Степанов (Степанов-Прошельцев) C. П.

Циклы
1.
,Нет высшей свободы, чем эта мвобода (0)
Нет высшей свободы, чем эта свобода

* * *
Предзонник. Зона. Шмон. Встречает лагерь
колючкою и на ларьке замком.
Иду в промокшей, порванной телаге
в свою локалку — так велит Закон.

Одна мечта — упасть скорей на шконку,
чтоб позабыть, чтоб утопить во сне
сырой барак, похабную наколку
на сколиозной старческой спине,

овчарок лай и окрик конвоира.
Осточертела эта кутерьма!
Меня мутит, как будто от чифира,
от этой жизни, серой, как зима.

Но даже здесь, среди людского сора,
нельзя простить себе малейший сбой,
чтоб даже в крайней степени позора
быть человеком, быть самим собой.

И зубы сжав, пусть все вокруг немило,
шагать в пургу, в пустую трату дней,
чтоб свято верить в справедливость мира
и полюбить его еще сильней.

Чтоб, словно Феникс сказочный, из пепла
сумел я встать, ещё совсем не стар.
Чтоб эта вера ширилась и крепла,
как искра, превращённая в пожар.

* * *
Нет высшей свободы, чем эта свобода,
когда ты свободен от власти и денег,
когда не пугает любая погода,
когда ты, как ветер, такой же бездельник,
когда ты срываешься с крыши, как птица —
ни отчего крова, ни признака боли, —
когда ничего тебе ночью не снится
и нет тебе дела, что будет с тобою,
когда за окном облаков белоснежность
и грустно от их торопливого бега,
как будто последнюю чувствуешь нежность,
прощальную нежность апрельского снега.

* * *
Пахнет с воли солянкой — тошно.
Тащат с рынка морковь, картошку,
из авосек точит шпинат.
Здесь, как раньше, с харчами тяжко:
заблудившуюся дворняжку,
втихаря отварив, едят.

Нынче — праздник. Потом — по-новой
миска каши в обед перловой
и баланда — одна вода,
никаких тут куриных грудок,
и тоскует пустой желудок,
как узбек на бирже труда.

Где-то жарят картошку с салом...
Лом хватаю, чтоб легче стало,
бью по камню — таков мой крест.
Нет лекарств эффективней лома!
... Выйдет срок мой — полгастронома
съем, наверно, в один присест.

* * *
У этих тёмных окон я
коплю тоску галимую.
Прощай, моя далекая,
прощай, моя любимая!

Я заперт в тесной камере,
стою в проходе узеньком.
Оркестр играет камерный
трагическую музыку.

Она такая страшная,
она такая душная —
как реквием по нашему
с тобою равнодушию.

* * *
Я под вечер в том городе буду,
где удача меня не ласкала.
Я в ларьке сдам пустую посуду
и возьму себе пару бокалов.

Я стоять буду долго за кружкой
в телогрейке и рваном треухе.
И, подумав, что я — побирушка,
мне дадут на похмелку старухи.

Я не стану их брать подношенье —
пусть попросят по блату у Бога,
чтобы он даровал мне спасенье
от тоски — мне не надобно много.

А потом я пойду по аллее,
где лохматые липы кагалом,
и на севере будет светлее,
чем над морем, — там туч понагнало.

Я почищу под краном одежду,
трону волосы мокрой рукою.
И затеплится в сердце надежда
на хорошее что-то такое.

* * *
Осень какая-то ранняя —
как из ведра потекло…
Если придёшь на свидание,
встретимся через стекло.

В три, а быть может, в полпятого
ты будешь ждать в уголке,
жёлтый платочек с цыплятами
комкая в узкой руке.

Скажем друг другу не главное —
это совсем не допрос.
Милая, добрая, славная,
сколько я горя принес!

Время нам медленно стариться,
напрочь с тобой я порву.
Только навеки останется
память о том рандеву.

Столик, засиженный мухами,
в банке засохший левкой...
Самою страшною мукою
будет твой взгляд никакой.

* * *
Если можешь, грустить обо мне перестань,
я — плешивобородый и скучный старик.
Но безумие это — всего только грань,
только часть того страха, что рядом стоит.

И в начкаре мне чудится Понтий Пилат,
что на казнь нас обрёк, и трепещет душа,
и тоски интермеццо выводит пила,
на ветру озабоченно так дребезжа.

И не в такт ей топор сучкоруба частит —
выбивает из ритма его комарьё.
Пусть за музыку эту Всевышний простит —
он всё знает: в неволе слагают её.

Докурю свой затаренный раньше бычок —
Вот и кайф на минутку я снова словил, —
и вонзается в сердце горячий смычок
трясогузки, поющей о прежней любви.

* * *
Развод по утрам. Поверка. Отбой.
Убогий лагерный быт.
И думы о воле — даже во сне,
если ты можешь спать.
И время — как бык, что ведут на убой,
но он еще не убит.
И вовсе не скоро случиться весне —
месяцев через пять.

Снега...
Все на свете белым-бело,
а жизнь, как хина, горька.
Она рядится в серый бетон,
прячась, как троглодит.
От стужи судорогою свело
скулы жилгородка,
как будто, от скуки зевая, он
челюсть свою проглотил.

Дебильные лица. Ухмыл кривой.
Девятый штрафной отряд.
И белое облако, как привет
от солнечных звонких лет.
И птицы летят, но для них конвой
неведом. Они летят
туда, где замков и решеток нет,
где ветер и яркий свет.

* * *
Мир, полный снега, безнадежно пуст.
Торчит в сугробе белая луна.
И — тишина. Один морозный хруст.
Хрустящая, как скатерть, тишина.

В безмолвной этой северной стране,
где столько дней потрачено зазря,
я с тишиной стою наедине,
обвенчан с нею в храме января.

Она ко мне прильнула, как жена,
все поглотив - и время, и шаги.
Я верен ей. И мне она верна,
как могут верность сохранять враги.


ПРОЩАНИЕ С ДЕРЖИГРАДОМ
1.
Сирень уже скоро, совсем уже скоро распустится,
проклюнется солнце сквозь тающий облачный жир,
и я позабуду про вечную эту распутицу,
и я позабуду о том, что когда-то здесь жил.

Совсем уже скоро... А время так медленно тянется.
Я сяду на поезд, оставив сомненья и страх,
и только останется, только, наверно, останется,
как смутное эхо, тоска о потерянных днях.

Последние дни я следы здесь на глине печатаю,
и нет мне покоя, и ночи проходят без сна.
И жизнь впереди - лишь слегка, лишь немного початая.
И светлую радость любви обещает весна.

2.
Ну, вот и вокзал. Что-то тащат в баулах, корзинах.
Я тоже спешу. Путь теперь не заказан сюда.
Прощай, этот город, затерянный в сумрачных зимах,
мы больше не встретимся, значит, прощай навсегда!

Уеду. Пора. Оставляю пчелиные соты
квартир коммунальных в домах над холодной рекой,
где лисьим хвостом извергается окись азота
из труб заводских и мешается с лютой тоской.

Уеду. Прощай! Позабуду похожие лица
твоих горожан (каждый каждому шурин и зять).
Забыть бы тебя, только вряд ли ты сможешь забыться.
Ну, что ж, постараюсь пореже тебя вспоминать.

И пусть по весне ты окутан черемухи дымом
и весь просветлел в обрамленье зелёных ветвей,
прости, если можешь, ты был для меня нелюбимым -
ты был равнодушным к печали и боли моей.
2.
Время новых песен (0)

ВРЕМЯ НОВЫХ ПЕСЕН
* * *
Птицы хлынули опять,
города поют и веси.
Им теперь не время спать —
это время новых песен.

Воробей на ветку сел,
пахнет забродившей брагой,
и уже тяжёл и сер
рыхлый снег, набухший влагой.

И теперь запретов нет
ни на что: я смел, как птица,
и шагну я в новый свет,
чтобы в нём не раствориться,

чтоб с приливом свежих сил
я в другой перезагрузке
песни птиц переводил
с поднебесного на русский.


* * *
На солнце тает матёрый лёд.
Февраль бузит, как жиган.
А за окном ворона поёт —
вот уж не ожидал.

Но слышу я из вороньих уст,
что я во многом неправ,
что все смешалось, и мир наш пуст,
как мой карман — он дыряв.

И пусть не уста у неё, а клюв,
мне больше невмоготу,
когда мы несёмся в какой-то люк,
в беззвёздную пустоту.

Понять бы, да понять не дано,
что нам уже не спастись,
и наша жизнь — лишь намёк, манок,
чем завлекают птиц.

Остынет Солнце, не будет нас.
Когда-то погибнем мы.
Но вот ворона поёт... Весна,
весна посреди зимы.

* * *
Разгул первоцвета, неистовство примул,
хотя и зима ещё длится де-юре.
В мелодии той молодого экстрима —
лишь только пролог, только шаг к увертюре.

И вот уже снег измочаленный высох,
всю грязь, как долги, обнуляя на горке...
Нет, март не признал никаких компромиссов —
он дарит динамику яростной гонки.

Та гонка без цели, та гонка без кубка,
когда оживает забытая залежь.
Кукушкины слёзки, двулистная любка,
ты знаешь, зачем ты опять зацветаешь?

Безумная блажь неизвестного драйва...
Но только дела наши вовсе не плохи,
когда прилетают галдящей оравой
грачи, словно вестники новой эпохи.

Брожу, охмурённый тем горьким настоем,
как будто попал я в какие-то верши.
Жалеть ни о чём совершенно не стоит,
когда происходят подобные вещи.

И это не байка, совсем не бравада,
когда тебе ветер — пожизненный кореш,
когда ничего тебе вовсе не надо,
а только вдыхать эту сладкую горечь.

Предчувствуя рослую, сочную зелень,
что хлынет лавиною быстрой в леса, и
испить ту отраву, смертельное зелье,
сто раз умирая и вновь воскресая.
3.
Парус надежды (0)
ПАРУС НАДЕЖДЫ

* * *
Порывистый ветер приносит туман и дожди,
весна, словно доктор, болезнь застарелую лечит.
И лучше забыть и не верить, прошу я, не жди,
забудь всё плохое, так будет, наверное, легче.

И выйди на взморье. Там хлещет волна через пляж
И, гальку швыряя, мычит с непокорностью бычьей.
И розовых чаек рискован порой пилотаж,
когда над волною несутся они за добычей.

Вот так же и ты заарканить хотела мечту,
да только не вышло: любви отступило цунами.
Ты даже не знала, что я это перерасту —
так пень иногда обрастает по-новой ветвями...

* * *
Глина к подошвам липнет.
Город как будто вымер.
Теплым июльским ливнем
тучи набухло вымя.

Мчится она без лоций,
не иссякают силы.
Пусть этот дождь прольется —
розовый, белый, синий!

Сразу повеет морем,
сразу исчезнет серость.
Пусть этот ливень смоет
то, что забыть хотелось!

* * *
— Послушай,
не надо туда, в эту белую дымку...
Послушный,
я шапку надену свою невидимку,
и всё же проникну туда,
куда раньше причалил.

Кричали,
как дети в роддоме, голодные чайки,
а я — обечайка,
ячейка для сети рыбацкой,
но с ней не поймаешь
горячего пекла июля,
как меда из улья.

Была та дурацкой
прикольная вроде затея:
потея,
ловить те мгновенья,
что в вечность летели, как пули,
и это от скал отраженное горькое эхо...

Зачем я уехал
в ноябрьские ночи, где темень,
где нету июля,
где в том лишь утеха,
что мы темноту не любили?

А впрочем, всё это
совсем не относится к теме.

* * *
Когда-то тебя будил
ворчливый бакланий ор.
Когда человек один,
он видит во сне простор.

Там воздух горяч и сух,
настоянный на меду.
Там лето варит свой суп
из водорослей и медуз.

Ты был не один тогда,
и мир был совсем не прост.
И вздрагивала вода
у ног, как послушный пёс,

и, рушась на валуны,
ракушки в муку дробя,
улыбкой каждой волны
одаривала тебя.

* * *
Он выметен тщательно, здесь не торгуют бодяжной
водярой в кафе и пивнушках, в уютных мотелях.
По улицам сытые голуби шествуют важно,
слегка косолапя, как знойные фотомодели.

Он так изменился с тех пор, как слинял я отсюда,
когда мы любили друг друга — в ту раннюю осень,
но всё это так позабыто и так неподсудно,
что память на чистую воду не вывести вовсе.

Но что из того, что всё это давно позабыто?
Всё это живёт в подсознанье, всплывая не реже,
чем раньше... И этот посёлок, как камера пыток,
где вздёрнут на дыбе я тот — непростительно прежний.

Пусть всё здесь обрыдло — и дождь, и цветенье акаций,
и тёплое море, поющее песню акына, —
мне с этим посёлком уже невозможно расстаться,
как с другом, который меня незатейливо кинул.

* * *
Повсюду цвели мандарины,
и гальку слюнявил прибой.
Зачем мне судьба подарила
ту первую встречу с тобой?

Я снова её вспоминаю,
да разве забыть я бы смог
ленивое марево мая
и море ручное у ног?

Но быстро летели недели,
свой счёт уступая годам...
За веер той белой метели
я всё в этой жизни отдам.

За эти туманные дали,
за эту безбрежную гладь,
за то, что никто не подарит,
и что никому не отнять.

* * *
Снова я вижу нерезко
сумрак ласкающий лунный,
и, словно сыра нарезку,
в ночь уходящие дюны.

Море вздыхает несыто —
власть это лунного жезла...
Щедро песок мне отсыпал
грусти о том, что исчезло.

Но не утрата — отрада,
что те мгновения были
и что всегда с ними рядом
эти глаза голубые.

* * *
Прости меня, в последний раз прости
и от себя меня не отпусти
в свободный этот без купюр режим —
там я себя почувствую чужим.

Не отпусти от белых берегов,
от гальки, от летящих облаков,
от черных скал и леденца зари.
Не отпусти. Молчи. Не говори.

Слова скупы. И губы. И легки
над морем, словно ангелы, дымки —
они забытым кажутся нам сном.
А это — счастье.
Мы потом поймем.

* * *
Взгляни на ослепший от солнца мир,
в нем жить — беспредельный риск.
Взгляни: вот деревья, галька и мы —
дети соленых брызг.

И мы поднимаемся в полный рост
над хрупким стеклом волны,
вскипающей пеной до самых звезд,
любовью оглушены.

И море поёт. И летит листва,
как ветер морской, легка,
и шепчут загадочные слова
деревья и облака...

«Ты плачешь?». —
«Да нет, то соринка в глазу», —
и снова басит прибой.
С силой о камни бьется лазурь,
гальку неся с собой.

В этой прибрежной светлой волне
гаснет наш звёздный час.
Эту лазурь сохрани на дне
теплых, как море, глаз.

* * *
Я и не думал, как это много.
Всё казалось обыденным:
мы бродили по рынку, покупали арбузы,
и ты иногда грустила,
когда наплывали густые южные сумерки
и волны монотонно дробились о камни.
И тогда ты была особенно ласковой
и нежной. Как море,
а море было прозрачным,
словно твои глаза.
Но я не думал тогда об этом,
я понял это после. В шторм,
когда остался один.

А теперь я не знаю,
сумела ли ты забыть
те утренние часы,
когда касаются тела
бесформенный студень медуз
и ласковые ладони волн?
И мои губы,
соленые от морской воды?

Скажи, что забыла,
мне, наверное, станет не так угрюмо
и не будут сниться эти безмятежные сны,
этот парус — белый с синим отливом, —
который все ближе и дальше.
Парус Надежды.

* * *
Предвечерний туман занавесит померкшие дали.
От дождя и от ветра темнеет гранит балюстрад.
Это осень как будто. Её мы с тобою не ждали.
Птичьей вспугнутой стаей багряные листья летят.

Их потом соберут для гербария школьного дети.
И засохнут они среди пыльных бумажных листов.
И забудется всё. Но останется вечный свидетель,
громыхая прибоем о гальку своих берегов.

ВЕСНЯНКА
У тех зеленых островов, как
будто слепленных из глины,
была короткой остановка,
дальше — всё совсем по Грину.

Она куда-то шла с корзиной —
цветка пленительная завязь —
и словно по волнам скользила,
их совершенно не касаясь.

Я обомлел: льняные кудри...
Неужто инопланетянка?
— Что там за остров?
— Это Утриш.
— А как зовут тебя?
— Веснянка.

И взгляд её не заморозил,
и смех её фальшивым не был,
как вызвен крылышек стрекозьих,
летящий с утреннего неба.

И — всё. Я не сошёл на берег.
Всё кончилось предельно просто.
Но только я так долго верил,
что загребу на этот остров.

Что поднимусь на эти скалы,
забыв родимые равнины...
И нет страшней, наверно,
кары, чем знать, что всё непоправимо.

* * *
Снова, как будто случайно,
осень покрасила охрой
купы старинного парка,
что шелестят над рекою.
Где этот домик у чайной,
девушка в платьице мокром?
В солнечном свете неярком
я тебя помню такою.

Я б заглянул ненароком
в дом за штакетником синим,
где ты сидишь за вязаньем
рядом с рыбацкою сетью.
Знаю, ты скажешь с упреком:
«Где тебя столько носило?
Чтобы сдержать обещанье,
выдержал ты полстолетья».

Дрогнет предательски голос —
слишком нечаянна встреча,
слишком внезапно прощенье...
Скрипнут, закрывшись, ворота —
словно ударится голубь
в стёкла, когда уже нечем
жить, когда нет ощущенья,
нет ощущенья полёта.

... Лес вырастает стеною,
осень крадется неслышно.
Где ты? Куда же ты делась
с первыми грозами мая?
Я тебе двери открою —
желтую весточку вышли.
Я ни на что не надеюсь —
просто тебя вспоминаю.

* * *
Может, хватит? Довольно!
Я ветер послал за тобою —
он покажет дорогу.
Ты вовсе ему не чужая.
Вспомни душный июль.
Вспомни частые всхлипы прибоя —
это море, похоже,
предчувствует: я уезжаю.

Может, это приснилось?
Уж очень давно это было.
Сколько лет унеслось,
как беспутная шумная стая?
И ты все позабыла?
Неужто и вправду забыла?
Неужели, как призрак,
другою, бесплотною стала?

Нет, я в это не верю.
Я право имею на жалость.
Перелётные птицы —
и те свои помнят становья.
Как же быть с этим морем,
которое в память вплескалось,
и с деревьев зелёной,
почти неприступной стеною?

Ночи тёплые тени
нас шорохом лунным касались,
этот шорох скользил
в тёмных скалах, в гранитном расколе.
И мы разве прощались?
Нам это лишь только казалось.
Мы совсем не прощались —
придумаешь тоже такое.

Сколько лет промелькнуло...
И снова тот галечный берег.
Мускулистые волны
его торпедируют мощно...
Ты прости, что я верил.
Прости, до последнего верил.
Ты прости, что в тебя
и сейчас ещё верить мне можно.

4.
Перекрёсиок путей объездных (0)
Перекрёсток путей объездных

* * *
Я вернулся в тот город, которого нет,
я всего опоздал лишь на пару минут:
я забыл, словно впавший в маразм интернет,
что часы у меня навсегда отстают.

Я брожу по кварталам, как эхо, пустым.
Этот город корёжит меня, словно тиф,
он, как запах помойки, тяжёл и постыл,
я уже не успею себя в нём найти.

Этот город — лишь слепок, всего лишь макет,
я поверил, — такой я упрямый болван, —
что вернусь в этот город, которого нет,
значит, то, что я в нём, это просто обман.

И напрасно сейчас, у всего на краю
сознавать, что я сдал боевые посты.
Значит, время умчалось, а я вот стою
у гробницы своей запоздалой мечты.

* * *
Растёт моя беда, как мозговой полип,
и больше мне теперь нигде не отогреться:
как прежде, колотун, и по ночам болит,
скулит бездомным псом изношенное сердце.

Я тупо обхожу стада могучих льдин,
похожих на дома, но где то время оно?
Дверь дергаю — увы, сегодня ни один
подъезд не впустит внутрь — на страже домофоны.

Кому бы позвонить? Найдётся ли душа,
что может приютить меня с судьбой такою?
Боюсь, что получить могу и по ушам,
и отповедь, что зря кого-то беспокою.

И снова я иду в обшарпанном пальто
в обнимку с январём — иного нету друга,
не ведая судьбы, не зная, что потом,
но лучше и не знать, когда такая вьюга.

СОРТИРОВКА
Он из душного ада возник,
обрекая реальность на снос,
перекрёсток путей объездных,
децибелов, взрывающих ночь.

В этом хоре промышленных фуг
происходит, коверкая сны,
сортировка вагонов и фур
и бессудный расстрел тишины.

Просыпаюсь — дрожит мой альков,
этот воздух — он так нездоров.
И опять — перекличка гудков,
самолётов взлетающих рёв.

И бензиновый вновь перегар,
и кислотного дождика кнут...
Кто бы мне тишину даровал —
ну, хотя бы на пару минут?

А вагоны на стыках гремят
на какой-то предельной черте.
Это ад, это форменный ад,
и не надо свирепых чертей.

И виновен я только один,
было время — парил, как орёл.
Я ведь сам это нагородил,
я ведь сам это всё изобрёл.

А теперь ничему я не рад,
и не важно — жара ли, мороз, —
вновь басит децибеловый ад
поминальною песней колёс.

* * *
В этом городе спеет опять алыча,
и меня посещает неправильный сон,
где закат — он кровав, как топор палача, —
алычовый закат надо мной занесён.

Этот город — мой враг. Он взрезает тайком
мякоть сердца, как в чёрной тельняшке арбуз,
но вся разница в том, но вся разница в том,
что арбуз этот горек, наверно, на вкус.

И морщина судьбы здесь змеёй пролегла:
город тот на форштадтах расставил посты,
он мечту мою ловит с глазами щегла,
но глаза эти выела соль слепоты.

Много прожили мы всухомятку и врозь,
и подумать сейчас можно только с трудом,
что совместно у нас ничего не срослось,
ну а то, что срослось, — это бред и дурдом.

Я бы плюнул, конечно, и даже растёр,
но въедается это, как аэрозоль.
Я в театре абсурда неважный актёр,
потому что свою я не выучил роль.

И какой уже год, и какой уже день
этот город не может простить мне того,
что я города этого серая тень,
только память его, только эхо его.

ХВОСТОВОЙ ВАГОН
Мне повезло, пожалуй, в основном:
я ехал налегке, без барахла,
и мне билет достался в хвостовом
вагоне, что судьба приберегла.

Гудела, словно улей, Кабарда,
ядрёная, как зреющий тузлук,
и был предновогодний кавардак
во всём, включая графики разлук.

Какая спешка! Все дела — бегом.
Сопели, пассажиры, как кроты,
и так мотало хвостовой вагон,
что мне казалось, будто всё, кранты.

Страх пожирал все клетки, как некроз,
но постепенно я к нему привык.
И поезд встал. Конечная. Довёз
меня благополучно хвостовик.

Луна всходила — восковой опал,
и к одинокой клеилась звезде...
В какую непонятку я попал?
Здесь глушь и мрак, и слякотно везде.

Но я сойду с разбитой мостовой
где очередь за водкой и вином,
где я — последний самый, хвостовой,
один в том грязном городе чужом.

Прости, Господь, за то меня прости,
что я такой, что да, виновен я,
что водка не поможет обрести
утраченную ясность бытия.

* * *
Двери рассохлись... Прижмусь щекой. Ты не ждала гостей?
Слышишь, скулит за окном щенком осень беды моей?
Я пережил тот резкий виток, горький судьбы сухарь,
я, как в безводной степи цветок, медленно засыхал.

Я, словно тля в шумящем овсе, счастье извёл под ноль.
Я позабыл, похоже, совсем, что ты была женой.
Видишь, я стал, как папирус, жёлт, запах принёс мышей?..
Я позабыл, для чего пришёл, ты не гони взашей.

Окна твои затянуло льдом в утренней тишине...
Это был вроде наш общий дом, но его больше нет.
Время глотнула серая муть. Нет уже больше сил.
Я ухожу. Ты о том забудь. Я и не приходил.
Страницы: