произведению или у нее другие задачи?

З.П.
— Критика существует, потому что существует литература. Своя критика есть у театра, музыки, кино. Даже у ресторанов есть ресторанные критики. Упрекать критика, мол, сам-то ты вообще ничего не умеешь, глупо. Критика — это профессиональный взгляд со стороны. Рядовой читатель и рядовой зритель не может объяснить автору, почему его произведение «понравилось» или почему оно «мура».
У критика такая возможность есть. А у автора есть шанс узнать, где у него промахи, почему его произведение записали в шедевры, чем он отличается от других писателей?
Критик — самый внимательный читатель: он не читает «по верхам», дочитывает до конца, и даже перечитывает не по одному разу. А еще он думает над прочитанным. Уже только за это автор должен его любить (улыбается).
Я люблю критику, меня не обижают и не раздражают даже дурацкие замечания людей, которые за всю жизнь ничего, кроме одного моего рассказа, не прочитали. Вся критика, которую я слышала в свой адрес, пошла мне на пользу, ни одно замечание я не пропустила мимо ушей.
Сама я — критик доморощенный, руководствуюсь только своим вкусом и чутьем. Мне интересно попробовать себя в роли рецензента, поучиться «на практике». Занятие это сложное, но самые большие проблемы не в том, что трудно сделать выводы или сформулировать мнение. Проблема в том, что критическое мнение, даже если это «микро» мнение, выраженное в мягкой форме, оно всегда неприятный сюрприз для автора. Всегда. И ничего с этим не поделаешь. Не бывает авторов, которые бы радовались, как дураки, критическим замечаниям в свой адрес. Оптимальный вариант — относиться к критике по-деловому, хуже всего — подозревать критика в личной неприязни.

Н.У.
— Как Вы относитесь к творческим конкурсам?

З.П.
— Для меня конкурсы — это повод написать что-нибудь. Я не люблю начинать новую вещь. Меня не посещают идеи и замыслы. Поэтому начало — это всегда какой-то психофизиологический дискомфорт. А конкурсы, особенно тематические — это рамки. А в рамках, оно и спокойнее, и понятнее. Поэтому конкурс для меня — это, прежде всего удовольствие, а потом результат. Побеждать, конечно, приятно — дня три принадлежишь к «сливкам общества» (улыбается). Потом объявляется следующий конкурс, король умер, да здравствует король.
Конкурсов много, если неудачно себя представил на одном, можно попытать счастья на другом. Нет кровопролитной борьбы, есть игра. Это мне нравится.


Н.У.
— Спасибо за интересную беседу, Зинаида! И напоследок, Ваши пожелания читателям.

З.П.
— ...Я даже не знаю, что можно пожелать читателям (улыбается). У читателей все есть. Огромный выбор литературы — русской и зарубежной, античной и современной, всех мыслимых и немыслимых жанров. Горы книг, тысячи сайтов. Поэтому я пожелаю нашим читателям личного счастья, хорошего здоровья и много-много времени, которое они могли бы тратить на чтение.

Благодарим за встречу и приятное сотрудничество, за Ваше открытое восприятие жизни и доброе отношение. Спасибо Вам!

Опубликовано с сокращениями.
Полность интервью опубликовано на сайте Точка ZRения http://www.m-tz.ru/editors.php?id=3&interview=10
И на странице Улановой Н. http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=332068

Страницы: